Текст книги "Сестры из Сен-Круа"

Автор книги: Дайни Костелоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Том пожал плечами:

– Не знаю. Никто не знает, но уже вот-вот. Нам не давали отдыхать, даже когда сменяли нас на фронте. Мы маршировали, таскали оружие, рыли траншеи и упражнялись, упражнялись – все время, пока стояли на квартирах, ну, и обычные всякие дела тоже делали.

– Упражнялись? Как упражнялись? – спросила Молли.

– Кое-кого из нашей роты учили обращаться с пулеметом Льюиса, – ответил Том. – Специальные курсы – как чистить, как ухаживать. Как починить, если заело. Они легкие, эти Льюисы, один человек может и таскать, и стрелять, если надо. А у нас были упражнения с винтовкой и штыком. Людей туда-сюда перебрасывают, новые траншеи роют, дороги строят утопленные в землю, чтобы незаметно что-то провозить вдоль линии фронта. Ну, и старые дороги надо все время ремонтировать. Этим-то мы по большей части и заняты на передовой. Весь день джерри нас обстреливают, а ночью нужно устранять повреждения. Самые старые траншеи, бывает, просто обваливаются. – Том примолк на мгновение, вспомнив о трех зловонных трупах, обнаруженных в обвалившейся стене последней траншеи, которую они с товарищами ремонтировали.

«О боже!» – вскричал Тони Кук, отскочив назад, когда что-то похожее на вонючий мешок с мусором рухнуло к его ногам. Только по полуразложившейся руке с болтающейся кистью, все еще торчащей из зловонного куля, они поняли, что нашли. Заделав стену траншеи, они похоронили и это тело, и два других, лежавших рядом.

«Молли об этом рассказывать ни к чему», – подумал Том и резко тряхнул головой, отгоняя от себя видение почерневшей руки, маячившее перед глазами.

– Проволоку впереди тоже нужно заново натягивать, – сказал он. – Она должна быть в порядке – на случай, если джерри зашлют диверсантов. Вот мы и выходим, как стемнеет, ищем дыры и заделываем.

– А немцы что, сидят и смотрят? – спросила Молли.

Том покачал головой.

– Не-а. Они делают то же самое – пытаются исправить то, что разбили наши артиллеристы. Вспыхивает сигнальная ракета, все замирают, снайперы стараются снять кого-нибудь, а потом, когда опять стемнеет, все снова берутся за дело.

– И все это – для того большого наступления? – слабым голосом спросила Молли.

– Оно уже вот-вот начнется, – сказал Том. – Людей отовсюду присылают.

Яростный поток ливня вернул их в сегодняшний день, и Том взглянул на небо – серое, низко нависшее под тяжестью дождя.

– Промокнем мы с тобой, – сказал он. – Придется идти назад или, по крайней мере, найти какое-нибудь укрытие.

– Я знаю самое подходящее место, – воскликнула Молли. Она ни за что не хотела возвращаться в монастырь: услышав от Тома о наступлении, а значит, о неизбежном кровопролитии, Молли приняла решение. Она подняла Тома на ноги и повела его по тропинке. Пригнув головы под ветром и проливным дождем, они пробрались к старому каменному, сараю, где Молли с Сарой осенью устраивали пикники. Смеясь, они юркнули в дверь и рухнули на остатки сена, все еще хранившегося там. Молли сняла пальто и положила на сено, а затем Том обнял ее, и они легли рядом, тесно прижавшись и остро чувствуя близость друг друга. Том поцеловал Молли, она поцеловала его в ответ, и тогда Том снял с нее шляпку и стал вынимать шпильки из ее волос. Волосы упали ей на плечи, обрамляя лицо, и Том приподнялся на локте, чтобы лучше разглядеть ее, свою Молли, с ее сияющими глазами и нежными губами. Он еще не успел оторвать от нее взгляда, как она вновь потянулась к нему, пригнула его голову так, чтобы дотянуться губами до его губ, и он почувствовал, как ее руки распахивают на нем гимнастерку, ныряют под рубашку, касаются кожи.

– Молли! – Голос у него оборвался, и он вывернулся из ее рук. Молли села и очень решительно стала снимать блузку. Он смотрел, как ее пальцы расстегивают одну за другой маленькие белые пуговички, как она стягивает блузку с плеч и вытаскивает руки из рукавов. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы прикоснуться к ней, но все тело, до последнего дюйма, так и заныло.

– Молли! – простонал он снова, но Молли приложила палец к губам и расстегнула пояс юбки. Не вставая, она ловко спустила ее вниз по ногам и отбросила на сено. Оставшись в одной сорочке, она потянулась к нему и так же ловко проделала то же самое с его гимнастеркой, а затем с нижней рубашкой. Когда она стягивала рубашку с его плеч, ее пальцы мягкими прохладными касаниями прошлись по рукам, а затем по коже груди. Это было уже слишком, и он толкнул ее назад, на сено. Прижавшись к ней отвердевшим телом, он гладил ее кожу там, где она не была прикрыта рубашкой, потом потянул вверх белую хлопковую ткань – по бедрам, по плечам, через голову, обнажив прекрасную грудь. Он поднял голову, чтобы посмотреть на нее, и Молли вскинула руки над головой, вытянувшись по-кошачьи, а кожа у нее на груди и на животе была гладкой и упругой. Том приложил палец к ее щеке и повел вниз по шее, обогнул по очереди обе груди, коснулся обоих нетерпеливо торчащих сосков и медленно двинулся дальше по ее телу. Это изучающее касание заставило ее вздрогнуть. Она словно наяву услышала грубый голос отца: «Ишь какие сисечки ладные у тебя, Молл», и вся задеревенела. Том пристально взглянул ей в лицо, но она, увидев тревогу в его глазах, улыбнулась ему и снова расслабилась. Воспоминания исчезли. Она закрыла глаза и выгнулась ему навстречу. Он встал на колени рядом с ней, его руки медленно блуждали по ее коже, пока не дошли до панталон, которые все еще оставались на ней. Его пальцы легли на пояс, и Молли хрипло пробормотала:

– Том… Не останавливайся!

Глаза у нее распахнулись, и он с тревогой взглянул в них.

– Мы не должны этого делать, Молли, – сказал он. – Пока не поженимся. Пока ты не станешь моей женой.

Молли скользнула руками по его телу и стала играть с ширинкой его брюк.

– Мы, может, никогда не поженимся, Том, – мягко сказала она. – Мы должны смотреть правде в глаза. Завтра ты уйдешь, и я, может, никогда тебя больше не увижу. Ты говоришь, что готовится большое наступление. Тебя могут убить, и мы тогда так никогда и не узнаем, что значит любить друг друга по-настоящему, до конца. Если даже у нас больше не будет ни одного часа вместе, пусть будет хотя бы это. Пусть наши тела сольются в одно, так же, как сердца. – Поглаживание ее пальцев возбуждало почти нестерпимо. – Я хочу, чтобы ты сделал это, Том, хочу, чтобы этот миг был со мной все те тоскливые одинокие ночи, когда тебя не будет рядом. Если ты любишь меня, Том, пожалуйста, сделай это сейчас.

– Я люблю тебя, Молли, слишком сильно люблю, чтобы делать это с тобой, но у меня нет сил терпеть.

Он опустил голову, и, когда они поцеловались, последние остатки сдержанности их покинули.

Позже, когда они лежали бок о бок на сене и слушали, как дождь все еще барабанит по крыше, Молли прильнула к Тому и вздохнула.

– Я люблю тебя, Том, – сказала она. – Я всегда буду любить тебя.

Ветер хлестнул потоком дождя в открытый дверной проем, и Молли задрожала. Том сказал:

– Тебе холодно. Нужно одеваться. Посмотри, как поздно уже, Молли, тебя хватятся.

– Ну и пусть, – не сдавалась Молли, но все же взяла протянутую рубашку и стала одеваться. Том помог ей снова уложить волосы и кое-как заколоть теми шпильками, которые они сумели отыскать в сене, а потом она надела шляпку. Взглянув на его часы, она увидела, что время пролетело незаметно: была уже половина седьмого. Они вышли под дождь и поспешили обратно в монастырь. Под тяжелым одеялом серых облаков все казалось темным и мрачным, ветер был ледяной. Они не разговаривали, только жались на ходу поближе друг к другу. Дойдя до рощи в конце тропинки, они снова поцеловались.

– Я пройду через внутренний двор, – сказала Молли. – Дверь должна быть открыта. Надеюсь, почти все будут в трапезной и меня никто не увидит.

– С тобой все будет в порядке? – спросил Том. – Знаешь, мне нужно уходить на рассвете.

– Да, я знаю. – Молли пыталась сдержать слезы. – Я никогда не забуду этот день, – сказала она.

– Я тоже не забуду, – сказал Том. – Береги себя, милая моя девочка.

Молли кивнула и прошептала:

– И ты.

Они быстро прошли по дорожке к воротам в ограде монастыря, Молли тронула на прощанье руку Тома и зашагала дальше, не оглядываясь. Двор был пуст, двери палаты закрыты от вечернего холода и дождя. Молли прикрыла за собой ворота и уже двинулась было через двор, когда дверь палаты распахнулась и из нее вышла сестра Мари-Поль с ведром в руке. Она удивленно посмотрела на Молли и сказала:

– Я думала, вы больны.

– Была больна, – ответила Молли, – но мне уже стало лучше, и я подумала, что глоток свежего воздуха пойдет на пользу, вот и спустилась во двор.

– Что-то не похожи вы на больную, – подозрительно заметила сестра Мари-Поль. Она была не в духе: ей было досадно, что сестра Элоиза отправила Молли отдыхать из-за каких-то месячных. Все остальные ведь как-то терпят? Никто и не подумал бы даже упоминать о таких вещах, не говоря уже о том, чтобы улечься по этому поводу в постель. Из-за болезни Молли ей самой пришлось сегодня работать на час дольше.

– Я же говорю, мне уже гораздо лучше. Сестра Элоиза дала мне аспирин. Должно быть, он сделал свое дело.

Сестра Мари-Поль фыркнула и отвернулась, чтобы вылить ведро в канаву, а Молли воспользовалась моментом и прошмыгнула внутрь. Слава богу, что сестра Мари-Поль не вышла на полминуты раньше и не застала ее, когда она входила в ворота.

Молли пробралась к себе в комнату, больше никого не встретив по пути, и с бешено колотящимся сердцем бросилась на кровать. Записка, которую она оставила Саре, исчезла: должно быть, та прочла ее.

Сара действительно прочла записку. Когда сестра Элоиза сказала ей во время полуденного перерыва, что Молли нездоровится, Сара сразу же поднялась наверх – узнать, что случилось. Она нашла только пустую комнату и записку. Не веря своим глазам, прочитала ее раз, потом другой – с нарастающим гневом. Как могла Молли решиться на такой глупый обман и, хуже того, рассчитывать, что она, Сара, будет заметать за ней следы?

Войдя в конце дня в комнату, она застала Молли в постели.

– Как ты посмела! – взорвалась она. – Как ты посмела, Молли Дэй? Ты нарушила все правила, которые мы должны соблюдать, ты сбежала тайком на свидание с солдатом, которого почти не знаешь, и ждешь, что я буду тебя покрывать. Ждешь, что я буду лгать ради тебя! «Нет, сестра, она неважно себя чувствует, но я уверена, что завтра с ней все будет в порядке. Нет, сестра, она сейчас не хочет ничего есть, но я отнесу ей что-нибудь к ужину. Да, сестра, вид у нее бледноватый. Да, сестра, конечно, вы совершенно правы: ей нужен сон. Да, сестра, она спала, когда я уходила. Пожалуйста, не беспокойтесь, сестра, я о ней позабочусь, у вас и так достаточно хлопот». Как ты посмела втянуть меня в свои грязные любовные делишки! – Глаза Сары горели гневом. – Что ты можешь сказать в свое оправдание, потаскушка? Что ты мне можешь сказать?

Молли казалось, что эти слова секут ее, словно град, и она едва не вскинула руки, чтобы заслониться.

– Прости, Сара, – начала она, – но я не могла не пойти. Скоро будет большое наступление, его могут убить.

Голос у нее оборвался, и Сара перебила ее:

– Извинений мало, Молли. Не ожидала я, что ты будешь шляться с солдатами, как какая-нибудь горничная или судомойка…

Она тоже умолкла, когда поняла, что сказала.

– Я и есть горничная и судомойка, мисс Сара, – тихо проговорила Молли. – Но это еще не значит, что я потаскушка. Я ходила попрощаться с человеком, за которого собираюсь выйти замуж. С человеком, который сражается за своего короля и страну, за вас и за меня. С человеком, который в любой день может погибнуть.

– Ох, Молли, прости, я не должна была этого говорить, – воскликнула Сара, опускаясь на кровать. – Но и ты не должна была уходить, это тоже правда. Что сказала бы мать-настоятельница!

– Она не узнает, Сара… если ты ей не скажешь.

– Теперь-то что говорить? – уже сдаваясь, ответила Сара. – Я лгала ради тебя весь день. Теперь-то я уж точно не стану ей ничего рассказывать. Ох, Молли, я так волновалась за тебя. Где ты была? Ведь не в деревне же? Не у мадам Жюльетты?

– Нет, мы гуляли у реки, а потом, когда пошел дождь, спрятались в старом каменном сарае – помнишь, где мы с тобой когда-то устраивали пикники?

– Ох, Молли… – Сара не знала, что еще сказать.

– Спасибо, Сара, что поддержала меня.

Молли протянула руку, и Сара пожала ее с натянутой улыбкой.

– Больше никогда не ставь меня в такое положение, Молли, – сказала она. – Теперь он уедет?

Молли кивнула. Сарина вспышка, хоть и ненадолго, отвлекла ее от этой мысли, а теперь она вновь почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.

– Да, он уезжает на рассвете. Но зато, когда мы встретимся в следующий раз, я уже буду совершеннолетней, и мы сможем пожениться.

– Что это за большое наступление? – спросила Сара, и Молли пересказала ей слова Тома.

– Значит, и Фредди, наверное, тоже будет там.

– Наверное, – неуверенно сказала Молли. – Они же в одной роте, да? Значит, будет. Том говорит, к ним свозят людей отовсюду. На днях прибыло пополнение из Египта. Как бы им тут не замерзнуть.

– А я сегодня получила письмо от Фредди, – сказала Сара. – У Хизер, его жены, будет ребенок. Ожидают в сентябре. – Она с тоской посмотрела на Молли. – Может быть, он никогда этого ребенка не увидит.

– Ну будет тебе, Сара, ведь после этого наступления война сразу кончится. Наши ребята погонят отсюда энтих немцев – пусть катятся к себе в Германию!

– Этих, – рассеянно поправила Сара.

– Ну да, этих, и энтих – всех погонят!

Обе засмеялись, и когда они наконец погасили свет и легли в постели – как всегда, каждая со своими мыслями, – то обе почти сразу заснули.

15 июня

Дорогой Том,

я получила твое последнее письмо и рада, что ты благополучно вернулся в часть, хотя, похоже, у тебя очень много дел. Я знаю, что из-за цензора ты не можешь мне многое рассказать, но хорошо уже то, что ты жив и здоров. Спасибо за карточку, ты на ней такой красавчик!

У меня есть для тебя кое-какие новости, Том, надеюсь, они тебя порадуют, хотя наверняка наделают нам и немало хлопот. Трудно описать, что я чувствую, так что уж лучше скажу напрямую. Ты скоро станешь отцом. У меня будет ребенок. Я знаю, мы собирались завести детей, но здесь мне будет очень трудно. Придется мне ехать домой, дорогой Том, и там рожать нашего ребенка. Никто пока не знает, даже Сара, потому что еще ничего не видать, и чувствую я себя хорошо, слава богу. Наверняка отпусков вам сейчас не дают, но если тебя вдруг отпустят хотя бы на сорок восемь часов, я могла бы встретиться с тобой где-нибудь, и мы бы тогда поженились. Я знаю, что ты не бросишь меня, дорогой Том, что бы ни случилось, но мне бы хотелось, чтобы у ребенка была твоя фамилия, а другого случая пожениться у нас, может, еще долго не будет. Теперь мне уже двадцать один год, и мой отец ничего не сможет сделать.

18

Том был весь в грязи: они с товарищами целый день копали землю. Когда дошли до сарая, служившего им для постоя, сержант Тернер громко выкрикнул приказ стать в строй. Раздались стоны:

– Какого черта им еще от нас надо?

– Боже правый, да будет нам когда-нибудь покой?

– Холера, только бы не маршировать опять!

Но как только прозвучало слово «помывка», они с большой охотой выполнили приказ и вскоре уже шагали строем на другой конец деревни. Среди деревьев стоял старый амбар с толстыми, прочными серыми каменными стенами и латаной-перелатаной крышей. Это и была солдатская баня. В ней стояли огромный чан с горячей водой и большая жестяная ванна, вмещавшая до тридцати человек разом.

– У вас десять минут, – рявкнул капрал Джонс. Вся рота скинула грязную одежду и погрузилась в уже довольно мутную воду, чтобы успеть за десять минут отмокнуть и оттереть с себя грязь. Радуясь теплой воде и не обращая внимания на ее цвет, они старательно терли и скребли свои запаршивевшие тела, зная, что следующий такой случай выпадет нескоро. Воду на фронте, как для питья, так и для мытья, приходилось таскать бидонами и строго нормировать. А теперь в ней можно было плескаться, поливать голову, смывать накопившуюся грязь и пот. Мыла не было, но это никого не огорчало: была бы вода. Кишевшее вшами нижнее белье тут же сожгли без всяких церемоний.

Выбравшись из ванны, вода в которой теперь была цвета коричневого виндзорского супа, Том и его товарищи еще немного понежились в свежем белье и носках, прежде чем снова влезть в форму.

– Ого, Куки, да ты у нас рыжий, вот не знал! – крикнул Джек Хьюз, глядя, как Тони Кук вытирает голову.

– Прикрой варежку, Джек, – огрызнулся Тони и хлопнул его мокрым полотенцем. – Уж лучше рыжий, чем вообще без волос!

– Бог ты мой! Картер-то стал почти что на человека похож!

– Не то что ты!

– Одеваться! – рявкнул капрал Джонс. Они стали расхватывать свою форму, добродушно перебраниваясь.

– Это моя рубаха!

– Ну так и забирай ее себе. Не хватало еще вшей от тебя подцепить.

– Да что такое с этими сапогами, усохли, что ли?

– Свои попробуй натянуть, а мои давай сюда!

Даже в форме восхитительное ощущение, что им вернули собственную кожу, не пропало. Этому ощущению суждено было жить недолго, но стоял теплый июньский вечер, и, хотя воздух то и дело оглашали отдаленные артиллерийские залпы, все же это были редкие мирные и спокойные минуты, которыми пока можно было наслаждаться.

Вернувшись в сарай, они уже собирались садиться есть, когда по двору эхом разнесся крик: «Почта!» Солдаты толпой вывалились из сараев и бросились, расталкивая друг друга, к дверям фермерского дома. Почта имела самое волшебное действие. Все время, пока раздавали письма, пакеты и свертки, солдаты жадно вслушивались, надеясь услышать свою фамилию.

– Фармер, Шорт, Тампер, Джонс М. Д., Хупер, Далтон, Картер, Кук…

Каждый, чье имя выкликали, с торжеством забирал свою почту, а кто не получил ничего, те старались убедить себя, что все не так уж плохо – в прошлый раз письмо пришло, и хватит пока. Письмо Тому, как всегда, было от Молли. Она была единственным человеком в мире, который писал ему. До встречи с ней он никогда не получал ничего по почте, а теперь его почти каждый раз ждало письмо, а частенько и небольшая посылка – сигареты и шоколад, купленные в деревне, так что было чем поделиться с товарищами. Как-то раз Молли даже прислала ему целый пирог от мадам Жюльетты. Он лежал в коробке и пришел совершенно раздавленным, но проглочен был с неменьшим удовольствием, чем любой другой.

Том унес письмо в сарай и, опустившись на свою постель, состоявшую из вороха сена и брошенного сверху одеяла, вскрыл конверт. От того, что он прочел, сердце у него замерло. Он перечитывал снова и снова, стараясь уяснить, что Молли хочет сказать и о чем просит его.

Дорогой Том,

я получила твое последнее письмо и рада, что ты благополучно вернулся в часть, хотя, похоже, у тебя очень много дел. Я знаю, что из-за цензора ты не можешь мне многое рассказать, но хорошо уже то, что ты жив и здоров. Спасибо за карточку, ты на ней такой красавчик!

У меня есть для тебя кое-какие новости, Том, надеюсь, они тебя порадуют, хотя наверняка наделают нам и немало хлопот. Трудно описать, что я чувствую, так что уж лучше скажу напрямую. Ты скоро станешь отцом. У меня будет ребенок. Я знаю, мы собирались завести детей, но мне здесь будет очень трудно. Придется мне ехать домой, дорогой Том, и там рожать нашего ребенка. Никто пока не знает, даже Сара, потому что еще ничего не видно, и чувствую я себя хорошо, слава богу. Наверняка отпусков вам сейчас не дают, но если тебя вдруг отпустят хотя бы на сорок восемь часов, я могла бы встретиться с тобой где-нибудь, и мы бы тогда поженились. Я знаю, что ты не бросишь меня, дорогой Том, что бы ни случилось, но мне бы хотелось, чтобы у ребенка была твоя фамилия, а другого случая пожениться у нас, может, еще долго не будет. Теперь мне уже двадцать один год, и мой отец ничего не сможет сделать.

Отец. Отец… Это слово ударило его как обухом. Какой из него отец? Он понятия не имел, что значит быть отцом. Молли думает, что у нее будет ребенок, его ребенок. Он скоро станет отцом! В других обстоятельствах эта новость вызвала бы ликование, неистовый восторг, он обежал бы всех товарищей, чтобы поделиться с ними радостной вестью, но сейчас? Сейчас это нужно было хранить в секрете, скрывать, как нечто постыдное. Том в сотый раз вспомнил тот день, который они с Молли провели вдвоем в каменном сарае, – тот чудесный день, когда они отдались друг другу. Как можно было настолько потерять голову? А с другой стороны, как было удержаться?..

И вот теперь скоро появится на свет ребенок, и Молли волей-неволей придется ехать домой, в Англию. Если они не поженятся до ее отъезда, ее ждет позор и унижения за то, что принесла в подоле ублюдка. Тома самого слишком часто называли этим словом, и теперь он ни за что не готов был допустить, чтобы кому-то из его детей пришлось терпеть такое. Где-то в глубине души все же жила радость от того, что он вот-вот станет отцом, что у него будет семья – с той самой девушкой, в которую он влюблен до безумия, но эту радость быстро затмило осознание того, в каком ужасном положении оказалась Молли, и того, что он ничем не в силах ей помочь.

Несколько недель подряд они ежедневно тренировались перед большим броском, отрабатывали маневры вместе с другими взводами и ротами, вытягивались на мили вдоль передовой и готовились разом выступить вперед, когда придет время погнать немцев из окопов и одним стремительным ударом положить конец войне. Каждый солдат был на счету. Как же он мог просить об отпуске, даже самом коротком, когда приготовления к решающему бою были в самом разгаре? Никто не знал, когда готовится наступление, но ни у кого не было сомнений, что оно неизбежно.

Молли закончила свое письмо храбрыми словами:

Я ни о чем не жалею, Том. Это я тебе говорю твердо, и если мы не сможем пожениться до рождения ребенка, то поженимся после. Я уже сейчас считаю себя твоей женой. Я стала ей в нашу последнюю встречу. Я считаю тебя своим мужем и всегда буду считать, что бы ни случилось с тобой или со мной. Дорогой мой Том, в глубине души я знаю, что ты вернешься ко мне живым и невредимым, но если даже этого не случится, то пусть хотя бы частичка тебя будет со мной до конца моей жизни.

Я люблю тебя и горжусь тем, что я твоя жена.

Молли

Том беспомощно смотрел на эти строчки и не знал, что делать. Его милая Молли держится так храбро. Но в глазах всех остальных она ему никакая не жена. Это на нее обрушится весь позор, если он не сумеет добраться до Альбера и не женится на ней до того, как она уедет домой. На нее и на ребенка. Бедняга, на нем же будет клеймо на всю жизнь! Том почувствовал, как в груди поднимается волна гнева. Его ребенок не будет носить тавро ублюдка! Какая досада, что не с кем даже посоветоваться. Если бы хоть Гарри был жив… а теперь у него никого не осталось. Тони? Тони неплохой товарищ, но они с ним никогда не были настоящими друзьями, не то что с Гарри. Нет, с Тони он об этом говорить не мог. Тем более что Молли – его кузина. Тони, пожалуй, не слишком обрадуется, что по вине Тома она оказалась в таком положении.

В ту ночь, лежа в сарае среди храпящих и кряхтящих людей, тяжело ворочавшихся во сне, Том почти не спал. Голова шла кругом: он все пытался придумать разные способы как-то выйти из положения. Он думал о Молли – вот сейчас она тоже лежит одна в темноте и тревожится за себя и ребенка – ведь, несмотря на все ее прекрасные храбрые слова, ей наверняка очень страшно. Скоро ей придется рассказать кому-нибудь, хотя бы Саре, чтобы решить, как она будет добираться домой. От этой мысли у Тома тоже делалось скверно на душе. Он довольно ясно представлял себе жизнь Молли на ферме, и ему совсем не хотелось, чтобы она возвращалась в отцовский дом. Но если уж придется – а по всему выходило, что придется, – Том хотел бы, чтобы она приехала туда в статусе порядочной замужней женщины, которой приходится рожать ребенка одной только потому, что муж воюет на фронте. После всего, что Том слышал о жестоком отце Молли, он отлично понимал, как ее примут и как будут с ней обращаться, если она вернется домой с внебрачным ребенком в животе. Молли говорила, что мать хоть и любит ее, но и раньше никогда не защищала, так что едва ли сейчас защитит.

Наконец, совершенно измученный, он уснул тревожным сном, и, когда прозвучала команда «подъем», ему показалось, что он вообще не спал. Он проснулся со смутным ощущением грозящей беды, а затем все разом всплыло в памяти, и он вдруг понял, что Молли, должно быть, просыпается с этим чувством каждый день. В тот день он улучил минутку и нацарапал ей письмо. Оно было написано в осторожных выражениях, чтобы цензор не догадался, что он имеет в виду, и ничего не вымарал.

Дорогая Молли,

я получил твое письмо и очень рад твоим новостям, но ты уверена, что это правда? В такое время, как сейчас, трудно будет сделать то, о чем ты просишь, но я постараюсь изо всех сил, если ты точно уверена. Все пошло не так, как мы планировали, но ты нисколько не сомневайся (эти слова Том дважды подчеркнул) – ты всегда будешь моей любимой девочкой.

Том

Он отправил письмо, надеясь, что оно дойдет без промедления и что его слова Молли хоть как-то утешат.

Следующие несколько дней, пока он носил припасы на склады, таскал мешки и ящики по сети ходов сообщения – хоть и за линией фронта, однако в пределах досягаемости немецкой артиллерии, – все его мысли были о Молли и о том, что же ему делать. Если она и правда уверена, что ждет ребенка, то остается, очевидно, только один выход: пойти к капитану Херсту, объяснить ситуацию и попросить отпуск на сорок восемь часов. Том механически составлял ящики с припасами на платформы, на которых они катили потом по узкоколейке к другим складам вдоль линии фронта, – работал вместе со всеми и в то же время словно бы отдельно от всех.

– Эй, Картер, ты что ходишь как в воду опущенный? – сказал Джо Фармер, когда в один из дней они остановились перекурить. – Что с тобой, приятель?

– Ничего, – коротко ответил Том.

– Девушка тебя бросила, что ли? – дружелюбно полюбопытствовал Сэм Хьюз.

У Тома стало такое лицо, что все слегка попятились, и Сэм Хьюз, решив, что, должно быть, ненароком угодил в цель, пробормотал:

– Извини, приятель. Не обижайся.

Том отошел, но слышал, как Куки пробормотал:

– Письмо какое-то получил.

Да, одно получил, а теперь ждал другого. Впрочем, ждать пришлось недолго. Ответ Молли пришел быстро.

Дорогой Том,

да, я уверена, насколько это возможно. У меня уже было две задержки подряд, и, хоть меня и не тошнит, как у некоторых бывает, сейчас мне даже кусок сыра в горло не лезет! Поэтому мне здесь теперь приходится нелегко, но пока еще никто ничего не сказал. Я знаю, что тебе будет трудно, но ты, пожалуйста, постарайся ради нашего ребенка.

С любовью от нас обоих,

Молли

Том перечитал записку. «С любовью от нас обоих…» От самой Молли, как всегда, а теперь еще и от ребенка. «С любовью от нас обоих…» Решение было принято.

В тот вечер, когда солдаты вернулись на ферму и тут же попадали от усталости в сарае, Том вышел во двор, к колонке, и умыл руки и лицо. Причесал волосы, постарался оттереть с формы хотя бы сухую грязь и направился к старому фермерскому дому, отведенному для офицеров.

Из дома вышел сержант Тернер. Увидев Тома, он остановил его и спросил:

– Ты куда это, Картер?

– Мне нужно видеть капитана Херста, сержант.

– Нужно, значит? И зачем это?

– По личному делу, сержант.

Сержант взглянул на него. Картер ему был по душе – парень надежный, никогда не чуравшийся тяжелой работы. Он вспомнил, как Том тащил раненого Гарри обратно к своим с ничейной земли. Такое не забудешь. Он задумчиво посмотрел на Тома.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил он.

– Нет, спасибо, сержант. Просто небольшое личное дело. Мне нужно поговорить о нем с капитаном Херстом.

Сержант Тернер кивнул, проводил Тома глазами, а затем прошел через двор к сараю, где расположились его товарищи, и спросил:

– Кто-нибудь знает, что такое творится с Картером?

Тони Кук поднял голову и ответил:

– Нет. – А затем добавил: – Но ему на днях какое-то письмо пришло.

Сержант кивнул. Солдаты часто получали плохие вести из дома, но он не представлял, чем, по мнению Картера, тут может помочь капитан Фредди Херст.

Капитан Фредди Херст ничем помочь не мог. Когда Том вошел к нему, он выслушал его и сказал:

– То есть, если говорить прямо, Картер, вы втянули какую-то бедную девушку в скверную историю и теперь хотите успеть жениться на ней в последний момент?

– Выходит, так, – с убитым видом подтвердил Том.

– Вы, должно быть, ума лишились, – сказал капитан. – Вы же знаете, что сейчас творится. Знаете, что вот-вот каждый солдат будет на счету, и спрашиваете, нельзя ли вам на пару дней рвануть в Альбер, чтобы сделать какую-то девицу, которую вы обрюхатили, законной женой.

Услышав, в каких выражениях офицер говорит о них с Молли, Том почувствовал, как в нем нарастает гнев.

– Она не какая-то девица, а моя невеста, – резко ответил он. – Мы и так собирались пожениться при первой возможности.

– И не дотерпели до женитьбы. – Лицо капитана Херста слегка смягчилось. – Слушайте, Картер, я не могу вас винить, и все же вас никто не отпустит с передовой ради свадьбы. Боже мой, да здесь сотни таких желающих. По всей Англии девушки ждут, когда их мужчины вернутся домой и женятся на них, и еще неизвестно сколько ждать будут, так что, боюсь, вашей девушке тоже придется подождать.

– Но моя-то девушка здесь, во Франции, сэр. Мне всего-то два дня и нужно, тогда она и ребенок будут носить мою фамилию, она будет женой солдата, и о ней позаботятся, если… ну, вы понимаете, сэр. Позаботятся, в общем.

– Извините, Картер, – резко сказал капитан Херст. – Об этом не может быть и речи. – И, увидев удрученное лицо солдата, добавил: – Поговорим в другой раз, через пару месяцев. Тогда вас можно будет и отпустить, если все пойдет по плану.

Они оба знали, что через пару месяцев будет уже поздно, но знали и то, что сейчас Тому отпуска не видать.

В тот же вечер, когда другие солдаты отправились в деревенский ресторанчик выпить по кружке пива, Том не пошел со всеми, а решил вместо этого сесть и написать Молли настоящее, подробное письмо. Он понимал, что его будет читать какой-нибудь офицер, может быть, даже сам капитан Херст, но сейчас нужно было забыть об этом, забыть, что все его самые сокровенные мысли будут тщательно просмотрены. Офицеров не интересовали признания в любви и семейные проблемы, упоминавшиеся в большинстве писем, которые им приходилось цензурировать. Их делом было проверить, не закралась ли туда информация о расположении войск, датах и учениях – на случай, если письма перехватят.