Текст книги "Сестры из Сен-Круа"
Автор книги: Дайни Костелоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
– Стойте здесь, – сказал он, указывая на пустое место позади стола. Том встал туда, а Хилл уселся на стул, положив свои бумаги на стол рядом. В задней части комнаты сидели те двое патрульных, что его арестовали, и майор Джайлз.
Солнце светило сквозь высокие окна над главным столом, и, ожидая появления трибунала, Том поймал себя на том, что наблюдает за пылинками, танцующими в солнечных лучах. Вот так же они танцевали летним утром в окнах столовой лондонского приюта. Перед глазами у Тома вдруг, словно наяву, встала эта самая викторианская столовая с исцарапанными панелями и выщербленными столами, и это видение было таким ярким, что маленький зал суда, выкрашенный в холодный, больничный белый цвет, показался каким-то нереальным. Только сосредоточившись на беззаботном танце пылинок в лучах света, Том сумел удержаться и не броситься к двери, чтобы увидеть за ней настоящий мир.
Дверь распахнулась, офицеры, члены трибунала, вошли и сели за стол. Их сопровождали еще двое военных полицейских, которые заняли свои позиции по обе стороны двери.
Полковник Бриджер назвал свое имя, а затем имена офицеров, сидящих по обе стороны от него. Прокурор назвал себя майором Пилтоном, а затем лейтенант Хилл тоже нерешительным голосом представился и сказал, что присутствует здесь как «друг заключенного».
– Арестованный, шаг вперед. Назовите свое имя, звание и номер.
Том назвал, и тогда полковник снова повернулся к майору Пилтону.
– Огласите преступления, в которых обвиняется этот человек, – приказал он.
Прокурор встал.
– Рядовой номер 8523241 Томас Картер из первого батальона Белширского полка легкой пехоты обвиняется по двум следующим пунктам:
Первое. В том, что в ночь на 1 июля 1916 года, находясь на действительной службе, он самовольно оставил расположение своей части на линии фронта возле деревни Бомон-Амель и отсутствовал, пока не был обнаружен в окрестностях города Альбер утром 3 июля.
Второе. В том, что в ночь на 1 июля 1916 года, находясь на действительной службе, он дезертировал со службы Его Величеству.
– Виновен или невиновен? – требовательно вопросил полковник, глядя на Тома.
– Невиновен, сэр, – сказал Том. Он сумел выговорить это ровным голосом, но внутри у него все кипело, и руки приходилось крепко держать по швам, чтобы не дрожали.
– Продолжайте, майор, – приказал полковник.
– Рядовой Томас Картер входил в состав подразделения, которое 1 июля участвовало в атаке 29-й дивизии на линию врага у Бомон-Амеля. Он шел в атаку со своим батальоном через нейтральную полосу и, как видели другие, двигался в цепи вместе с остальными своими товарищами. В ходе продвижения атакующих сил он исчез, и больше его никто не видел. В следующий раз его видели на перевязочном пункте в окопах группы обеспечения, когда он сопровождал рядового Джона Джерарда, возницу санитарного фургона, и вместе с ним пригнал этот фургон с линии фронта в полевой лазарет в Эбекуре. Там он обедал вместе с Джерардом, а затем, пока Джерард был в уборной, снова исчез. Он не вернулся на передовую с Джерардом, который разыскивал его перед отъездом и, так и не сумев найти, вернулся на перевязочный пункт один.
Ни один офицер не направлял его к санитарным фургонам, у него не было приказа сопровождать Джерарда к полевому лазарету. Когда Картер появился рядом с санитарным фургоном, готовившимся к отъезду, Джерард, по его словам, спросил, не прислали ли его на смену Хендерсону. – Майор взглянул на полковника и пояснил: – Хендерсон, помощник Джерарда, был ранен в плечо во время их последней поездки. Обвиняемый подтвердил, что его прислали на смену. Джерард поверил ему, и Картер сел вместе с ним в санитарный фургон. Когда Джерард доложил об этом своему офицеру, капитану Хиксу, он узнал, что никто этого человека в помощь ему не послал, и в дальнейшем он ездил в паре с другим солдатом, заменившим раненого Хендерсона.
Лейтенант Хилл поднялся на ноги и осторожно спросил:
– Позвольте спросить, сэр, будет ли этот рядовой Джерард выступать в качестве свидетеля?
Полковник Бриджер, видимо, раздраженный тем, что его прервали, отрезал:
– Ваш черед задавать вопросы придет позже, лейтенант.
Однако майор Пилтон сказал:
– Нет, лейтенант. Джерарда не могут отпустить в суд, его работа, как вы понимаете, сейчас особенно важна. У него взяли показания. – Майор вновь взглянул в свои бумаги. – С того момента, как обвиняемый покинул полевой лазарет в Эбекуре, и до тех пор, когда он был обнаружен офицерами, произведшими арест, он отсутствовал самовольно и не предпринимал попыток явиться на службу куда бы то ни было.
– Вызовите свидетелей, майор, – сказал полковник Бриджер.
Вызвали двух патрульных из комендатуры, и оба они по отдельности изложили одну и ту же версию событий. Они патрулировали территорию в окрестностях Альбера и обнаружили рядового Картера, прячущегося в сарае.
Запросив разрешение на перекрестный допрос, лейтенант Хилл спросил сержанта Такера:
– Что навело вас на мысль, что рядовой Картер прячется?
– Здравый смысл, – ответил Такер. – Мы такое уже не раз видели. Малый уходит самовольно и пробирается украдкой по фермам, пытается раздобыть еды у французов.
– Рядовой Картер был на ферме?
– Нет, сэр, в заброшенном сарае… чтобы его не увидели, сэр.
– Кто не увидел? – спросил Хилл, но прежде, чем Такер успел ответить, полковник Бриджер резко сказал:
– Полагаю, сержант уже ответил на ваш вопрос, лейтенант. Он сказал, что этот человек скрывался от военных.
– Простите, сэр, – храбро возразил лейтенант Хилл, – мне кажется, он этого в точности не говорил.
– Но подразумевал, – сказал полковник. – У вас есть еще вопросы к этому человеку? – По его тону было ясно, что вопросов быть не должно, но лейтенант Хилл сказал:
– Да, сэр. Благодарю вас, сэр. – Он вновь повернулся к Такеру. – Обвиняемый пытался бежать, когда увидел вас?
– Нет, сэр. Он, кажется, совсем вымотан был. Еле на ногах держался.
Следующим свидетелем был майор Джайлз, который кратко описал их разговор с Томом, когда того привели.
– Вы поверили в его рассказ? – осведомился майор Пилтон.
– Нет, не поверил, – ответил Джайлз.
– И вы арестовали его до выяснения?
– Да.
– И что же выяснилось в результате? – спросил прокурор.
– Он сказал, что командир его роты, капитан Фредерик Херст, предоставил ему отпуск на сорок восемь часов по семейной надобности.
– А капитан Херст это подтверждает?
– Нет. К сожалению, капитан Херст был убит первого июля, когда вел своих людей в бой.
– Вы не нашли никого, кто мог бы подтвердить существование этого… пропуска? – Последнее слово он произнес так, будто от него у него остался неприятный привкус во рту.
– Нет, сэр. Хотя надо сказать, что из роты капитана Херста очень мало кто выжил. Те, что благополучно вернулись в строй, переведены в другие подразделения.
– Значит, слова обвиняемого подтвердить некому?
– Нет, сэр.
Офицеры за столом старательно вели записи. Полковник Бриджер, кажется, и вовсе записывал все дословно, и то и дело просил майора Пилтона подождать, пока он пишет.
Когда наконец настал черед лейтенанта Хилла задавать вопросы майору Джайлзу, он спросил:
– Предпринимал ли кто-нибудь попытки связаться с теми, кто остался в живых из батальона рядового Картера?
– При нынешнем положении дел очень сложно установить местонахождение людей, – уклончиво ответил майор.
– В таком случае никто не может подтвердить, что капитан Херст не разрешал обвиняемому отправиться в Альбер сразу после наступления.
– Это настолько маловероятно, что почти невозможно, – ответил майор Джайлз. – Идет крупнейшее наступление за всю войну. Ни один офицер в такое время не станет раздавать отпуска ни по семейной надобности, ни по какой-то еще.
Лейтенант Хилл понимал, что больше он ничего не добьется, и остро чувствовал, с каким отвращением смотрит на него полковник.
– Обвиняемый утверждает, что он доставил раненого Джимми Кардла в расположение неизвестной ему части. Вам удалось найти этого Кардла?
– Он вскоре после этого умер от ран.
– А тот офицер в окопе, который дал Картеру рубашку и гимнастерку взамен той, которую он оставил на раненом Сэме Гордоне?
– Нам не удалось найти ни одного офицера, который вспомнил бы что-то подобное.
– Возможно, – предположил лейтенант Хилл, – этот офицер тоже был убит.
– Это не более чем предположение, – перебил его полковник Бриджер. – Есть у вас еще вопросы?
Лейтенант Хилл видел, что дальнейшие расспросы принесут больше вреда, чем пользы, поэтому сказал:
– Нет, сэр. Я хотел бы, чтобы арестованный сам дал показания.
Тома привели к присяге, а затем лейтенант Хилл попросил его своими словами рассказать о том, что произошло. Повторяя свой рассказ, Том заметил, что полковник перестал записывать и сидит, откинувшись на спинку стула и глядя на него холодными серыми глазами.
Наконец майор Пилтон прервал Тома и сказал будничным тоном:
– Вы говорите, что этот пропуск не вступил в силу немедленно? Ваш отпуск начался не сразу?
– Нет, сэр, – сказал Том. – Капитан Херст сказал, что я не могу уйти до конца наступления. Сказал, что не знает, когда оно будет, но очень скоро. Сказал, что, когда все закончится, меня отпустят на сорок восемь часов… чтобы я мог жениться. – Это звучало неубедительно даже для его собственных ушей, но Том продолжал: – Я сам приютский, сэр. Никогда не знал своих родителей. Я не хотел, чтобы мой ребенок рос без моей фамилии, не хотел оставлять его без защиты. Мы с Молли так или иначе собирались пожениться, но я хотел, чтобы мы поженились до того, как Молли уедет домой.
– Итак, – майор Пилтон пропустил все слова Тома мимо ушей, – значит, ваш пропуск не должен был вступить в силу до окончания наступления.
– Нет, сэр.
– А ведь оно еще не закончилось, Картер. Наступление все еще продолжается с того утра, когда вы поднялись в атаку из окопов.
– Лейтенант Херст поставил дату – восьмое июля, сэр.
– И почему же именно восьмое? – спросил прокурор.
– Потому что он думал, что к тому времени сражение закончится, сэр. Он думал, мы перейдем через немецкие рубежи и хорошенько окопаемся, и тогда он сможет отпустить меня на пару дней, сэр.
Слишком многие верили в это – и, как оказалось, чудовищно заблуждались. Разумеется, мысль об этом была совсем не радостной для майора, а потому он проигнорировал ответ Тома и переспросил:
– Так эта дата стояла на пропуске?
– Да, сэр. Восьмое июля, сэр.
– Насколько нам известно, вас арестовали утром третьего июля. – Он выдержал паузу, а затем негромко договорил: – Ваш отпуск, если он у вас был, должен был начаться, по вашему собственному признанию, только с восьмого июля. Таким образом, из ваших же слов следует, что вы отсутствовали самовольно. Вы бросили своих товарищей и предали своего короля, находясь на действительной службе.
После его слов последовало долгое молчание, а затем он сел.
Лейтенант Хилл остался сидеть. Он понимал, что больше ничего не в силах сделать.
Полковник Бриджер поднялся.
– Суд удаляется на совещание и обсуждение приговора.
Все стояли навытяжку, пока трибунал выходил из зала.
– Ждать здесь, Картер, – приказал майор Пилтон, а затем, отдав распоряжение двум военным полицейским, стоявшим по обе стороны двери, охранять арестованного, вышел из комнаты в сопровождении майора Джайлза.
Лейтенант Хилл посмотрел на Тома.
– Я сделал для вас все, что мог, Картер, но думаю, что вы только что подписали себе приговор.
– Что теперь будет? – испуганно спросил Том.
– Сейчас они решают, виновны вы или нет. Если нет, вас тут же освободят из-под стражи и вернут в полк. Если же вас признают виновным, то они захотят узнать побольше о вас и о вашей репутации.
Хилл поднялся на ноги и вышел вслед за двумя другими офицерами. Ему была не по душе обязанность, которую он вынужден был исполнять, он чувствовал, что выполнил ее не слишком хорошо, и досадовал на то, что ему вообще пришлось этим заниматься.
Только через полчаса офицеры вернулись в зал суда. Том все это время просидел, сгорбившись, на стуле, пока один охранник стоял у раскрытого окна, а другой – у двери. Когда офицеры вернулись, сержант Такер хрипло выкрикнул:
– Арестованный, встать!
Том вскочил и встал навытяжку, два майора и лейтенант Хилл заняли свои места, а за ними почти сразу же расселись члены трибунала.
Когда все сидели на своих местах, полковник Бриджер обвел зал медленным взглядом и проговорил:
– Рядовой Картер, мы со всем вниманием выслушали доказательства по этому прискорбному делу – как против вас, так и в вашу защиту. Однако сейчас суд не может огласить свой вердикт. – Он взглянул на майора Пилтона. – Что известно об этом человеке, майор? Есть у нас какие-то сведения от его командира?
– Полковник Джонсон не смог присутствовать на заседании, сэр, однако он передал свои показания для оглашения в суде. – Майор взял со стола лист бумаги и прочитал: – «Рядовой Томас Картер ушел в армию добровольцем в октябре 1914 года и служил в роте D этого батальона с тех пор, как был отправлен в нее в мае 1915 года. Он пользовался доверием, его несколько раз вводили в состав диверсионной группы, полагаясь на его храбрость и надежность. Однажды во время такого рейда он вынес с поля боя раненого товарища, хотя и сам тоже был ранен. Его не отправили домой, но он какое-то время пробыл в госпитале здесь, во Франции. Как только его вновь признали годным, он с готовностью вернулся в свой батальон и продолжил службу. В марте ему был предоставлен краткосрочный отпуск на семьдесят два часа, из которого он вернулся своевременно. Я не имел дела лично с рядовым Картером, но этот отчет основываю как на сведениях из его послужного списка, так и на словах офицеров, с которыми он служил. К сожалению, почти все офицеры и унтер-офицеры, особенно близко знавшие его, погибли в недавнем бою, и поэтому о нем не удалось получить никаких сведений из первых рук. Рядовой Картер, судя по всему, всегда был храбрым и преданным солдатом. Для меня было большим потрясением услышать о том, что против него выдвинуты такие серьезные обвинения». Подпись: Джеймс Джонсон, подполковник. Первый батальон Белширского полка легкой пехоты.
– Имеются ли еще какие-нибудь сведения о репутации этого человека? – спросил полковник Бриджер.
– Нет, сэр.
– Лейтенант Хилл, можете ли вы еще что-нибудь сказать в защиту арестованного?
Молодой офицер встал и нервно откашлялся:
– Я хочу сказать только то, сэр, что этот похвальный отзыв подполковника Джонсона, очевидно, подтверждает кое-что из сказанного обвиняемым, сэр. Он, сам раненный во время службы королю, вытащил по меньшей мере одного, а по его словам – двоих раненых из нейтральной зоны. Он не трус, сэр, он никогда раньше не уклонялся от своего долга. Я предполагаю, сэр, что в этот раз он совершил проступок не намеренно, а вследствие заблуждения, что у него имеется сорокавосьмичасовой отпуск для поездки в Альбер, отпуск, который был ему предоставлен даже в это тяжелейшее время, отпуск по семейной надобности, поскольку такая надобность действительно возникла. Рядовой Картер не имел намерения скрываться, сэр. Женившись на своей невесте, он немедленно вернулся бы в свою часть. Я прошу вас, сэр, принять все это во внимание при вынесении приговора, сэр.
Лейтенант Хилл снова сел, и полковник Бриджер повернулся к Тому.
– Итак, Картер, вам есть что сказать в свою защиту?
Том сказал:
– Да, сэр, позвольте, пожалуйста, сэр. – Он глубоко вздохнул. Он понимал: раз не объявили о его невиновности – значит, его признали виновным, но, очевидно, приговор еще не вынесен. – Все, что я вам рассказал, правда. Если вы должны признать меня виновным, сэр, то прошу вас признать меня виновным в самовольной отлучке. Я не дезертировал, сэр. – Том говорил искренне, горячо, не сводя глаз с полковника. – Я бы никогда не бросил своих товарищей. Я бы никогда не предал своего короля. Я записался добровольцем при первой возможности, чтобы внести свою лепту, как говорится, и я бы никогда не отступил от своего долга, сэр, пока война не закончится. Я спас моего друга Гарри, но он умер. Я вынес из боя Джимми Кардла, но он умер. Я должен хотя бы отплатить за них немцам, сэр. Я не дезертировал.
Полковник бесстрастно выслушал эту пылкую речь и сказал:
– Слушание в открытом судебном заседании прекращено.
Тома отвели обратно в ту же камеру, где его держали раньше, и лейтенант Хилл снова пришел навестить его.
– К сожалению, вас признали виновным, – сказал он. – Надеюсь, то, что сказал о вас ваш командующий, повлияет на решение в вашу пользу. Вы останетесь здесь, пока приговор не будет вынесен и утвержден.
Том смотрел на него широко раскрытыми испуганными глазами.
– Меня расстреляют? – спросил он.
– Я не знаю, Картер, – ответил лейтенант.
Прошло еще десять дней, прежде чем Том услышал приговор суда. Они протекали точно так же, как и дни в ожидании трибунала. Том думал о Молли, без конца гадая, где она и что с ней. Он уже три недели не получал от нее вестей и отчаянно желал узнать хоть что-нибудь. «Должно быть, уехала домой, в Англию», – решил Том. Его письмо отправится вслед за ней: Сара его перешлет. Она ведь наверняка напишет ему при первой возможности? Каждый день он с надеждой ждал почту и каждый день разочаровывался. Он сам написал Молли еще одно письмо, но почти ничего не рассказывал о том, в каком тяжелом положении оказался. Ни к чему было волновать ее раньше времени, поэтому он написал только о том, как сильно любит ее, и о том, какой замечательной семьей они заживут после войны – он, она и ребенок. Он ничего не знал о ходе сражений и все еще не мог отойти от шока последнего наступления. До него доносился грохот орудий, бьющих по дальним целям, но он ничего не знал ни о победах, ни о потерях, которые несли сражающиеся на этой земле от разрывающихся снарядов и яростной шрапнели.
Военные полицейские, охранявшие его, были молчаливы и в ответ на его вопросы обычно только хмыкали. Только сержант Такер был несколько откровеннее.
– Там ад, – сказал он, – и мы ни на шаг не продвинулись вперед.
Наконец однажды днем Такер пришел с ведром теплой воды. Он сказал:
– Вот тебе горячая вода, Картер, отскребайся. Тебя вызывают в штаб.
С замершим от страха сердцем Том тщательно умылся и побрился. Если его ведут в штаб – значит, пришло время оглашения приговора. Его привели на виллу и оставили ждать в том же зале, где проходил военный трибунал. Как и в прошлый раз, два военных полицейских ждали вместе с ним, пока наконец не открылась дверь и не вошел адъютант, майор Роулинз, а за ним капитан медицинской службы и молодой батальонный капеллан в высоком воротничке на форменном кителе.
Том встал навытяжку, и адъютант оглядел его с головы до ног. Майор был красив несколько грубоватой красотой, хотя лицо у него было бледное и изможденное, с широко расставленными шоколадно-карими глазами, обрамленное коротко остриженными темными волосами. Сейчас эти шоколадные глаза пристально смотрели на Тома.
– Рядовой номер 8523241 Томас Картер, я должен сообщить вам, что военный трибунал, созванный для слушания дела о вашем дезертирстве, выслушал все доказательства и признал вас виновным по предъявленным обвинениям. Дезертирство – гнусное преступление: тем, кого вы бросили в трудный момент, пришлось сражаться за себя и за вас. Вот приговор суда: вас выведут перед взводом ваших товарищей и расстреляют. Этот приговор рассмотрен офицерами всех чинов и, наконец, утвержден самим главнокомандующим. Смягчающие обстоятельства были рассмотрены, но среди них не найдено ни одного, достаточного для замены приговора. От имени всего первого батальона Белширского полка могу сказать: нам стыдно, что один из нас предал своих друзей, свой полк и своего короля. Приговор будет приведен в исполнение завтра утром, на рассвете.
Том почувствовал, как силы оставляют его, вытекают, будто вода сквозь дуршлаг. Голова закружилась, колени стали слабыми, как желе. Он смотрел на бледное морщинистое лицо и знал, что в его собственном не осталось ни кровинки. Он ухватился за спинку стула, стоявшего позади, и только так сумел удержаться на ногах.
– Ночь вы проведете здесь. Если вам нужен падре, лейтенант Смолли останется с вами.
Том обрел голос и хрипло сказал:
– Полковник написал в своем отчете, что я был верным и храбрым солдатом, сэр. Это что, ничего не значит?
– Это значит – очень жаль, что после всего этого вы стали дезертиром и бросили своих товарищей в беде, Картер, – ответил адъютант и, еще раз пронзив его взглядом, развернулся на каблуках и вышел из комнаты.
Капитан медицинской службы хрипло сказал:
– Вам лучше сесть, Картер.
Том рухнул на стул и закрыл голову руками. Слезы навернулись на глаза, и он всхлипнул. Жизнь, которой он так безоглядно рисковал на передовой несколько месяцев подряд, теперь отнимут у него. Он умрет не на службе своему королю и стране, не ради правого и благородного дела, а позорной смертью от рук собственных товарищей. Эти мысли беспорядочно метались в голове, стучались в онемевший мозг, но главная мысль была о Молли. Теперь она уже никогда не будет его женой. Их ребенок никогда не увидит своего отца, будет считать его трусом и дезертиром. У него, Тома, никогда не было семьи, и теперь уже никогда не будет.
– Молли! – простонал он в отчаянии. – Милая Молли!
Он почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо, поднял голову и увидел участливое лицо молодого падре.
– Оставляю его вам, падре, – сказал офицер медицинской службы. – Я приду, если вам понадоблюсь.
– Наверху приготовлена комната для вас, – тихо сказал падре. – Отведите рядового Картера, – велел он двум охранникам, все еще стоявшим у двери.
Тома провели наверх, в небольшую комнатку с кроватью, двумя стульями и столом. Окна были маленькие и выходили во двор, а за ним простиралась равнина. Падре вошел следом, и двое охранников тоже, а затем дверь за ними закрылась. Охранники заняли свои посты – один у двери, другой у окна, так же, как там, внизу. Том бросился на кровать лицом вниз, падре сел на один из стульев. В комнате не было слышно ни звука, кроме тяжелого дыхания Тома, который пытался как-то совладать с паническим ужасом. Его приговорили к смерти. Он умрет. Его выведут во двор, завяжут глаза и расстреляют. Однажды, в самом начале службы, его водили смотреть на такую казнь. Солдата, совсем молодого паренька, вывели – вернее, вынесли – из тюрьмы и привязали к стулу. Ужас в глазах мальчишки перед тем, как их закрыли повязкой, навсегда запечатлелся в памяти Тома. Их заставили смотреть, как дают знак, как расстрельная команда вскидывает винтовки и открывает огонь. Солдат завалился вперед, стул опрокинулся. Всем стало плохо при виде этого зрелища – они стояли навытяжку и не могли пошевелиться, пока военный врач не подтвердил, что солдат мертв. А теперь такой же ужасный конец ждет его самого. Из груди вновь вырвался всхлип. В мозгу эхом прокатился совсем детский крик: «Это несправедливо! Несправедливо!»
Падре положил руку на плечо Тома и тихо сказал:
– Я с вами, Картер, вы не один. Если хотите поговорить, поговорим, если нет – пусть так, я все равно буду рядом.
Том лежал на койке, уткнувшись лицом в одеяло. Ему не хотелось говорить. И думать не хотелось. Мысли вызывали в памяти слишком мучительные образы: воспоминания о казни того парня, о Молли – как она смеется, запрокинув к нему лицо и обвивая руками его шею. Том застонал, пальцы сами собой сжались в кулаки. Он резко опустил ноги на пол, и тут же двое охранников, оба вооруженные винтовками со штыками, шагнули к нему, готовые предотвратить какую-нибудь отчаянную попытку вырваться на свободу или напасть на падре.
Лейтенант Смолли поднял глаза, и они встретились с глазами Тома.
– Я завтра умру, – сказал Том. – Да?
– Да, – согласился падре. – К сожалению, это так.
– Тогда мне нужно кое-что уладить, – сказал Том. – Вы мне поможете?
– Я сделаю для вас все, что в моих силах, – ответил Смолли. Он взглянул на двух охранников – те уже расслабились, услышав спокойный разумный разговор. – Не могли бы вы подождать за дверью? – спросил Смолли, но капрал ответил:
– Простите, сэр. Приказано не выходить из комнаты, сэр.
Падре вздохнул.
– К сожалению, то, что вы скажете, не останется между нами, – сказал он Тому.
– Неважно, – сказал Том. – Все неважно, мне только бы уладить это дело. Это касается моей девушки, Молли.
Медленно и подробно Том рассказал падре о своей жизни. Ничего не упустил. Ему хотелось, чтобы хотя бы этот человек понял, почему он сделал то, что сделал. Он рассказал ему о приюте.
– В общем-то там было неплохо, – сказал он. – Нас кормили, одевали, учили в школе. Когда могли, то и ремесло получить помогали – кое-кто из ребят пошел в ученики, но большая часть – на фабрики или вроде того.
Он рассказал, как познакомился с Гарри Куком, когда работал в доках Белмута, и как они вместе записались добровольцами в армию. Рассказал о том, как они воевали в одном взводе, о том рейде, когда их обоих ранило, о том, как и где умер Гарри.
– Молли – это его кузина. Она была там, в госпитале, сестрой милосердия – и тут, надо же так, к ним как раз привозят ее кузена, Гарри. Ему пришлось отрезать ногу, но он все же умер.
Он рассказал падре, как они с Молли подружились, а потом и полюбили друг друга.
– Она очень красивая, – сказал Том. Он сам удивлялся, как легко ему говорить о Молли с этим почти незнакомым человеком, но капеллан умел слушать, и его спокойная манера держаться вызывала доверие. Том говорил с ним о Молли так, как не мог бы говорить ни с кем другим. Забыв о торчащих в комнате охранниках, Том поведал ему все о своих чувствах к Молли. Рассказал о своем мартовском отпуске и о том дне, который они провели вместе в каменном сарае.
– Знаю, нельзя было этого делать, – сказал он, – знаю, вы скажете, что мы поступили неправильно, но это был, может, наш последний день. – Он хрипло рассмеялся. – Да, это и был наш последний день.
Он снова закрыл лицо руками, и падре мягко сказал:
– Я здесь не для того, чтобы судить вас, Том.
– Нет, – с горечью сказал Том. – Меня уже осудили.
В комнате воцарилась тишина, и Смолли не нарушал ее. Он хотел, чтобы Том продолжал говорить, хотел дать ему разобраться в собственных мыслях.
– У меня никогда не было семьи, и мы с Молли хотели стать семьей. У меня даже настоящей фамилии не было – только та, которую чужие люди выбрали для меня. Я хотел, чтобы у моего сына или дочери была фамилия. Для меня это было важно.
Он стал рассказывать дальше и дошел до того, как просил отпуск у капитана Херста.
– Сперва-то он отказал, но потом получил письмо от своей сестры – она работала в госпитале вместе с Молли и попросила его помочь нам, если можно, пока Молли не отправили домой с позором.
– Погодите, – сказал Смолли. – Так вы говорите, его сестра знала об этом отпуске?
Том пожал плечами.
– Не знаю, знала ли она, что он мне его дал, но она просила его об этом, и он говорил, что напишет ей.
– Вы сказали об этом суду? – спросил Смолли. – Что он мог рассказать сестре о вашем отпуске?
– Я говорил лейтенанту Хиллу, – ответил Том, – но он сказал, что это неважно. Ее же здесь нет, если она и знала, то не скажет, да еще и неизвестно, знала или нет.
Капеллан нахмурился, но сказал только:
– Продолжайте.
И Том стал рассказывать обо всем, что произошло дальше, вплоть до ареста его сержантом Такером в разрушенном сарае.
– Но как же вы собирались сообщить Молли, что вы там? – спросил капеллан.
– Я хотел прийти к ней в монастырь, – сказал Том. – В Альбере мне нечего было делать. Но чтобы найти Сен-Круа, нужно было добраться сначала до Альбера.
В дверь громко постучали, капрал отпер ее и впустил солдата с двумя котелками: в одном был темный чай, а в другом лежал хлеб с вареньем.
Падре спросил:
– Вы курите, Картер?
Том сказал, что курит.
– Я тоже, – сказал падре. – Пойду куплю нам сигарет.
Он исчез, оставив Тома пить чай и нехотя откусывать маленькими кусочками хлеб с вареньем. Оказавшись за дверью, капеллан торопливо зашагал вниз по лестнице и отправился на поиски – но не пачки дешевых сигарет, а адъютанта. Наконец он застал майора Роулинза со стаканом виски в руке.
– Простите, сэр, – сказал он, – но, думаю, казнь Картера следует отложить.
Майор поставил стакан и сказал:
– Отложить? Это еще зачем?
– Появились новые доказательства, – доказательства, которые не прозвучали на суде, – объяснил Смолли и пересказал адъютанту то, о чем узнал от Тома.
– Это не имеет значения, – отрезал майор.
– Я бы сказал, что это имеет очень большое значение, сэр, – храбро возразил Смолли. – Это может доказать, что у этого человека был пропуск, то есть он не оставил часть самовольно.
– Неважно, выдали ему пропуск или нет, – резко сказал майор. – Солдат отсутствовал в своей части, находясь на действительной службе. Его пропуск, если он и был, датирован, по его собственному признанию, восьмым июля. А он был арестован третьего июля, следовательно, ушел самовольно.
– Но разве наличие пропуска не должно повлиять на его приговор? – настаивал лейтенант Смолли, несмотря на гневное выражение лица старшего офицера. – Это означало бы, что он не имел намерения дезертировать. Разве нельзя смягчить его приговор при таких обстоятельствах?
– Лейтенант Смолли, приговор этому солдату утвержден на самом высоком уровне. Единственный офицер, выступивший за то, чтобы смягчить приговор, – полковник Джонсон, а он даже не знает этого человека.
– Он его командир, – сказал Смолли.
– Совершенно верно, – сказал Роулинз. – Он не может знать каждого в батальоне. Гораздо важнее послушать тех, кто знал его лично. В любом случае приговор утвержден самим Хейгом, так что теперь уже поздно пытаться его изменить. – Увидев выражение лица капеллана, он добавил: – Послушайте, Смолли, я понимаю, что вам все это видится по-другому, вы, духовные лица, совсем иначе смотрите на вещи, но я простой солдат, и этот человек бросил своих товарищей и ушел по своим личным делам, пока они были под обстрелом. У меня нет времени возиться с такими. Казнь состоится завтра утром, как и планировалось.
– Та женщина, на которой он надеялся жениться, сейчас в монастырском госпитале в Сен-Круа, – сказал Смолли. – Я могу съездить туда и привезти ее.
– Привезти? – переспросил Роулинз, словно не веря своим ушам. – Это еще зачем? Посмотреть, как он будет умирать?
– Нет, сэр. Я мог бы их обвенчать. Арестованного так или иначе расстреляют, но его жена и ребенок будут защищены его фамилией.
– Я бы не назвал это защитой в таких обстоятельствах, – отрезал Роулинз. – В любом случае идея абсурдная. Предлагаю вам вернуться к арестованному и исполнять свой долг. И помните – этот человек дезертир.
