Текст книги "Сестры из Сен-Круа"
Автор книги: Дайни Костелоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
Смолли вернулся в комнату наверху с сигаретами, блокнотом и карандашом. Охрану уже сменили – новые люди молчаливо стояли у двери и у окна. Том сидел за столом и глядел в окно на вечернее небо. Он проследил глазами за стаей птиц, летящих устраиваться на ночлег, за их черными силуэтами на фоне красного неба и с внезапной, потрясшей его до глубины души горечью понял, что больше никогда не увидит заката.
Смолли поставил на стол масляную лампу и положил рядом с Томом карандаш и бумагу. Затем закурил и передал пачку Тому.
– Я подумал, что вы захотите написать Молли письмо, – тихо сказал он. Ему хотелось предложить Тому духовное утешение, но он знал, что из этого ничего не выйдет, пока не решены практические вопросы.
Том оторвал взгляд от окна и закурил.
– Спасибо, – сказал он, взял карандаш и начал писать.
Милая моя Молли,
это будет последнее письмо, которое ты получишь от меня. Меня арестовали, и сегодня я предстал перед военным трибуналом по обвинению в дезертирстве. Я не дезертировал, капитан Херст разрешил мне отпуск по семейной надобности, но он убит, а кроме него никто не знал, что у меня был пропуск. Почти весь мой батальон погиб. Ты наверняка уже слышала об этом сражении. Я уверен, что монастырь переполнен ранеными, но надеюсь, что тебя там уже нет. Мне уже вынесли приговор, и завтра утром меня расстреляют. Милая моя девочка, я не вернусь к тебе, как мы планировали. У нашего ребенка не будет отца, но ты не дай ему вырасти с мыслью, что его отец был трусом, что он бежал с поля боя и бросил своих товарищей делать за него грязную работу. Если бы я погиб в бою, то считалось бы, что отдал жизнь ради благого дела, но о той смерти, что ждет меня завтра, думать невыносимо. Батальонный падре, лейтенант Смолли, не отходит от меня и старается утешить. Мне это никакого утешения не приносит, но ему, по крайней мере, можно доверять: он передаст тебе все, что у меня есть. Я все оставил тебе, Молли. Это немного, но после меня должно остаться какое-никакое жалованье и все вещи, которые отправили на хранение в тыл перед наступлением.
Вспоминай меня с любовью, милая моя девочка, но живи дальше своей жизнью и жизнью нашего сына… или дочери. Я надеюсь, что у тебя родится девочка и вырастет такой же красивой, как ты. Поцелуй ее за меня. Когда я буду завтра стоять перед взводом, я должен буду вверить свою душу Богу, но, клянусь, все мои мысли будут только о тебе.
Прощай, любимая моя девочка.
Том
Когда Том закончил писать, в глазах у него стояли слезы. Он сложил письмо и протянул Смолли.
– Наверное, его должна проверить цензура, – сказал он. – А конверта у меня нет.
– Запишите адрес, и я прослежу, чтобы и письмо, и все остальное было отправлено ей.
Том достал свою расчетную книжку, на обороте которой он давным-давно написал, что оставляет все свое имущество и все причитающиеся ему средства мисс Молли Дэй с фермы Вэлли, Чарлтон-Амброуз, Белшир. Он передал книжку капеллану.
– Мне она больше не понадобится, – сказал он.
Ночь тянулась долго. Смолли предложил помолиться вместе, и Том, чтобы доставить ему удовольствие, согласился, хотя и сказал:
– Знаете, я не верю в Бога. Если бы Бог был, он бы не допустил стольких убийств и страданий. Если хотите молиться, помолитесь за мою Молли и ребенка. Это ей сейчас нужна помощь.
Падре помолился за Молли и ее будущего ребенка, а затем потихоньку перешел к молитвам за самого Тома. Том не останавливал его, но слова молитвы его не утешали. Смолли достал из кармана Библию, раскрыл раздел псалмов и стал читать вслух двадцать третий. Том слушал, и эти слова словно омывали его. Он тоже был в долине смертной тени, устало подумал он, и завтра уйдет из нее – в смерть, в небытие, в могилу.
– Где меня похоронят? – внезапно спросил он, прервав чтение.
Падре ошеломленно умолк, но затем сказал:
– На кладбище, прямо за холмом. Вы будете не один, вы будете лежать среди своих товарищей, и вас похоронят по-христиански, это я вам обещаю.
Том медленно кивнул, больше ничего не сказав, и капеллан стал читать дальше. Он перешел к сто двадцать первому псалму: «Возвожу очи мои к горам…»
Летняя ночь была короткой, и перед тем, как солнце показалось над горизонтом, в комнату вошел охранник с едой, горячим крепким чаем и большой порцией рома.
Том лежал на кровати, закинув руки за голову и широко раскрытыми глазами глядя в потолок.
– Вот, Картер, принес тебе поесть, – сказал охранник, – но, может быть, ты предпочтешь это. – Он протянул Тому ром, а затем повернулся к капеллану. – Я буду там, с ними. Может, вы как-нибудь уговорите его это проглотить.
Принесенную еду – хлеб с маслом и ветчину – Том есть не стал, не видя в этом смысла, а ром вылил в чай и выпил залпом. Подошел к окну и постоял, глядя, как в темный двор внизу мало-помалу возвращаются утренние краски. Он услышал топот марширующих ног и резко отвернулся от окна. Слишком хорошо он знал, кто и зачем может идти сюда в такой ранний час. Он повернулся к капеллану и спросил:
– Какой сегодня день?
Смолли ответил:
– Первое августа.
Том хрипло засмеялся.
– День моего рождения, – сказал он. – Мне сегодня исполнилось двадцать три года.
Дверь открылась, и вошел адъютант.
– Пора, – сказал он.
Том протер глаза, словно для того, чтобы прогнать сон, и оказался между двумя новыми охранниками, пришедшими за ним. Снаружи ждал помощник начальника военной полиции. Двое полицейских-охранников, один впереди, другой сзади, повели Тома по переулку – от штаб-квартиры к развалинам дома в полумиле от нее. Вокруг витали запахи и звуки летнего утра. В эти минуты Том чувствовал себя таким живым, как никогда прежде. Его глаза жадно вбирали и отсвет солнца на траве, и блеск росы на паутине, а пронзительный голос жаворонка, парящего высоко в небе, напомнил ему о Молли. Том знал, что падре идет всего на шаг позади, и был рад этому. За ним шагали доктор и другие офицеры. Их сапоги гулко топали по каменистой дороге, когда процессия приближалась к месту казни. Впереди Том увидел солдат, выстроившихся по трем сторонам площадки. Они остановились на некотором расстоянии, адъютант вышел вперед и зачитал рядовому Томасу Картеру обвинение, а затем приговор. Солдаты стояли неподвижно и прямо. Не слышно было ни звука, лишь беззаботный жаворонок все выводил над ними свои трели. Затем подошел доктор и надел повязку Тому на глаза. Последним, что видел Том, было серое лицо Тони Кука, мрачно глядевшего на него из рядов.
Его провели вперед и привязали к столбу на четвертой стороне площадки. Теперь, когда момент настал, Том ощутил странное спокойствие. Он словно бы наблюдал за всем почти со стороны. Он почувствовал, как ему что-то прикололи на грудь, и знал, что это кусок белой ткани – отметка на сердце для расстрельной команды. Он слышал, как священник рядом тихим голосом читает молитвы, и, хотя не видел знака, поданного помощником начальника военной полиции, почувствовал, как падре шагнул в сторону, и понял, что это конец. Стоя с завязанными глазами, Том вызвал в воображении лицо Молли, ее смеющийся взгляд глаза в глаза, и мир взорвался залпом винтовочного огня.
Лейтенант Смолли вернулся в штаб после похорон и встретил там озабоченного капрала.
– А, вот и вы, сэр, – сказал тот. – Думаю, я должен отдать это вам, сэр. – Он неловко посмотрел на конверт в руке. – Письмо для Картера, сэр.
Смолли взял письмо и сказал:
– Спасибо, капрал. Я прослежу, чтобы его отправили вместе с другими его вещами.
Он взял и это письмо, и то, которое Том ночью написал Молли, оседлал лошадь и отправился в путь за десять миль – в Сен-Круа.
2001
22
Рэйчел долго смотрела на письмо, которое Том написал накануне казни. Слезы щипали глаза, в горле застрял комок. Так вот, значит, как. Вот что случилось с ее прадедом, Томом Картером. Его объявили дезертиром и расстреляли на рассвете. Она вновь перечитала письмо. Он держался так храбро, старался утешить Молли… Что подумала Молли, когда получила это письмо? Должно быть, она была в полном отчаянии. Рэйчел долго не могла читать дальше. Оставалось еще несколько писем, но последнее письмо Тома как-то выбило ее из колеи. Она сидела, держа в руке пожелтевший листок (но карандашные строчки на линованной бумаге были все еще четкими), и ощущала странную пустоту внутри. Знала ли бабушка, что ее отца расстреляли? Рассказала ли ей об этом ее мать? Почти наверняка нет – когда мать умерла, Роуз была еще совсем маленькой. А бабушка? Тоже, наверное, не рассказывала, ведь это делало обстоятельства ее рождения еще более постыдными, а бабушка и без того стыдилась ее. Роуз сказала, что сама не читала ни одного письма – значит, она не знает.
В поисках утешения Рэйчел сняла трубку и набрала номер Ника Поттера. Тот ответил сразу же.
– Ты занят? – спросила Рэйчел.
– Ничего такого, что не может подождать, – ответил Ник, что-то уловив в тоне ее голоса.
– Можешь приехать?
– Уже еду, – отозвался он. – С тобой все в порядке?
Рэйчел попробовала засмеяться – не получилось, и тогда она сказала:
– Да, только что узнала печальную новость, вот и все. Подумала – может, ты поднимешь мне настроение.
– Я еще у мамы, – сказал Ник. – Буду у тебя примерно через три четверти часа.
Безмерно обрадованная этой новостью, Рэйчел налила себе вина и взялась за следующее письмо. Это было письмо Тому от Молли, которая тогда еще не знала о его смерти.
25 июля
Дорогой Том,
я получила твое письмо о том, что ты арестован. Конечно, они должны поверить тебе насчет пропуска.
Бедняжка Сара только что узнала, что Фредди пропал без вести – должно быть, погиб в этой ужасной битве. Она места себе не находит. Значит, Фредди теперь не сможет подтвердить, что у тебя был пропуск в Альбер. Что же теперь с тобой будет? Наверное, тебя снова отправят на фронт, в твою часть, а значит, мне пора собираться домой. Не беспокойся обо мне. Мы все распланировали, и Сара отдала мне деньги, которые сэр Джордж прислал на дорогу домой в прошлый раз, так что тут никаких трудностей не будет. Хорошо, что мы их сохранили. Она собиралась написать обо мне отцу, объяснить все, но теперь вряд ли напишет. Они оба слишком расстроены, им не до меня. Я подумала – может, она тоже поедет со мной домой, чтобы побыть с отцом, но она говорит, что пока нет. Она говорит, что ее место здесь, в госпитале. Тут в эти дни был просто сумасшедший дом. С фронта хлынули раненые. Обычно к нам редко везут тех, кого должны отправить домой, но кругом все переполнено, так что многим здесь оказывали какую-то неотложную помощь, а потом отправляли их в Англию. Мне бы тоже нужно быть здесь, но как только мать-настоятельница все узнает, меня отправят собирать вещи.
Так что ты, дорогой Том, обо мне не беспокойся. Береги себя и знай, что мы будем тебя ждать. Я напишу снова, когда вернусь домой.
С любовью, Молли
«Как же это письмо попало опять к Молли?» – подумала Рэйчел. Очевидно, его отправили по почте, потому что оно было в конверте с маркой.
Читая письма, Рэйчел делала пометки в блокноте и теперь записала этот вопрос, прежде чем перейти к следующему конверту. Письмо было для Молли, на ферму Вэлли, подписано аккуратным почерком, который до этого Рэйчел не встречался, и на нем была французская печать. Она достала письмо из конверта и взглянула на подпись. Оно было от Сары.
Монастырь Пресвятой девы Марии, Сен-Круа, 1 августа
Дорогая Молли,
мне так жаль, что приходится сообщать тебе ужасные новости, но я чувствую, что об этом нужно написать немедленно. Сегодня здесь был капеллан из батальона Тома, преподобный Смолли. Он спрашивал тебя, а ты, конечно, уже уехала, но он знал и обо мне и захотел в таком случае поговорить со мной.
Он рассказал мне, что твоего бедного Тома расстреляли сегодня утром за дезертирство. По его словам, Том говорил, что у него был отпуск, но не смог это доказать, и его отдали под трибунал. Он участвовал в битве, в которой погиб мой дорогой Фредди, и после этого пытался добраться до Альбера. Они решили, что он дезертировал, находясь на действительной службе.
Я знаю, это будет для тебя страшным ударом, Молли, и единственное, чем я могу тебя утешить, – преподобный Смолли рассказал, что Том все время думал только о тебе и о ребенке и, когда пришел его час, шел твердо и умер храбро.
Прилагаю письмо, которое Том написал тебе в ночь перед смертью, а также возвращаю то, которое ты написала ему и которое пришло слишком поздно. Его, конечно, не вскрывали, падре так и привез его с собой. Он очень добрый, мягкий человек, и он был очень расстроен тем, что так мало смог сделать для Тома. По его словам, беда была в том, что почти все офицеры, хорошо знавшие Тома, как Фредди, например, погибли в первый же день и выступить в его защиту было некому. Он не осуждал Тома за его поступок, хотя, думаю, и не одобрял. Он хотел рассказать тебе лично, чтобы ты узнала об этом не из официальной бумаги. Том написал завещание и оставил все тебе, но вряд ли у него было много вещей, помимо тех, что я высылаю вместе с письмом.
Моя дорогая Молли, тебе сейчас будет очень тяжело, особенно если об этом станет известно дома. Я не стала говорить своему отцу – он все равно не поймет, и, полагаю, тебе тоже лучше держать это в секрете. Никто не должен знать: пусть все думают, что Том погиб в бою. Падре похоронил его на кладбище недалеко от линии фронта, похоронил по-христиански, так что теперь твой Том покоится с миром среди своих товарищей.
Я должна сказать тебе кое-что еще, дорогая Молли, а именно – я решила остаться здесь, в монастыре, и стать одной из сестер. Мать-настоятельница приняла меня в послушницы, и отныне я буду зваться сестрой Мари-Пьер. Ты, наверное, удивишься моему решению, но удивляться нечему. Ты же знаешь, как мне всегда было здесь хорошо. Я чувствую – это то место, которое Всевышний предназначил для меня, и живу в мире с собой с тех пор, как приняла это решение. Конечно, до конца этой ужасной войны я буду работать так же, как в те дни, когда мы были вместе, но у меня нет уверенности, что я создана для ухода за больными, и когда-нибудь буду счастлива посвятить больше времени благочестивым размышлениям.
Я, конечно, написала отцу и рассказала ему об этом. Знаю, он будет недоволен, но я убеждена, что поступаю правильно. Я надеюсь приехать в Чарлтон Амброуз на несколько дней, чтобы повидать его, когда меня отпустят, и тогда же смогу увидеть тебя и твоего малыша.
Мне очень горько сообщать тебе эту ужасную весть, Молли, но ты знаешь, что всегда будешь в моих молитвах, так же, как сейчас.
Твоя любящая подруга Сара
Рэйчел сидела с письмом в руке и со слезами на глазах. «Какое невероятно грустное письмо», – думала она. Как только Молли смогла пережить это? Должно быть, она сказала родителям, что Том погиб. Но рассказала ли она всю правду?
«Вряд ли, – решила Рэйчел. – Я бы на ее месте не стала, учитывая, какие у нее с ними были отношения». Отцу-то она наверняка не сказала, разве что с матерью все-таки поделилась своим горем. С кем-то ведь нужно было.
Интересно – значит, капеллана звали Смолли. Может, это тот самый Генри Смолли, который после войны приехал в Чарлтон Амброуз? Должно быть, он и есть. В статье о нем в архиве «Кроникл» было сказано, что он служил на фронте в Первую мировую. Возможно, он знал Фредди и после войны приехал повидать его отца. «Или не его, а Молли?» – пришло в голову Рэйчел. Очевидно, казнь Тома Картера сильно его потрясла. Иначе зачем бы ему ехать в монастырь, чтобы лично сообщить Молли эту новость? Адрес Молли он знал из расчетной книжки Тома. Может быть, он как раз и приехал посмотреть, как они там живут с ребенком? Было ясно, что он очень сопереживал погибшим на войне. Видимо, это он и убедил сэра Джорджа позволить ему освятить девятое дерево. Может быть, Сара попросила его поговорить с ее отцом. Как бы то ни было, очевидно, что преподобный Генри Смолли приехал в Чарлтон Амброуз в 1921 году и прожил там до 1938 года. Он написал историю прихода, и теперь Рэйчел была убеждена: он знал, в честь кого посажено девятое дерево. И она теперь, кажется, тоже знала. В честь ее прадеда, Тома Картера.
Как же Смолли убедил сэра Джорджа оставить девятое дерево, посвященное неизвестному солдату? Должно быть, рассказал ему часть правды: что это жених Молли, который, как и Фредди, погиб на Сомме, один из его подчиненных. О прочих обстоятельствах он почти наверняка не рассказывал. Как писала Сара в своем письме, ее отец не понял бы. Но, видимо, Смолли все же каким-то образом убедил сквайра, что оставить дерево – это просто акт милосердия.
Ник Поттер явился с бутылкой вина и букетом цветов. Яркая целлофановая обертка недвусмысленно свидетельствовала о том, что цветы куплены в придорожном магазинчике. Он прошел за Рэйчел на кухню, где она поставила цветы и вино на стол, а потом повернулась к нему и сказала:
– Ох, Ник, как я рада, что ты пришел.
– Я тоже, – сказал Ник, обнял ее и начал целовать. На долю секунды она напряглась, а затем расслабилась и стала отвечать на его поцелуи – так непринужденно, будто всегда так делала. Наконец он выпустил ее и, глядя ей в лицо, сказал:
– Если бы я знал, что ты так отреагируешь, то поцеловал бы тебя раньше. – И стал целовать снова.
Наконец он сказал:
– А теперь рассказывай, что случилось.
Рэйчел увела его в гостиную, и они вместе сели на диван.
– Не то чтобы случилось, – сказала она, – просто мне грустно и нужна компания.
– Расскажи.
Рэйчел рассказала ему все, что узнала из писем, и прочитала вслух последнее письмо Тома и письмо от Сары. Под конец голос у нее начал срываться, и она расплакалась. Слезы катились по ее лицу: она представляла себе, как больно было Молли, когда та получила Сарино письмо и последнее прости от Тома. Ник обнял ее и прижал к себе. Он ничего не говорил, только обнимал ее, пока она наконец не сказала, шмыгнув носом:
– Извини. Что-то я совсем разнюнилась.
Ник дал ей свой носовой платок, и она высморкалась. Он налил бокал вина и, протягивая ей, спросил:
– А твоя бабушка знает обо всем этом?
– Нет, не думаю. Она говорит, что никогда не читала этих писем, и вряд ли кто-то рассказывал ей, когда она была маленькой.
– Так значит, это твой прадедушка.
– Да, и знаешь, я уверена, что девятое дерево в Эшгроуве было посажено в его честь. Думаю, Молли каким-то образом ухитрилась его посадить. Помнишь, они упоминают капеллана Смолли, который был с Томом в последние часы? Так вот, в 1921 году он стал приходским священником Чарлтон Амброуз. Это ведь наверняка тот же самый, да? Слишком невероятное совпадение – еще один Генри Смолли. – Рэйчел отпила из бокала и заговорила снова: – В газете за тот год писали, что он служил на фронте. Я, конечно, пока не могу ничего утверждать, тут нужно тщательное расследование, но если это он, то он мог помочь Молли посадить дерево или, по крайней мере, знал, что она его посадила. Мы никогда не узнаем наверняка, правда ли это дерево в честь Тома Картера, но мне хочется думать, что это так.
– Ты уже все письма прочитала? – спросил Ник.
– Почти, – ответила Рэйчел. – Остался еще один конверт. Он больше других, и на нем нет ни адреса, ни даты. Остальные я читала в хронологическом порядке, а это решила оставить напоследок.
– Так, может, прочитаешь его сейчас? – предложил Ник. Его беспокоило, что там написано, и он подумал, что лучше быть рядом с Рэйчел, когда она его откроет.
– Ладно.
Рэйчел поставила бокал на стол и взяла последний конверт. Повертела его в руках. Он был толстый, коричневый, без всяких надписей и плотно заклеен. Рэйчел взяла нож и, осторожно вскрыв конверт, достала то, что было в нем. Это оказался еще один конверт, поменьше, белый, тоже запечатанный и адресованный Розмари Дэй.
– Это, наверное, бабушка, – сказала Рэйчел, хотя несколько растерянно. Она всегда думала, что бабушку зовут просто Роуз. – Должно быть, это письмо для бабушки. От Молли: написано тем же почерком, что и дневник. – Она долго смотрела на конверт, а затем с сожалением отложила в сторону нераспечатанным и стала рассматривать остальное. Это была армейская расчетная книжка на имя Томаса Картера, еще что-то, завернутое в мятую папиросную бумагу, и черно-белая фотография. Рэйчел взяла фотографию, поднесла к свету и впервые увидела лицо Тома Картера. Он был в форме, фуражка залихватски чуть сдвинута на затылок. Он глядел прямо в объектив с серьезным выражением лица, лишь легкий намек на улыбку чувствовался в морщинках вокруг глаз. Рэйчел вспомнила слова Молли, когда она получила эту фотографию: «Такой красавчик!» Фото явно было сделано специально для того, чтобы отправить ей. У Тома было длинное узкое лицо с решительно выступающим вперед подбородком. Рот прямой, без улыбки, а глаза… «Мне знакомо это выражение», – внезапно подумала Рэйчел, разглядывая портрет. Она закрыла ладонью нижнюю половину лица, и перед ней оказались бабушкины глаза – чуть заметно улыбающиеся, слегка насмешливые – так смотрела бабушка, когда подозревала, что над ней подшучивают.
Рэйчел протянула фотографию Нику.
– Это он, – сказала она. – Том Картер. У него бабушкины глаза… то есть наоборот.
Ник взял фотографию и перевернул обратной стороной. На обороте стоял штамп французского фотографа и надпись выцветшими чернилами: «Февраль 1916 года».
– Так значит, это он, – сказал Ник. – А твоя бабушка когда-нибудь видела его?
Рэйчел пожала плечами, продолжая разглядывать фотографию.
– Сомневаюсь, – сказала она. – Я возьму фото с собой завтра, когда повезу ей письмо.
Она взяла сверток из мятой папиросной бумаги и осторожно развернула. В руку ей упал браслет с застежкой сердечком. Он был потускневший, черный, но Рэйчел знала – если его почистить, он опять станет серебряным. Она приподняла его на пальце.
– Том подарил его Молли на Рождество, когда они обручились, – тихо сказала она. – Про это было в дневнике.
Она осторожно положила браслет обратно в папиросную бумагу. Все, что лежит в этом последнем конверте, принадлежит бабушке, а бабушка до сих пор об этом не знает.
Несколько мгновений Рэйчел сидела в глубоком молчании: ее мысли были там, в 1916 году, ее сердце болело за тех, кто жил в то время. После всех ее расследований они стали для нее живыми и близкими, и она переживала их боль и утраты как свои.
Ник смотрел ей в лицо и в это мгновение понял, как сильно любит эту женщину. Она была не похожа ни на одну другую женщину из тех, кого он знал, и что-то в ней неотразимо притягивало его. Она была красива, но дело было совсем не в этом. Он знал и других красивых женщин, но никогда не испытывал ничего похожего на чувство, охватившее его сейчас. Рэйчел… Ему хотелось снова обнять ее, любить ее, открыться ей целиком, и он всем сердцем желал защитить ее от тревог и опасностей этого мира. Ник подумал о Томе Картере и понял, что он, должно быть, испытывал такие же чувства к Молли, потому и рискнул всем, чтобы спасти ее от позора «нагулянного» ребенка. «Он умер, потому что пытался защитить Молли, – подумал Ник. – А я бы сделал то же самое для Рэйчел?» В тот миг ему казалось, что сделал бы. «Очень мелодраматично, – сказал он себе, глядя, как свет пламени играет на ее лице, – но, кажется, это правда».
Он взял ее руку и поднес к губам. Рэйчел вернулась из прошлого и улыбнулась ему.
– Извини, – сказала она, – задумалась.
– Рэйчел, – тихо сказал Ник, и что-то в тоне его голоса заставило ее насторожиться. – Рэйчел, у тебя, случаем, нет кого-то?
Мгновение она вопросительно смотрела на него, бессознательно повторяя то самое выражение лица с фотографии.
– Нет, – сказала она. – А у тебя?
Ник покачал головой:
– Нет.
– Слава богу, – сказала Рэйчел. Ник с хохотом заключил ее в объятия и крепко поцеловал.
Наконец она отстранилась и сказала, слегка задыхаясь:
– Но это не значит, что хочу, чтобы был.
– Нет? – улыбнулся Ник. – А я, кажется, хочу.
Рэйчел сморщила нос.
– Только кажется?
– Нет, – тихо сказал он. – Я знаю, что хочу.
Он смотрел ей прямо в глаза, и она первой отвела взгляд.
– Завтра мне нужно встретиться с агентом по недвижимости, – сказал Ник, резко меняя тему разговора. – А потом, может, пригласим твою бабушку на обед в паб?
Рэйчел улыбнулась ему и сказала:
– Ей это понравится.
– Ты ведь, наверное, поедешь к ней прямо с утра, – сказал он. – А перед обедом я за вами заскочу.
Ник поднялся на ноги, и Рэйчел сказала:
– Уже уходишь?
Она была удивлена. Она попросила его приехать, потому что ей нужна была компания – его компания, и он, как можно было понять, все бросил и тут же приехал. Он целовал ее так, что дыхание перехватывало, и она целовала его в ответ – после этого, кажется, можно было бы ожидать, что он останется на ночь. Она подняла на него взгляд. Лицо у нее немного покраснело, и глаза блестели, но слез больше не было.
– Если только ты не попросишь меня остаться, – ответил он.
Рэйчел вдруг поняла, что настал поворотный момент в ее жизни. Независимость была важна для нее, но этот человек, Ник, как ни удивительно, уже стал не менее важен. Он знал, как она ценит свою независимость, он давал ей выбор – даже вынуждал ее выбирать. Делать выбор было пока рановато, но ей не хотелось, чтобы он уходил.
– Останешься? – спросила она. – Пожалуйста.
Лицо Ника расплылось в радостной улыбке.
– Когда меня так вежливо просят, – сказал он, – как я могу отказаться.
23
Ник забрал Рэйчел и Роуз из Котсуолд-Корт в половине одиннадцатого. Когда старушка села рядом с ним на переднее сиденье, ее кресло разместилось в багажнике, а Рэйчел сзади, Ник сказал:
– Итак, куда едем?
– Если не возражаете, Ник, – сказала Роуз, – думаю, мне нужно побывать в баре «Король Артур» в Чарлтон Амброуз. После всего, что Рэйчел рассказала мне сегодня утром, мне что-то захотелось еще раз взглянуть на это место.
Утром Рэйчел пришла к бабушке, захватив с собой жестянку из-под печенья вместе с ее содержимым.
– Привет, дорогая. Какой приятный сюрприз, – сказала бабушка. Она стала хлопотать на своей маленькой кухоньке, готовить им кофе, а Рэйчел разожгла газовый камин, чтобы согреть комнату.
– Мы сегодня едем обедать в город, – сказала она.
– Да? Как мило. Тогда позвони миссис Дрейк и скажи, что меня не будет в обед.
К тому времени, как Рэйчел закончила разговор с комендантом, кофе был готов, и она отнесла его в гостиную.
– И с кем же мы будем обедать? – спросила бабушка, когда они устроились у камина.
– С Ником Поттером.
– Это тот, что передавал приветы?
– Он самый.
– Хорошо. Рассмотрю его как следует.
– Бабушка! – предостерегающим тоном сказала Рэйчел, но бабушка только рассмеялась.
– Не волнуйся, – сказала она. – Я буду очень тактична. А теперь рассказывай, с чем пришла.
Рэйчел вынула из сумки жестянку из-под печенья и сказала:
– Вот, бабушка. Я просмотрела все, и один конверт там для тебя.
– Для меня? – Вид у бабушки был изумленный.
– В самом низу лежал большой коричневый конверт, – объяснила Рэйчел. – Он был запечатан, но никому не адресован, поэтому я вскрыла его. В нем были кое-какие вещи, я их тебе сейчас покажу, и письмо, адресованное тебе.
Роуз Карсон побледнела.
– От кого? И что там написано?
– Я не открывала его, – сказала Рэйчел, – но думаю, что оно от твоей матери. Почерк на конверте очень похож на тот, что в дневнике.
Она протянула бабушке маленький белый конверт, и та взяла его дрожащей рукой. Вгляделась в надпись на лицевой стороне и сказала:
– Не могу прочесть без очков. Что там написано?
– Оно адресовано Розмари Дэй. Это же ты, да, бабушка?
– Меня никто не называл Розмари с тех пор, как она умерла, – удивленно сказала бабушка.
– Я и не знала, что это твое настоящее имя, – сказала Рэйчел.
– «Розмарин для памяти…» Открой его, будь добра.
Рэйчел осторожно вскрыла конверт и, достав письмо, протянула бабушке.
– Сейчас найду твои очки, – сказала она.
– Нет, прочитай мне вслух.
– Может, ты все-таки сначала про себя прочитаешь, бабушка? Мне кажется, так будет лучше.
Рэйчел протянула ей очки.
– Ты знаешь, что там написано? – спросила бабушка, взяв очки, но не надев их.
– Точно не знаю, – ответила Рэйчел. – Но, кажется, догадываюсь.
– Тогда читай.
Рэйчел взяла у нее письмо и развернула. Оно было датировано 3 марта 1924 года.
Милая моя Розмари, – прочитала она, – если ты это читаешь, значит, я умерла. У меня нет особых причин думать о смерти, но мы никогда не знаем, что ждет нас в будущем, и я хочу быть уверена, что ты узнаешь все о прошлом. О твоем прошлом. Ты знаешь, что твой отец погиб на войне. Его звали Том Картер, и он был храбрым человеком.
Не слушай никого, кто будет говорить тебе другое. Он шел ко мне, и за это его расстреляли как дезертира. Он не был дезертиром, не был трусом. Он сражался в первый день битвы на Сомме, а это, как ты наверняка знаешь, была одна из самых страшных битв в той войне. Он не бежал с поля боя, он спас раненого, дотащил его с ничейной полосы до перевязочного пункта. А потом пошел искать меня. Его судили военным трибуналом и расстреляли. Падре, который был с ним, – это наш приходской священник, мистер Смолли. То есть тогда он, конечно, не был приходским священником, он к нам приехал уже после войны. Он знал мистера Фредди из поместья, был с ним вместе на фронте, вот сквайр и назначил ему содержание. Он и про меня знал, потому что был с твоим отцом в его последнюю ночь. Когда война кончилась и солдаты вернулись домой, с ними пришел и мой кузен, Тони Кук. Его брат Гарри погиб, а он был большим другом твоего отца. Тони сказал мне, что видел, как Тома расстреливали. Тогда он еще не знал, что Том твой отец, это он позже догадался, когда до него дошли слухи.
Когда сквайр сажал деревья для мемориала, я спросила мистера Смолли, нельзя ли и в честь Тома посадить дерево. Он сказал – нет, это невозможно, тем более что Тони знает, что с ним случилось, и все это выйдет наружу, все будут знать. А я все равно решила посадить: выкопала молоденький ясень в рощице за деревней, и мы посадили его рядом с остальными. Ты была там со мной, но, наверное, ничего не помнишь. Я вставила в рамку бумажку с надписью «Неизвестный солдат». Когда это обнаружилось, сквайр хотел, чтобы дерево убрали, но мистер Смолли понял, откуда оно взялось, и как-то убедил сквайра не трогать его. Может, он и сказал ему, что оно в честь твоего отца, я не знаю, но ему позволили освятить его в память неизвестного солдата, чтобы оно стало частью мемориала. Так что, хотя имени Тома и нет на памятной доске в церкви, он все-таки не забыт.
Вскоре мы уехали из деревни и приехали работать сюда. Я не могла больше жить с родителями. Тони рассказал им о том, что произошло, и нам пришлось уйти.
Если ты читаешь это письмо, значит, я уже никогда не смогу рассказать тебе все это сама. Я хочу дождаться, когда ты подрастешь и сможешь все понять. От твоего отца у меня остались только его письма, браслет, который он подарил мне на Рождество 1915 года, его расчетная книжка и фотография, которую он сделал для меня. Немного, но все это память о том, как он любил меня. Это был чудесный храбрый человек, у него была тяжелая жизнь, и я очень любила его. Когда он узнал, что я жду тебя, он обрадовался, хотя мы и не были женаты, потому что больше всего на свете хотел одного – иметь настоящую семью. Он любил бы тебя так же сильно, как я, даже не сомневайся.
