Текст книги "Сестры из Сен-Круа"

Автор книги: Дайни Костелоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Гарри лежал неподвижно, лицо у него было цвета оконной замазки, простыня натянута до подбородка, а руки лежали без движения поверх одеяла. Если бы одеяло не вздымалось едва заметно в такт его дыханию, Молли решила бы, что он уже умер. Очертания маленькой фигуры под одеялом были неправильными, с провалом на месте отрезанной левой ноги, и Молли безошибочно почувствовала, что смерть уже нависла над этим бренным телом.

Она ласково тронула его правую руку. Рука была холодная, и Молли машинально, не задумываясь, убрала ее тихонько под одеяло, а затем точно так же и левую. Наблюдавшая за ней сестра Мари-Жанна ничего не сказала, только про себя отметила, как ласково Молли обращается с этим раненым.

– Старый друг? – спросила она.

Не вполне уверенная, что правильно поняла вопрос, Молли ответила на ломаном французском:

– Семья. Когда мы были дети. С четыре года друзья.

Сестра Мари-Жанна кивнула и, протянув к Молли руку, мягко сказала:

– Если только он не очень сильный и если Бог не поможет ему, то он не выживет. Молитесь за него, дитя мое.

Молли кивнула.

– Можно я посижу с ним немножко? – спросила она, а затем повторила свою просьбу по-французски, стараясь выговаривать слова как можно четче.

Сестра Мари-Жанна устало улыбнулась.

– Пододвиньте стул поближе к его кровати, – сказала она, – только долго не засиживайтесь. Вам самой нужен отдых.

Молли нашла деревянный стул и поставила у самой кровати, чтобы можно было дотронуться до Гарри, если он вдруг очнется. Но он лежал с закрытыми глазами, дыхание его было коротким и неглубоким, и Молли просто смотрела на него, положив руки на гладкое одеяло и мысленно уговаривая Гарри цепляться за жизнь, бороться изо всех сил.

Когда она наконец поднялась наверх, устало волоча ноги, то увидела, что Сара уже в постели. Молли хотела войти в комнату бесшумно, но лампа еще горела, Сара приподнялась на локте и спросила:

– Молли, где ты была? Уже очень поздно.

Молли рухнула на кровать и тихо сказала:

– Гарри Кука привезли в нашу палату сегодня днем. Ему пришлось отрезать ногу.

– Гарри Кука? – На мгновение Сара недоумевающе смолкла. – Гарри Кука… Это не тот Гарри Кук, с фермы Хай-Мидоу?

– Он самый. Мой кузен. Я-то у родителей одна, вот и играла с ним, когда мы ребятишками были, – с ним и с его братом Тони.

– Ох, Молли, какая жалость! Как это ужасно для тебя. Я его помню. У него еще волосы были рыжие.

Молли начала медленно раздеваться.

– Нет, рыжий – это Тони, старший. У Гарри волосы какого-то мышиного цвета. Он в третьей палате. Я сидела с ним.

– Он очень плох? – мягко спросила Сара.

С минуту Молли молчала. Привычно сложила блузку и юбку на стуле, отбросила грязный передник в сторону, приготовила себе чистый на утро и только тогда, забираясь в кровать, ответила:

– Сестра Мари-Жанна сказала, чтобы я молилась за него. Лучше бы ты помолилась, Сара, а то я не очень-то умею.

– Конечно, помолюсь, – сказала Сара. – Как ты думаешь, он поправится?

Молли шмыгнула носом и сказала просто:

– Он в третьей палате, Сара. Что ж тут думать? Разве что чудо…

– Тогда я буду за него молиться, – ответила Сара и закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, Молли сидела в постели и что-то строчила в своем дневнике.

– Ты бы поспала немного, Молли, – мягко сказала Сара. – Завтра будешь писать свой дневник.

– Надо записать все сразу, – ответила Молли, не выпуская из пальцев карандаш, быстро бегущий по странице, – все, что думаю, пока не забыла. Я стараюсь записывать все, что чувствую. Завтра оно уже смажется, и останется только тень.

На следующее утро Молли поговорила с сестрой Элоизой о желании Тома навестить своего товарища в третьей палате.

– Это его друг… l’ami de ce soldat^[11], – объяснила она. – У него тяжелая рана… tres blesse, ma soeur^[12]. Он хочет его навестить… dans la salle trois^[13].

Сестра Элоиза все поняла, но ей не очень-то хотелось разрешать еще не окрепшему пациенту навещать друга в другой палате, даже если этот друг, по всей вероятности, при смерти. Она велела Молли возвращаться к работе и сказала, что еще поговорит об этом с сестрой Мари-Жанной.

Как только палата ожила, Молли стала обходить все кровати по очереди, чтобы измерить всем температуру. Когда она подошла к Тому Картеру, тот все еще лежал неподвижно с закрытыми глазами, но что-то подсказывало ей, что он не спит, и она тихо проговорила:

– Том… Вы не спите, Том?

При звуке ее голоса его глаза распахнулись, и он попытался сесть. Она мягко уложила его обратно.

– Пришла измерить вам температуру, – сказала она, кладя термометр ему под язык. – Я была у Гарри. К сожалению, ему отрезали ногу, но мы же знали, что так будет, правда? Вчера он был очень слаб, и сестра, которая заведует его палатой, сестра Мари-Жанна, сказала, что сон для него сейчас лучшее лекарство. Я спрашивала сестру Элоизу, можно ли вам навестить его сегодня, и она сказала, что поговорит сестрой Мари-Жанной. Думаю, это будет зависеть от того, как вы себя чувствуете. Ей ведь тоже не хочется, чтобы вы переутомлялись. Она пока еще боится, как бы у вас не началось заражение. Трудно от этого уберечься, когда вокруг столько гнойных ран.

Пока она объясняла все это, Том смотрел на нее, не отводя глаз. Говорить с градусником во рту он не мог.

Молли продолжала:

– Если у вас температура, а я боюсь, что так и есть… – она положила прохладную руку ему на лоб и почувствовала жар под пальцами, – то вряд ли вас туда пустят, но я потом еще раз спрошу. – Она вынула термометр у него изо рта и увидела, что ртуть остановилась на отметке 102^[14]. «Высокая температура, – подумала она, – слишком высокая». – А почему бы вам самому ее не спросить, когда она зайдет? Правда, она не говорит по-английски, но она поймет, о чем вы спрашиваете, и позовет сестру Мари-Поль – помните, ту, что в маленькой шапке? Она вам переведет, если меня не будет рядом.

Она улыбнулась ему и, отметив его температуру на графике, отошла, пока он не успел спросить, сколько у него градусов.

Во время перерыва на завтрак, прежде чем идти на кухню, чтобы вместе с Сарой позавтракать горячим шоколадом и хлебом, Молли проскользнула в третью палату – взглянуть на Гарри. Сестра Мари-Жанна была чем-то занята за ширмой у другой кровати, в конце палаты, и Молли с минуту постояла у постели Гарри. Вид у него был почти такой же, как и прошлой ночью: лицо бледное, дыхание частое и прерывистое. Руки снова лежали на одеяле, и Молли накрыла его правую ладонь своей. Едва она коснулась его руки, как глаза у него распахнулись и устремились прямо на нее. Какое-то время он просто смотрел на женщину, стоявшую рядом с ним, затем в его глазах медленно появилось выражение, показывающее, что он ее узнал, и тут же сменилось недоверием.

– Молли? Молли Дэй? – Голос Гарри был похож на карканье вороны, и Молли пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать слова. – Молли, это правда ты или мне снится? Где я, Молли? Дома? В Блайти? – Тень улыбки тронула его губы. – Я дома, в Блайти! Слава богу, я в Блайти!

Молли присела на край кровати и ласково сжала его руку.

– Да, Гарри, это я. Я здесь. – Она улыбнулась и взяла его руку в обе ладони. – Но до Блайти тебе пока далеко. Ты в госпитале, во Франции, а как только окрепнешь, сразу поедешь домой.

Гарри глядел на нее непонимающе.

– Но почему ты здесь? Это ма тебя прислала?

Молли засмеялась.

– Нет, Гарри, я здесь вместе с мисс Сарой из поместья. Мы работаем в этом госпитале, помогаем ухаживать за ранеными, такими, как ты.

– С мисс Сарой?.. – Кажется, он хотел еще что-то сказать, но тут на него накатил приступ боли, все тело выгнулось дугой, на лбу выступил пот. С его губ сорвался невольный крик, и тут же из-за занавешенной кровати появилась сестра Мари-Жанна. При виде Молли лицо у нее потемнело.

– Что вы здесь делаете? Зачем беспокоите моего пациента? – возмутилась она. Молли, даже не понимая слов, уловила смысл по ее взгляду и тону. Она тут же встала и осторожно сказала:

– Ce soldat est Harry Cook. Il est mon coossan^[15]. – Вчера вечером она спросила у Сары, как будет «кузен» по-французски и теперь с гордостью выговорила это слово, прибавив в порыве внезапного вдохновения: – Nous… prier. Vous me dire… prier^[16].

Услышав, что они молились вместе, сестра Мари-Жанна отчасти умерила пыл. Она ведь сама сказала Молли вчера вечером, что ей нужно молиться за своего друга. Но она вспомнила о своей должности заведующей палатой номер три и резко сказала:

– Так вот, извольте, пожалуйста, спрашивать разрешения, прежде чем заходить в мою палату, Молли. Этому человеку нужен полный покой, так что, будьте добры, выйдите отсюда немедленно.

Она махнула рукой в сторону двери. Смысл этого жеста был понятен и Гарри, и Молли.

Молли смиренно сказала:

– Oui, ma soeur^[17], – тихонько добавив по-английски, когда сестра отвернулась: – Я еще приду навестить тебя, Гарри, – и с несказанной радостью увидела, как левый глаз Гарри подмигнул ей в ответ.

В то же утро, вернувшись в свою палату, Молли увидела, что Том сидит, опираясь на подушки, а еще две подушки подпирают его забинтованную руку. Его уже умыли и побрили, и, хотя вид у него был все еще бледный и больной, глаза глядели ясно. Пока Молли ходила по палате, застилала кровати, протирала раненым лица влажной губкой и помогала более опытным сестрам менять повязки, она чувствовала, что его глаза неотступно следят за ней, но никак не могла подойти и поговорить с ним, пока не наступил обеденный перерыв и ей не поручили помочь ему с обедом.

– Вы видели Гарри? – были его первые слова. – Он жив?

Молли улыбнулась ему.

– Да, я была у него. Он пришел в себя. Он узнал меня, и это очень хороший знак.

– А мне можно зайти повидать его?

– Не знаю. Я спрашивала сестру Элоизу, но нам придется подождать, пока она решит. Знаете, у вас все еще жар, и я почти уверена, что она никуда вас не пустит, пока жар не спадет. Сейчас вам лучше всего поесть, – она поднесла ему на вилке кусочек еды, который он покорно проглотил, – и как можно лучше отдохнуть. Когда вас привезли, вы были совсем без сил. Знаете, сон – отличный лекарь, так что чем больше вы будете отдыхать, тем скорее поправитесь.

Том усмехнулся и сказал:

– Да, мисс, – в точности так, как обычно отвечал учительнице в школе. Только учительница не была такой хорошенькой, как эта Молли, которая, как ни удивительно, приходилась Гарри кузиной. Том еще немного поел и сказал:

– Я спрашивал ту монахиню, сестру Луизу…

– Сестру Элоизу?

– Ну да, ее самую. Спрашивал, когда она заходила, можно ли мне навестить Гарри.

– И что она сказала?

– Говорит – «тандэ». Что это значит?

– Тандэ? – Молли задумчиво сморщила нос. – Может, attendez?

Том пожал плечами и тут же сморщился от боли.

– Может быть. Что-то вроде «тандэ дема»…

– Demain – значит, завтра, – сказала Молли. – То есть, скорее всего, она сказала, что вы сможете зайти к нему завтра. – Она закончила кормить его, а потом, задержавшись у кровати, спросила: – Может, хотите кому-нибудь написать? Иногда я пишу письма для тех раненых, кто не может писать сам.

Том покачал головой.

– Нет, спасибо, – сказал он. – Мне писать некому.

– А матери? – спросила Молли.

– Матери нет, – коротко ответил он. – Я приютский. У меня только товарищи из взвода, а им что писать? Они и так знают, где я!

Прошло еще несколько дней, и Молли видела, как Том с каждым днем крепнет, а Гарри слабеет. Когда температура у Тома наконец упала до нормы, сестра Элоиза и сестра Мари-Жанна согласились пустить его в третью палату. Молли не ходила с ним, но видела его лицо, когда он вернулся и рухнул на свою постель. Рискуя вызвать недовольство сестры Элоизы, она оставила на кухне недомытую посуду и присела на край кровати Тома.

– Как он там? – мягко спросила она. Сама она в тот день не смогла вырваться, чтобы повидать Гарри.

– Выглядит чертовски паршиво – прошу прощения, мисс. Похоже, умирает. Меня не узнал. Глаза открыты, а как будто и не на меня смотрят. Вроде в потолок, что ли, а на самом деле в никуда. Я заговорил с ним, так он даже головы не повернул, как будто не слышит. Тронул его за руку, чтобы он хоть на меня взглянул, а рука горячая, как огонь. Я говорю: «Гарри, дружище, это я, Том. С тобой все будет в порядке, дружище», – говорю. А он начал что-то бормотать, что-то такое про проволоку, про штык – все вперемешку. – Голос у Тома оборвался, и он поднял на Молли тоскливые глаза. – Он же не поправится, да? Он умрет.

Молли в порыве чувств взяла его за руку.

– Это еще неизвестно, Том.

– Известно, – ответил он без выражения. – Надежды никакой.

– Надежда всегда есть, – твердо сказала Молли, – пока он борется и пока мы боремся за него.

Том устало сказал:

– Но он уже не борется. – Он закрыл глаза, и Молли показалось, будто из уголка одного из них скатилась слеза. Она сочувствовала ему всем сердцем, но она еще никогда не видела, чтобы мужчины плакали, и отвернулась, чтобы не видеть его слез.

На следующее утро, перед тем как идти на завтрак, Молли прокралась в третью палату, чтобы взглянуть на Гарри. Сестры Мари-Жанны не было видно. Другая сестра, имени которой Молли не знала, жестом указала ей на кровать Гарри, а сама стала обходить палату с тележкой для лекарств.

Гарри лежал в постели неподвижно, будто мертвый, его посеревшее лицо заострилось и вытянулось, а руки, похожие на когтистые птичьи лапы, лежали, как обычно, поверх одеяла. Глаза у него были закрыты, и он не открыл их, даже когда Молли взяла его за руку. Она пощупала пульс на его запястье и далеко не сразу ощутила слабые толчки, говорившие о том, что сердце пока еще бьется. Глядя на Гарри, она понимала, что Том прав. Гарри уже не боролся. Его измученное тело сдалось, и утомленный дух больше не мог поддерживать в нем силы.

Молли почувствовала, что кто-то стоит рядом с ней, обернулась и увидела сестру Мари-Жанну.

– Ему осталось совсем немного, – мягко сказала та. – Вы не приведете падре из лагеря?

Молли молча кивнула и поспешила через двор в ворота и дальше к лагерю.

– Мне нужно видеть падре, – сказала она часовому. – Я должна найти мистера Кингстона, это срочно.

Падре часто вызывали в госпиталь вот так, и часовой пропустил ее, сказав, что падре, вероятнее всего, в столовой.

В столовую Молли идти не могла, но ее сообщение передали Роберту Кингстону, и они вместе поспешили в палату номер три.

– Он тает на глазах, падре, – в отчаянии сказала Молли. – Нам его уже не спасти.

Падре услышал по голосу, как сдавило ей горло, и сказал:

– Постарайтесь не слишком убиваться, Молли, вы сделали все, что могли. Теперь все в руках Божьих. Мы можем только молиться за него.

– Что-то мне сдается, что Бог нас не слышит, – с горечью сказала Молли, – если он вообще есть. Если бы Бог был, разве началась бы эта война? Если бы Бог был, он не дал бы Гарри умереть. – Слезы текли по ее лицу, она смахнула их рукой. – Он ведь не старше меня, падре, он еще и не жил толком.

Роберт Кингстон неловко взял ее за руку.

– Молли, если такова воля Господа… – начал он, но Молли перебила его, вырвав руку:

– Если такова воля Господа, то я такого Господа знать не хочу, – сказала она со злостью и зашагала впереди – в палату номер три, в тоску и безнадежность.

Сестра Мари-Жанна задернула шторы вокруг кровати Гарри, чтобы падре мог побыть с умирающим наедине. Приподняла занавеску, впуская священника, и снова опустила за его спиной.

Молли повернулась к монахине.

– Я схожу за его другом, – сказала она. – Нельзя, чтобы он умирал один, без друзей.

Сестра Мари-Жанна хотела что-то сказать, но Молли уже вышла из третьей палаты и направилась через двор к себе в первую. Когда она вошла, сестра Элоиза сразу увидела решимость на ее лице.

– Что такое, Молли?

– Я пришла за Томом Картером, – сказала Молли по-английски, указывая на Тома, сидящего на стуле. – Его друг умирает, ему нужно идти туда сейчас же. Son ami, mort^[18]. Он должен venez, ma soeur, venez a la salle trois^[19].

Сестра Элоиза кое-как разобрала смысл этих путаных слов и кивнула, но Молли уже отвернулась от нее и подошла к Тому. Тот сидел за столиком в конце палаты и курил.

Когда он увидел Молли, на лице у него появилась улыбка, но тут же исчезла, как только он заметил печаль и сострадание в ее глазах. Она присела рядом и взяла его за руку.

– Гарри умирает, – мягко сказала она. – Пойдете к нему?

Какое-то мгновение Том смотрел на нее невидящим взглядом, затем его глаза как будто снова сфокусировались, и он поднялся, тяжело опираясь о стол. Не говоря ни слова, он пошел за Молли в третью палату. Тихо шагнул в дверь и, дойдя до кровати, отодвинул занавеску и заглянул за нее. Падре сидел у постели Гарри и что-то тихо говорил ему, но, увидев Тома и Молли, отодвинулся, чтобы дать им место. Они встали по обе стороны кровати и стали смотреть на Гарри, который казался таким маленьким среди подушек. Молли взяла его за руку.

– Гарри, – мягко сказала она. – Гарри, ты меня слышишь, Гарри?

Он едва заметно шевельнул головой, глаза у него открылись, и он посмотрел сначала на Молли, а затем на Тома. Потом они снова закрылись на мгновение, потом открылись опять – на этот раз их взгляд был сосредоточенным, словно Гарри пытался разглядеть, кто перед ним.

– Это я, Молли, – сказала Молли. – Это мы с Томом. Ты меня слышишь, Гарри?

На этот раз она почувствовала легкое, едва уловимое пожатие его пальцев и сказала Тому:

– Возьмите его за другую руку, Том. Пусть он чувствует, что вы здесь.

Том сделал, как она просила, и тоже ощутил едва заметное пожатие.

– Гарри, дружище… – хрипло проговорил он и умолк, не зная, что еще сказать.

– Том… – прозвучало едва слышно. На мгновение глаза раненого закрылись, но тут же открылись снова, и он выговорил так тихо, что Молли пришлось наклониться к самым его губам, чтобы разобрать слова: – Молли, скажи ма, что я пытался. Я сделал все, что мог. Я слишком устал, чтобы ехать домой.

– Я скажу ей, – пообещала Молли. – Ты такой храбрый, Гарри. Ты герой. Я скажу ей, что ты герой.

– Так устал… – выдохнул Гарри, а затем с прерывистым вздохом закрыл глаза. Лицо у него обмякло, и его страданиям настал конец.

Молли смотрела на изношенную оболочку этого человека, своего двоюродного брата, товарища ее детства, и чувствовала, как текут по щекам тихие слезы. Тихонько, в последний раз, она спрятала его руку под одеяло, словно хотела, чтобы ему было теплее.

Том выпустил безжизненную руку и, не сказав никому ни слова, повернулся на каблуках и зашагал прочь из палаты. Падре вполголоса читал молитвы, сестра Мари-Жанна крестилась, перебирая четки, висевшие у нее на поясе. Не глядя на них обоих, Молли яростно высморкалась, глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и побежала следом за Томом.

Вторник, 9 ноября

Гарри умер сегодня. Бедный, милый Гарри! Ему было так больно, но он никогда не жаловался. Лицо у него все посерело, щеки ввалились, и весь он как будто усох. Под конец он, кажется, уже и сам хотел умереть, чтобы все это кончилось, но я не хотела, чтобы он умирал. У него еще вся жизнь была впереди. Теперь его дети уже никогда не родятся, его род пресекся. Какое ужасное, безнадежное слово. Пресекся… Он был слишком молод, чтобы покинуть этот мир, даже не узнав его. Может быть, он и так уже слишком многое пережил, но мне больно думать, что он больше никогда не будет удить рыбу в Белле, не зайдет к Артуру выпить пинту биттера. Он угас, как свечка, которую уже не зажечь снова. Бедные его мама и папа! Хорошо хоть, Мэри дома, с ними, а Тони все еще на передовой. Сколько ему осталось жить? А может, он тоже погиб, просто мы еще не знаем. Ненавижу эту войну!

Том пережил это очень тяжело. Я никогда раньше не видела, чтобы мужчина плакал, мужчины ведь не плачут. Он рассказывал мне, как они дружили с Гарри – почти как братья, сказал он, а мы же с Гарри когда-то, ребятишками, были не разлей вода, поэтому так и вышло, что мы с Томом тоже сдружились. Теперь я должна написать тете Ви и дяде Чарли. Это будет самое тяжелое письмо из всех, какие мне только приходилось писать.

12

Гарри Кука похоронили в тот же день – мрачный ноябрьский день, промозглый, с висящей в воздухе пеленой тумана и холодным серым небом. Том с Молли дошли следом за падре до маленького кладбища и остановились у свежевырытой могилы. Четверо солдат из оздоровительного лагеря, которые несли гроб, тоже встали, обнажив головы, по другую сторону могилы. За спиной у них тянулись аккуратные ряды белых деревянных крестов, и на каждом – имя человека, погребенного под ним, человека, который отдал своей стране все, что имел. Пока что Гарри был последним, но скоро и его белый крест над могилой затеряется среди неумолимо растущей армии все новых и новых крестов.

Том стоял навытяжку, его раненая рука висела на перевязи, а в другой он держал фуражку. Лицо у него было еще бледнее, чем обычно, глаза казались двумя темными провалами, обведенными серым. Молли, глядя на него, подумала, что сейчас он кажется еще более юным и беззащитным, чем раньше: коротко остриженные волосы гладко зачесаны, и уши торчат совсем по-мальчишески. Но крепко сжатые зубы и решимость, читавшаяся в усталых глазах, яснее ясного говорили о том, что он больше не утратит самообладания.

В то утро, когда он в отчаянии выбежал из палаты, Молли пошла за ним – поначалу неуверенно: не хотелось тревожить его в его горе, навязываясь со своим. Чувство утраты и пустоты, охватившее ее позже, еще только начало вползать в душу. В последние годы они с Гарри не были особенно близки, но он был частью ее детства, и хотя за последнее время Молли видела множество смертей, сейчас ее накрыло волной почти невыносимой горечи и гнева. Так обидно было, что жизнь Гарри пропала вот так, ни за что, так жаль его погубленной молодости. Жаль того Гарри, который когда-то учил ее плавать и ловить рыбу в Белле, жаль, что никогда больше не стоять ему с удочкой в руках в весело журчащей речной воде. Какая-то часть ее детства умерла в тот миг, когда он в последний раз закрыл глаза и боль наконец ушла с его лица. Вся в слезах, Молли торопливо вышла из палаты, оставив священника с его молитвами, а сестру Мари-Жанну – с ее четками.

Тома Молли нашла во дворе – он стоял у стены, уткнувшись лбом в согнутую руку. На мгновение она остановилась, глядя на него, а он совсем не замечал ее из-за своего горя. Она видела, что плечи у него вздрагивают от рыданий, и не решалась подойти. Молли никогда раньше не видела, чтобы взрослый мужчина плакал, и ей тяжело было на это смотреть. К тому же она понимала, что ему не хочется, чтобы кто-то видел, как он плачет. Но от него веяло таким одиночеством… Инстинкт пришел ей на помощь. Она подбежала к Тому через двор и, взяв его за руку, торопливо увела в сад матери-настоятельницы. Это было уединенное место, предназначенное для покоя и созерцания: крошечный огороженный садик с клумбой роз в центре и каменной скамейкой, вырезанной в южной стене. Никто из сестер не входил туда без приглашения, и Молли не должна была входить, но сейчас она об этом не думала.

Теперь, когда они были надежно укрыты от любопытных глаз, Молли обняла Тома со словами:

– Не горюйте так, Том. Не плачьте, дорогой. Ему уже не больно, он теперь с Богом.

– Да? – с горечью сказал Том. – Да? – И он повторил тот же вопрос, который Молли только что задавала падре: – А есть он, этот Бог? Где он на этой проклятой войне?

Молли не ответила. Она только нежно обнимала Тома, словно ребенка, прижавшись щекой к его щеке, и мало-помалу его рыдания стихли. Стоя рядом и чувствуя его слезы на своем лице, Молли думала: «Что же я делаю? Обнимаю мужчину, которого почти не знаю?» Однако сейчас ей почему-то казалось, что ничего естественнее этого и быть не может, и, утешая Тома, она почувствовала, как пустота в душе понемногу заполняется сознанием, что она, Молли, нужна этому человеку.

Когда Том сумел наконец взять себя в руки, Молли подвела его к скамейке, и они сели лицом друг к другу. Щеки у обоих были мокрые от слез, глаза красные.

– Простите, – сказал Том, отводя глаза. – Простите. Все дело в том, что он был мне не просто товарищ – скорее брат. Брат, которого у меня никогда не было, понимаете? Мы вместе пришли в полк, вместе проходили подготовку и всегда выручали друг друга. Тони, его брат… вы же знаете его брата?

Молли кивнула.

– Да, конечно, он ведь вам тоже кузен. Так вот, Тони – ему, похоже, никогда не было дела до Гарри. Он совсем другой. У него свои товарищи были.

– Тони намного старше, – заметила Молли. – Они, по-моему, и дома были не очень-то дружны.

– Ну, а мы-то с Гарри еще как дружили. Он мне жизнь спас. Это он меня к своим тащил, когда его ранило. – Глаза у Тома на мгновение закрылись, и Молли догадалась, что он заново переживает недавний кошмар.

– Расскажите, – мягко попросила она. – Расскажите, как это было.

Том долго не отвечал, и Молли уже подумала, что он больше ничего не расскажет. Затем он заговорил – тихим, усталым голосом.

– Мы были на задании – ну, знаете, на немецкой стороне. Надо было проползти по нейтральной полосе и подслушать, что у них там происходит. Старшим у нас был лейтенант Холт, он немного говорил по-немецки. Потом мы с Гарри и еще двое ребят из нашего батальона – Джим Хоукс и Билл Джарвис. Все уже ходили в такие вылазки, знали, что к чему. Нам было приказано кого-нибудь захватить, если сможем, чтобы потом допросить. Дело было ночью, луны, конечно, не было, темно совсем, а на ничейную полосу вела траншея…

– Траншея?

– Да, знаете, узкая такая, неглубокая – специальный пост, чтобы подслушивать и наблюдать. Ну, в общем, мы пробрались по этой траншее, а потом поползли на ничейную полосу. Все зачерненные, конечно.

– Зачерненные? Как это?

– Лица ваксой замазали, и на форме чтобы ничего блестящего, ничего такого, что звякнуть может или свет отражает. Чтобы джерри нас не заметили.

Вылезли мы – там еще колючая проволока кругом, но мы ее перерезали, чтобы путь освободить. И пошли клином – лейтенант Холт впереди, мы с Гарри справа, Хоукси и Джарвис слева. Ползли медленно, чтобы без шума. Джерри, черт их дери, совсем близко были. – Он умолк, смутившись, что помянул чертей в таком месте, но Молли просто сказала:

– Рассказывайте дальше.

– Я уже говорил – от нас ждали, что мы поймаем какого-нибудь джерри у них в окопах и притащим для допроса, так что мы с Гарри взяли дубинки, у Хоукси с Джарвисом по топору, штыки у всех… все, чем можно убить без звука, понимаете. Раз, и все. Еще у нас были гранаты, чтобы закидать траншею, как только выберемся, но подползти по-тихому оказалось не так-то просто. Кто-то слева, Джарвис или Хоукс, что-то там задел, врезался во что-то – не знаю во что, но грохот был, как… – он спохватился в последнюю минуту. – Ужасный был грохот, и часовой у джерри поднял крик. Не успели мы опомниться, как пулеметчик дал очередь прямо над нами – ну, мы залегли без движения, как мертвые. Несколько гранат рвануло в темноте. А потом они выпустили сигнальную ракету, и стало светло, как днем. Вылазка наша сорвалась. Какой толк валяться там, словно мишени!

Лейтенант Холт приказал нам ползти обратно в траншею. Мы с ним и с Гарри поползли медленно-медленно – надеялись, что без света они шевеления не заметят, а Джарвис с Хоуксом – те так и кинулись со всех ног. Ну, их сразу же и скосило к чертовой матери, бедолаг.

В этот раз, уже увлекшись своей историей и мысленно перенесшись в ту страшную ночь, Том не стал поправляться и даже не заметил своего промаха.

– Стрелок, конечно, знал примерно, где мы, и тогда мистер Холт сказал: «Ну, ребята, выбирайтесь теперь, как знаете. Постарайтесь вернуться живыми». А потом поднялся во весь рост и метнул гранату в пулеметное гнездо. Не докинул, а все же пулеметчика на пару минут остановил. Лейтенант бросил еще гранату, но тут с другой стороны застрочил еще один пулемет, и его ранило. Мы с Гарри в этой суматохе успели доползти до траншеи и соскочить в нее. Оглянулись, видим – мистер Холт ранен. Гарри его окликнул, и он отозвался – говорит, в ногу попало. Гарри тогда мне и говорит: «Левый пулеметчик твой, а правый мой». Гранатами мы их оттуда выбить не могли, но надеялись ослепить взрывами на минуту, чтобы подобраться к лейтенанту Холту.

– Как, опять туда из траншеи? – ахнула Молли.

– А что делать, не бросать же его там?

– И что вы сделали?

– Выползли из траншеи, метнули по две гранаты в ту сторону, где пулеметы, и бегом к мистеру Холту. Гарри схватил его за одну руку, я – за другую, и мы вместе потащили его назад к траншее. Пулеметчик снова открыл огонь, мы попадали на землю, и тут я в проволоке запутался. Руку мне пулей прошило, – он показал на свою раненую руку на перевязи, – и я никак не мог выпутаться. Когда пулеметчик умолк, Гарри оттащил лейтенанта Холта в траншею и вернулся за мной. А я намертво в этой проволоке застрял, но, на мое счастье, у Гарри как раз с собой кусачки были. В темноте ему нелегко приходилось, а я даже ничем не мог ему помочь, без правой-то руки. Они, видать, услышали, как мы там возимся, потому что, как только Гарри меня освободил, этот чертов пулеметчик открыл огонь. Вот тогда Гарри ногу и разворотило… ну, вы видели. Мы оба лежали неподвижно, а когда снова все стихло, я увидел, что Гарри без сознания. Мне удалось протащить его последние несколько ярдов до траншеи, но, когда мы оба туда скатились, я, должно быть, ударился головой, потому что когда очнулся, то увидел, что уже рассвело. Пришлось торчать там опять до темноты – только тогда мы вернулись к своим.

– А вы не могли уползти обратно по траншее? – спросила Молли. Она слушала как завороженная и в то же время холодела от ужаса.

– Она не такая глубокая, среди бела дня в ней не спрячешься, – ответил Том. – Всего пара футов, с конца только чуток поглубже. Вот и пришлось там весь день сидеть, в этой дыре, и головы не высовывать. Лейтенант Холт еще ночью умер, так что, когда я рано утром пришел в себя, со мной был один труп и один тяжелораненый.

– И вы ведь тоже были ранены, – заметила Молли.

– Ну, моя рука – это чепуха, – сказал Том. – Другое дело – нога Гарри. Я, как мог, постарался ее перевязать, но когда я волок его по земле, ему это на пользу не пошло. Он уже пришел в себя, боли у него сильные начались, но с этим я ничего поделать не мог. Вода у нас была, а больше ничего. Когда идешь на задание, стараешься брать с собой как можно меньше, чтобы легче было. В общем, так мы весь день и ждали. Холодно было, так мы друг к другу прижались, чтобы согреться. А как стемнело, решили рискнуть. Пришлось вставать и идти. Ползти Гарри уже не мог, а я не мог его тащить. Пулеметчики то ли не следили за нами, то ли решили дать уйти. Так или иначе, обошлось без стрельбы, даже когда я кричал во всю глотку: «Это свои! Свои! Кук и Картер!»