Текст книги "Сестры из Сен-Круа"

Автор книги: Дайни Костелоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Сестра Магдалина поприветствовала девушек, сообщила, что впереди их ждет много изнурительной работы, и вновь передала их на попечение сестры Сен-Бруно.

Теперь сестра Сен-Бруно убежала куда-то на другой конец здания, а Сара с Молли остались стоять у двери и смотреть вниз, на деревню. Для Молли чепец был делом привычным, зато Сара, пока ждала у двери прибытия раненых, без конца возилась с ним, пытаясь как-то поудобнее пристроить на голове.

– До чего же мешает этот чепец, – пробормотала она, и Молли ответила с улыбкой:

– Привыкнете!

Тьма уже расползалась по холодному осеннему небу, но в сумерках они все же заметили, что по холму вверх неуклюже катит какая-то повозка с подвешенным впереди фонарем, запряженная гигантским тяжеловозом. Повозка подпрыгивала и вихляла на колесах с железными ободьями, что еще усиливало страдания лежавших внутри раненых. Еще несколько таких же повозок показались следом, их колеса скрежетали и грохотали по каменистой дороге, ведущей к воротам монастыря.

Кто-то зажег наружный свет, и несколько фонарей, висевших на крюках вдоль внешней стены, тоже горели, но в их неверном мерцании невозможно было разглядеть ничего дальше падающих от них кругов света. Когда первая повозка подкатила к двери, Сара подошла было к вознице, чтобы поговорить с ним, но тот соскочил со своего сиденья и обошел повозку сзади. Сара застыла в ужасе, когда распахнулась дверь и стало видно, в каком состоянии находятся люди внутри. Еще двое мужчин соскочили с переднего сиденья повозки, подбежали к задней двери и начали поднимать носилки со стонущими солдатами. Когда Сара подошла к ним, в ноздри ей ударил ужасный запах, почти осязаемым облаком плывший от санитарного фургона. Она инстинктивно отшатнулась, и ей пришлось напрячь всю силу воли, чтобы сдержаться: еще немного, и она зажала бы нос и отвернулась, задыхаясь от кашля, не в силах скрыть отвращение. Но это был ее первый день, и она чувствовала на себе взгляды монахинь, ждущих, не проявит ли она каких-то признаков слабости, – хотя в действительности всем было не до нее. Каждая была занята своим делом, и им некогда было интересоваться, хватит ли у англичанок духа для такой работы. Крепко сжимая в руке блокнот и карандаш, Сара подошла к только что показавшимся из фургона носилкам.

– Мне нужно знать его имя, – настойчиво сказала Сара одному из сопровождающих солдат, – и полк.

Тот только головой покачал. По его воспаленным глазам видно было, что он и сам предельно измучен.

– Не знаю, мисс, – устало проговорил он. – Где-то у нас был список, но я не помню, кто из них кто.

Он вернулся к своей работе и вместе с товарищем вытащил из фургона первого раненого с наскоро перевязанной головой. Тот лежал на спине под испачканным запекшейся кровью одеялом. От раненого шел кислый запах – позже Сара узнала, что так пахнет смесь мочи, фекалий, крови и гниющего мяса, – но сейчас это была просто невыносимая вонь, и ей вновь пришлось подавить желание отвернуться и рвотные позывы. Руки раненого вцепились в одеяло, и, казалось, все его тело била крупная дрожь. Когда солдаты ухватили носилки покрепче, собираясь нести их к приготовленным палатам, Сара тронула раненого за судорожно сжатую руку.

– Скажите мне свое имя, – мягко проговорила она. – Скажите, кто вы.

– Ходжсон. Чарли Ходжсон, – пробормотал тот в ответ, и его пальцы вновь вцепились в пропитанное кровью одеяло. – Чарли Ходжсон. Чарли Ходжсон…

Он так и продолжал бормотать свое имя, когда его уносили.

– В третью палату, – скомандовал резкий голос. Лишь раз взглянув на Чарли Ходжсона в свете фонаря, висевшего у нее над головой, сестра Магдалина направила носилки с ним в палату для самых тяжелых пациентов, среди которых, как ожидалось, мало кому суждено было выжить.

Носилки выгружали из фургонов, Молли с Сарой, как могли, записывали имена и другие сведения, всякий раз добавляя к ним номер палаты, который сестра Магдалина называли солдатам с носилками. Но на этом дело не кончилось. Следом за санитарными фургонами на холм потянулась из деревни бесконечная, как казалось, колонна людей. Кто-то с трудом ковылял на самодельных костылях, кто-то опирался на палки или на плечи легко раненых товарищей.

Сара оторопело глядела на них, а они один за другим устало входили в ворота и терпеливо ждали, когда ими займутся.

– Откуда они? – прошептала Сара по-французски сестре Мари-Поль, которая тоже помогала составлять списки.

Послушница пожала плечами.

– Из Альбера, – ответила она. – Их на поезде привозят в Альбер.

Она поспешила на помощь другой сестре, увидев, что раненый, стоявший перед той, рухнул на землю.

– Из Альбера? – недоверчиво повторила Сара, вспомнив, сколько они добирались сюда утром на повозке. – Эти люди шли от самого Альбера пешком?

– Да, – раздался резкий голос у нее за спиной. – И, поверьте, они будут рады, если вы перестанете таращить на них глаза и начнете записывать их имена, чтобы они могли наконец получить помощь.

Вспыхнув от стыда, Сара обернулась и увидела сзади незнакомую монахиню.

– Прошу прощения, – пробормотала она и снова принялась расспрашивать раненых, которые все входили и входили в ворота.

Многие из этих ходячих раненых, хоть и измученные долгой дорогой, держались бодро и устало улыбались в ответ на Сарину приветственную улыбку. Сообщив свои имена и прочие сведения, они усаживались на землю и ждали, когда им скажут, что делать дальше. Откуда-то появилась послушница с огромной супницей, которую она поставила на ступеньку. Разливая суп по тарелкам, она передавала их Молли, а та разносила усталым солдатам, терпеливо сидевшим на земле в ожидании. Ложек не было, но раненые подносили миски ко рту и жадно пили теплый суп – это была их первая горячая пища за много дней.

Когда сведения о последнем раненом были записаны, Сара отложила свой блокнот и тоже принялась помогать с раздачей еды. Она разламывала длинные буханки на куски и выдавала каждому его порцию.

Сестра Сен-Бруно появилась рядом с Молли и сказала:

– Вы нужны нам в палате. Сара может остаться и помочь сестре Мари-Марк с едой.

Удивленная тем, что выбор пал на нее – она ведь сразу сказала, что ничего не понимает в сестринском деле, – Молли вслед за Сариной тетей прошла вокруг здания во двор, а оттуда в одну из палат, где лежали раненые – кто все еще на носилках, кто прямо на полу.

– Нам нужно перевести некоторых выздоравливающих в другую палату, чтобы освободить место, – быстро проговорила сестра Сен-Бруно. – На столе в том конце лежат чистые простыни. Пожалуйста, перестелите койки, когда они освободятся. Можете начать вон с той.

Монахиня указала на последнюю кровать в ряду, возле которой стоял раненый – в пижаме, но уже с вещмешком, куда были сложены его немногочисленные пожитки. В руке у него была палка.

– Куда же они пойдут? – спросила Молли, начиная снимать простыни с кровати.

– В палату в главном здании, – ответила сестра Сен-Бруно. – Мы называем ее палатой для выздоравливающих. Что-то вроде перевалочного пункта – оттуда их потом переведут в лагерь на лугу. – Она окинула взглядом палату и добавила: – Поторапливайтесь, Молли.

Такая работа была для Молли не в новинку. Стоя в ногах кровати, она стягивала и отбрасывала в сторону грязные простыни, а тонкие одеяла складывала ровной стопкой. Затем с привычной легкостью встряхивала в воздухе чистую простыню, чтобы та, расправившись, легла на кровать ровно и гладко, и осталось только аккуратно подоткнуть углы. Поверх нее с таким же взмахом ложилось одеяло. На то, чтобы снять с кровати грязное белье и заново застелить взятыми со стола чистыми простынями, у Молли уходило меньше двух минут. Грязное белье она сбросила в кучу в конце палаты, и одна из послушниц унесла его.

Сестра Сен-Бруно некоторое время одобрительно наблюдала за ней, прежде чем оставить ее одну в полной уверенности, что работа будет выполнена быстро и умело. Что ж, подумала она, от Молли определенно будет толк. В своей племяннице сестра Сен-Бруно пока не была так уверена – время покажет.

Раненые с освободившихся кроватей вслед за сестрой Сен-Бруно исчезли в главной части здания, и их места заняли те, кого только что определили в палату. Многие в изнеможении падали прямо в одежде на чистые постели, только что приготовленные для них Молли, однако их тут же вновь поднимала с коек сестра Элоиза – главная в этой палате.

Оставив скромность и целомудрие за дверью, монахини под руководством сестры Элоизы помогали мужчинам раздеться и по возможности смыть с себя окопную грязь, а также вшей – их постоянных спутников. Часто, чтобы избавиться от заскорузлого зловонного белья, приходилось разрезать его большими ножницами и только потом отрывать от потного грязного тела. По указанию сестры Элоизы Молли стояла то у одной, то у другой койки, держа таз с теплой водой и отводя глаза от обнаженных тел, чтобы хоть в какой-то мере соблюсти приличия и тем самым позволить раненым сохранить остатки достоинства, хотя эти люди в большинстве своем о таких вещах уже не думали. Их уже не смущало, что молодая монахиня и просто молодая женщина обмывает их влажной тряпкой, а затем одевает в чистую пижаму и укладывает на тонкий матрас, застеленный свежим бельем. Изорванные грязные бинты нельзя было сменить до тех пор, пока перегруженные работой врачи не осмотрят каждого. Многим пришлось пережить мучительную боль, когда начали разматывать и с силой отдирать намертво присохшие к ранам окровавленные повязки, под которыми открывалась разлагающаяся плоть, сочащаяся гноем.

Следующие пять часов Молли только и делала, что носила из кухни тазы с горячей водой, сливала грязную воду в канаву во дворе и вновь наполняла тазы из котлов, стоявших на кухонной плите. Три монахини, работавшие в этой палате, методично переходили от койки к койке, пока все раненые не были вымыты, а грязная, кишащая вшами одежда – снята и отправлена в стирку, если ее еще было можно отстирать, или сожжена вместе с грязными бинтами, уже не годными для повторного использования.

Сара, которую оставили во дворе с ходячими ранеными, тем временем закончила раздавать еду и вместе с сестрой Мари-Поль стала ходить от одного солдата к другому с большим кувшином воды и стаканом, чтобы напоить всех по очереди. Когда их начали распределять по палатам, Сара записывала номер палаты напротив каждого имени. Постепенно очередь солдат уменьшалась. Некоторые, несмотря на холод, заснули прямо там, где сидели, не в силах больше бороться со смертельной усталостью.

Было уже раннее утро, когда девушки наконец улеглись спать – после предупреждения сестры Сен-Бруно, что завтра она поднимет их на смену в шесть.

– Всего три часа, – простонала Сара, снимая испачканный передник и измятый чепец, вешая одежду на спинку стула и измученно опускаясь на кровать.

– Что ж, не будем терять ни минуты, – сказала Молли и погасила свет. Обе лежали в темноте, думая о прошедшем дне, но уже через несколько мгновений провалились в глубокий сон – а еще через несколько мгновений сестра Сен-Бруно опять разбудила их: впереди ждал новый день.

Суббота, 9 октября

Прошлую ночь мы почти не спали, потому что прибыла партия раненых, и мы не ложились почти до трех часов ночи! Когда мы уже с шести утра вышли на дежурство, я думала, глаза разлепить не смогу. С утра пришлось переделать кучу дел еще до того, как нас отпустили на кухню позавтракать. Мы с мисс Сарой работаем в разных палатах, поэтому нам было о чем рассказать друг другу. Саре ее палата, кажется, не очень-то по душе – там за главную сестра Бернадетт, та самая, которая прикрикнула на нее вчера вечером. На мое счастье, мне не привыкать заправлять постели и убирать, так что для меня эта работа совсем не трудная, хотя нам не помешала бы новая щетка, да и веник заодно! Некоторые раненые совсем плохи, а другие ничего, веселые такие. Всё расспрашивали, кто я и откуда. Один спросил, не собираюсь ли я стать монахиней, и я ответила, что навряд ли, а он тогда засмеялся и сказал – вот и хорошо, пусть будет побольше красивых девушек, когда они вернутся домой после войны. Когда он это сказал, я не знала, куда глаза девать, а он засмеялся, подмигнул мне и сказал – мол, я и сама должна знать, что я красивая. Я сказала – да ну вас, и мы оба засмеялись, но тут сестра Элоиза, та, что главная в нашей палате, отругала меня за то, что трачу время на болтовню. Хорошо еще, что она толком не понимает по-английски!

10

С шести утра обе девушки вышли на работу в свежих передниках и чепцах, и дежурили, пока им не позволили сделать короткий перерыв на завтрак. Завтрак для тех, кто работал в палатах, подавали на кухне посменно, и к тому времени, когда туда позвали Сару и Молли, обе успели ужасно проголодаться и были рады горячему шоколаду и свежему хлебу с вареньем.

Они по-прежнему работали в разных палатах, поэтому делиться впечатлениями приходилось во время еды. Правило молчания на кухне, очевидно, не действовало: правда, другие монахини, завтракавшие вместе с ними, все равно не разговаривали, но скорее по привычке, чем подчиняясь жесткому требованию. Они, кажется, не возражали против того, что девушки беседуют между собой по-английски.

Сара работала в четвертой палате, под руководством сестры Бернадетт. У нее упало сердце, когда она вышла утром на работу и обнаружила, что сестра Бернадетт и есть та самая монахиня с резким голосом, которая накануне вечером упрекнула ее в бесцельной трате времени.

По-английски сестра Бернадетт не говорила. Она сухо поздоровалась по-французски и тут же велела Саре подмести в палате, а затем хорошенько вымыть пол, для чего ей были выданы старая щетка, карболовое мыло и ведро с холодной водой. Пол был застелен толстым линолеумом, но то и дело покрывался грязными следами от обуви входивших со двора. А в это утро он был еще и в пятнах грязи и крови после вчерашних раненых – эти пятна нужно было оттереть, а чистый пол промыть дезинфицирующим средством. Сара полагала, что готова к тяжелой работе, но дело оказалось гораздо труднее, чем она ожидала, и вскоре ее уже выбранили за медлительность. Вытирать пыль было легче, хотя сестра Бернадетт все время внимательно следила за ней, чтобы убедиться, что она трет тщательно и ничего не пропускает. Затем пришлось носить из кухни тяжелые ведра с горячей водой, чтобы приступить к стирке до того, как раненым начнут раздавать завтрак.

Когда, наконец, Сару отправили завтракать саму, она вошла на кухню, где уже сидела Молли, и тяжело, со стоном опустилась на стул.

– Ох, Молли! – воскликнула она, срывая с головы ненавистный чепец. – Я совсем без сил, а еще ведь и восьми часов нет. Как же я выдержу целый день? – Она грустно взглянула на свои руки, покрасневшие от холодной воды и карболового мыла.

Молли, которая все утро была занята примерно такой же работой, улыбнулась ей и весело сказала:

– Привыкнете!

– Еще нужно будет застелить все кровати, когда вернусь, – простонала Сара. – Я, конечно, умею стелить постель, но далеко не так быстро и аккуратно, как хотелось бы сестре Бернадетт. Она показывает мне, что делать, но сама все время думает, что лучше бы поручила это кому-нибудь другому, порасторопнее. – Она вздохнула. – И беда в том, Молли, что она права! Мне кажется, я не справлюсь с работой в четвертой палате!

– Еще как справитесь, – успокоила ее Молли. – Может, вы и не так быстро все делаете, как другие, но если бы вы не взяли это на себя, кого-то еще пришлось бы отрывать от других дел.

– Возможно.

Сару это, кажется, не убедило, но, когда они уже мыли за собой тарелки и чашки перед тем, как возвращаться в палаты, она постаралась приободриться. «Ради всего святого, это ведь еще только самое первое утро первого дня, – решительно сказала она себе. – Нельзя так сразу сдаваться, да и Молли как-то справляется же». Когда Сара спросила Молли, каково ей приходится в первой палате, та ответила:

– Ничего. Сестра Элоиза немного говорит по-английски, а если что, мы с ней, кажется, и жестами неплохо объясняемся. Почти всегда можно понять, чего от меня хотят. Да и сестра Мари-Поль рядом, уж вдвоем-то они мне как-нибудь растолкуют, что к чему.

Девушки вышли из кухни и направились в свои палаты, чтобы следующая смена монахинь могла пойти позавтракать. Когда они расставались во дворе, Молли озорно улыбнулась Саре и сказала:

– Что до уборки постелей – я могу вам показать, как надо, а вы потом в нашей комнате потренируетесь. – Она хихикнула и добавила: – Можете убирать мою постель каждое утро, пока не научитесь делать это так же быстро, как я!

Обе девушки засмеялись, и Сара, все еще улыбаясь, вернулась в четвертую палату, чтобы предстать перед орлиным взором сестры Бернадетт.

До конца утра она убирала кровати, перекатывала тележки, раздавала еду, собирала мусор и мыла пепельницы, которые, казалось, тут же снова наполнялись сами собой.

Утром старшая сестра Магдалина делала обход: Сара и Молли вскоре узнали, что таков постоянный распорядок дня. Она входила в палату стремительным шагом, и монахини немедленно прекращали все свои занятия и молча застывали на месте, пока она проводила осмотр. Иногда она задавала какой-нибудь вопрос, на который отвечала заведующая палатой, иногда отчитывала кого-то за ошибку или небрежность.

Вскоре Молли с Сарой приучились следить за тем, чтобы все было в порядке. Достаточно было оставить какое-нибудь одно одеяло неаккуратно заправленным, пропустить одну соринку на полу – и виновная немедленно ощущала на себе остроту языка сестры Магдалины.

С пациентами сестра разговаривала редко, поскольку английским не владела, а по-французски среди них говорили немногие, но они строили гримасы у нее за спиной и сочувственно улыбались Саре или Молли, когда ее язвительные замечания доставались им.

Врачебный обход проходил в куда более непринужденной обстановке, хотя раненые встречали докторов со смесью надежды и страха. Лечением пациентов занимались французский хирург доктор Жерго и два военных медика из лагеря для выздоравливающих: майор Джексон и капитан Дейл. Именно они решали, кого отправить на лечение домой в Англию, кто слишком слаб для такого путешествия, а кто может дождаться полного выздоровления здесь и возвращаться в строй. Врачи тихо переходили от койки к койке в сопровождении старшей сестры, осматривали раны, назначали лечение и перевязки, и раненые не сводили с них глаз в отчаянной надежде, что их отправят домой. Сара видела, как гаснет эта надежда в глазах тех, кого переводят в палату выздоравливающих, а потом в лагерь, и какое облегчение отражается на лицах тех, кто слышит: «Блайти» – на армейском жаргоне это означало отправку в Англию.

Большую часть времени Сара была занята самой черной работой, какая только находилась в палате, но иногда ей поручали кормить раненых, которые не могли есть сами. Один из них, молодой рядовой-шотландец, полностью потерял правую руку – от нее осталась только культя, торчащая из плеча. Левая рука тоже заканчивалась перевязанной культей на запястье – кисть отстрелил немецкий пулеметчик. Сара видела, что раненый страдает от сильных болей и устал от мучительных перевязок. Она села у его кровати с тарелкой супа и стала кормить его с ложки. На перевязанный обрубок и пустой рукав пижамы она старалась не смотреть, но рядовой Иэн Макдональд был не из тех, кто любит, чтобы его жалели, или сам упивается жалостью к себе. Он сумел заставить себя усмехнуться и сказал:

– Хорошо, что я левша, да? Вот вернусь домой, там мне новую руку соорудят – хорошую, крепкую. – Он подмигнул ей и мягко добавил: – А все-таки жалко немного. Разве заставишь такую красивую девушку, как вы, например, сидеть у моей постели, когда я уже сам смогу есть!

Сару его мужество одновременно тронуло и опечалило, но в последующие дни и недели ей пришлось видеть проявления такого мужества еще не раз. Многие проходившие через госпитальные палаты были похожи на рядового Макдональда: они так же храбро и стойко переносили ранения и так же вздыхали с облегчением, слыша «Блайти» и ожидая отправки домой. Для них война, к счастью, закончилась, хотя тяготы новой гражданской жизни еще ждали впереди.

Даже спустя много лет после того, как рядового Макдональда отправили домой, в Англию, у Сары все еще звучал в ушах его чуть насмешливый голос: идя к фургону, который должен был отвезти его в Альбер, он сказал:

– Еду продолжать род. Наверняка какая-нибудь бедняжка уже настолько отчаялась, что ей сгодится и калека безрукий.

В его тоне по-прежнему не чувствовалось жалости к себе – лишь констатация факта, а в улыбке, сопровождавшей эти слова, – легкая насмешка с оттенком горечи. Сара взяла бы его за руки, но рук не было, и тогда, повинуясь внезапному порыву, она потянулась к нему и поцеловала в щеку. Он, кажется, опешил, но тут же на его лице появилась улыбка – на этот раз искренняя, от которой у него сразу засветились глаза, и он сделался словно бы даже моложе своих девятнадцати лет.

– Если она не увидит в вас ничего, кроме ампутированных рук, грош ей цена, – сказала Сара. – Удачи вам, рядовой Макдональд.

Этот эмоциональный порыв стоил ей грандиозного разноса от сестры Бернадетт: та увидела эту сцену через окно палаты и вылетела во двор в развевающейся рясе, с мотающимися над ушами крыльями головного убора.

– Мадемуазель Херст! Вы не должны допускать личных отношений с ранеными! – возмущенно заявила она. – Жестоко с вашей стороны подавать им ложные надежды, это решительно не comme il faut^[7].

– Надежды? – осмелилась возразить Сара. – Я всего лишь попрощалась и пожелала удачи. У меня ведь не было возможности пожать ему руку, правда? – неосторожно добавила она.

Это была ошибка. Сестра Бернадетт вскинулась в негодовании, лицо ее покрылось пятнами гнева.

– Не смейте дерзить, юная леди. Здесь вы будете подчиняться своему начальству, и, если кому-то придется сделать вам замечание, вы будете слушать молча и делать выводы из того, что вам говорят. Вам ясно?

Она сверлила Сару стальным взглядом, и у той хватило соображения ответить коротко:

– Да, сестра.

– Надеюсь, – сказала монахиня. – А теперь – в судомойне вас ждет стопка ночных горшков, их нужно вымыть. Будьте добры покончить с ними до того, как пойдете обедать. Они понадобятся нам перед дневными обходами.

Сара знала, что и после полуденной трапезы она вполне успела бы сделать эту работу (отвратительную ей, о чем прекрасно была осведомлена сестра Бернадетт), однако спорить не стала. Она уже убедилась на горьком опыте, что споры с сестрой Бернадетт не приведут ни к чему, кроме еще более неприятных поручений. Сестра Бернадетт, по мнению Сары, крайне не одобряла само ее присутствие здесь и никогда не упускала случая найти недостатки в ее работе. Сара готова была выполнять самую грязную работу в палате, чтобы освободить от нее других монахинь – опытных сестер милосердия, которые благодаря этому могли посвятить себя уходу за ранеными, – но ей совсем не нравилось то, как отдаются здесь подобные распоряжения. Она принялась за мытье ненавистных горшков, но о рядовом Макдональде не забыла. Это был ее первый пациент, первый человек, которому она помогла по-настоящему, и еще долго после его отъезда она продолжала поминать его имя в молитвах.

Постепенно они с Молли привыкли к распорядку жизни в Сен-Круа. Их редкие свободные часы не всегда совпадали, но когда такое случалось, мать-настоятельница позволяла девушкам сходить в деревню, на почту и в деревенскую лавочку – при условии, что они все время будут вдвоем. Иногда они заходили в палаточный лагерь – посмотреть, как идут дела у их бывших пациентов, и, хотя это им наверняка запретили бы, если бы кто-нибудь узнал, время от времени съедали по кусочку пирога и выпивали по бокалу вина в маленьком деревенском кафе мадам Жюльетты.

Кафе мадам Жюльетты располагалось прямо в гостиной ее маленького домика: там разместили несколько дополнительных столиков, которые выставляли наружу, когда позволяла погода. В первый раз девушки заглянули туда, ища, где бы купить пирог или печенье, чтобы как-то разнообразить довольно скудный монастырский рацион. Не то чтобы они когда-нибудь оставались по-настоящему голодными – еды, подаваемой в трапезной, хватало с избытком, но она была в высшей степени скучной и незамысловатой: рагу или запеканки с овощами и маленькими кусочками мяса, плавающими в серой подливке, а по пятницам неизвестного вида рыба, тоже какая-то серая. И Молли, и Сара вскоре ощутили, что им постоянно хочется сладкого. А перед заведением мадам Жюльетты висела вывеска, обещающая пиво, вино и gateaux – пирожные.

Обрадованные девушки тут же вошли в открытую дверь и оказались в кафе. Там уже сидели несколько человек, но мадам Жюльетта торопливо подбежала к вошедшим с несколько настороженным и неодобрительным видом, чтобы спросить, что им здесь нужно.

Сара объяснила, что они хотят съесть по пирожному, и мадам Жюльетта, уловив иностранный акцент, немного успокоилась.

– Так вы англичанки, – сказала она так, будто это все объясняло. – Вы те самые юные леди, что работают в монастыре, да?

Сара подтвердила, что это они, и снова спросила, нельзя ли им купить по пирожному.

– Конечно, – сказала мадам. – Присаживайтесь, пожалуйста, за этот столик.

Она указала на маленький круглый столик, втиснутый в угол у окна, откуда было хорошо видно и остальную часть комнаты, и двор снаружи. Мадам принесла какое-то плоское овсяное печенье и банку меда, чтобы намазывать сверху. Девушки пришли в восторг. Именно то, что им нужно – и сытно, и сладко!

– А чай у вас есть? – решилась спросить Сара, хотя и полагала, что это весьма маловероятно. – И даже если есть, – шепнула она Молли, когда чай все же пообещали принести, – его наверняка пить невозможно!

Мадам Жюльетта подала чай. Он оказался примерно таким, как Сара и опасалась, но они все-таки сумели влить в себя по чашечке, чтобы не обижать хозяйку. Зато в придачу она принесла еще и графин с вином.

– Вы наверняка устали от работы в госпитале, – сказала она. – Освежитесь.

Чтобы доставить ей удовольствие, они выпили по глотку из стаканов, которые она для них наполнила, и оказалось, что вино довольно приятное, хоть и не похоже ни на одно из тех, какие Саре случалось пить раньше. Молли же никогда не пробовала вина, так что для нее это было и вовсе в новинку. Боясь, как бы не ударило в голову, она лишь чуть-чуть пригубила из стакана, но когда привыкла к вкусу, то обнаружила, что оно ей даже нравится.

В хорошую погоду они гуляли вдоль реки, протекавшей через деревню, и по заливным лугам, на которых еще паслись кое-где коровы, а гибкие ивы клонились к самому берегу. Девушки подолгу сидели на осеннем солнышке, радуясь, что их не окружают стены палат, а в воздухе не висит запах дезинфекции, и смотрели, как плавно течет мимо бурая вода. Иногда приносили с собой свои gateaux и устраивали пикник. Однажды они набрели на старый каменный сарай, и когда стало понемногу холодать, а земля сделалась твердой и холодной, они забирались в этот сарай и грызли там свое печенье среди тюков сена. Наконец наступил ноябрь, гулять подолгу стало слишком холодно, и после короткой прогулки по берегу они обычно возвращались в уютную духоту кафе – за овсяным печеньем с медом.

Ни одна из девушек не считала нужным упоминать об этих визитах в разговорах с сестрами. Они позволяли монахиням оставаться в убеждении, что прогуливаются просто для моциона – странная причуда этих les Anglais^[8], – и, поскольку они совсем не хотели, чтобы им запретили покидать монастырь, оставалось только надеяться, что ни одно словцо об их пристрастии к заведению мадам Жюльетты не просочится в монастырь из деревни. Особенно это было важно для Молли: атмосфера в монастыре казалась ей почти удушающей. За работой задумываться было некогда, но стоило ей выйти из палаты в трапезную или в свою комнату, как она чувствовала, что стены давят на нее. Хотелось выбежать за дверь и набрать жадными глотками полные легкие свежего воздуха, чтобы не задохнуться.

Сара изредка ходила на мессу в монастырскую церковь. Знакомые слова службы успокаивали ее после тяжелой работы и столкновений с суровой правдой жизни. Мягкий золотистый свет и аромат благовоний смиряли гнев, вызванный такими громадными и бессмысленными человеческими потерями, и отчаяние от собственной неспособности что-то с этим поделать.

А вот Молли, вопреки осторожным предположениям сестры Мари-Поль, что она, возможно, тоже захочет ходить на службы, упорно отказывалась посещать церковь. Она просто читала молитву перед сном у постели, как привыкла. Так было, пока она не начала беседовать с Робертом Кингстоном. Это был англиканский священник, назначенный в лагерь для выздоравливающих, который почти каждый день приходил в монастырский госпиталь навещать раненых. Этот жизнерадостный молодой человек посвящал пациентам госпиталя много времени и всеми силами старался поднять им настроение: он был твердо убежден, что обретенная сила духа поможет им восстановить и физическое здоровье.

Подход у него был весьма практический. Он шутил с ранеными, помогал им писать письма, приносил сигареты, бумагу и шоколад, которые ему регулярно присылали родные из Англии. Иногда он молился вместе с ними, иногда сидел и молча слушал, как они говорят о своих семьях, о доме, и, увы, часто ему приходилось сидеть у постели, когда кто-то из них уходил от смертных мук в вечный покой. Он же сопровождал усопших на все разрастающееся кладбище за лагерем, где их хоронили под новыми белыми деревянными крестами рядом с уже лежащими там товарищами.

Монахини держались с ним отстраненно-вежливо, в особенности сестра Мари-Поль: религиозное рвение недавней послушницы не позволяло ей даже мысленно ставить его на один уровень с отцом Гастоном, посещавшим раненых французов. Но они видели, что многим умирающим он приносит утешение, и принимали его хоть и настороженно, но сравнительно приветливо.

Молли всегда радовалась его появлению и вскоре, поборов первоначальную застенчивость, привыкла весело болтать с ним всякий раз, когда он заходил в ее палату. Однажды он упомянул о церкви, которую устроил в лагере, – это была простая палатка, каждое воскресенье превращавшаяся в маленький храм. Священник предложил Молли прийти в лагерь как-нибудь в воскресенье и посетить службу.

– Они бывают каждое воскресенье утром и вечером, – сказал он. – Будем рады, если вы сможете прийти и присоединиться к нам.

Молли заколебалась.

– Я должна спросить у матери-настоятельницы, – сказала она. – Не знаю, позволит ли она мне ходить туда одной.