Текст книги "Сестры из Сен-Круа"
Автор книги: Дайни Костелоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)
Том невесело улыбнулся и продолжал:
– А дальше вы, в общем, и сами знаете. Отправили нас на перевязочный пункт, оттуда в полевой лазарет, а потом уж наконец сюда.
В какой-то момент во время своего рассказа Том взял Молли за руку и теперь смотрел на нее, словно удивляясь, как она оказалась в его ладони. Молли тихонько сжала его руку, словно давая понять, что она не против.
Он сказал:
– Так что, видите, Гарри спас мне жизнь. Без него мне бы ни за что не выпутаться из той проволоки. Торчал бы там, пока не рассвело, а потом джерри-пулеметчики хорошенько потренировались бы на мне в стрельбе.
– По-моему, вы тоже его спасли, – тихо сказала Молли. – Без вас он бы не добрался до своих. И сюда бы, наверное, не попал, если бы не вы.
– Да его бы и вовсе не ранили, если бы он не вернулся за мной. Неужели не понимаете?
– Том, вы не должны терзаться из-за этого, – сказала Молли. – Не вы начали эту ужасную войну. Вы оба вернулись за лейтенантом Холтом. Гарри никогда бы не бросил вас, как и вы не бросили бы его.
Том слабо улыбнулся ей.
– Вы очень добрая, Молли. Вы же не против, если я буду звать вас Молли, а?
Молли улыбнулась ему в ответ.
– Нет, – застенчиво сказала она. – Мне это нравится. Я ведь уже давно зову вас Томом.
Какое-то время они сидели на каменной скамейке, ничего не говоря и не чувствуя никакой неловкости в этом молчании. Наконец Молли встала, отряхнула юбку и сказала:
– Мне нужно идти. На дежурство пора. Сестра Элоиза будет в ярости. – Она посмотрела на Тома. – Наверное, его сегодня же и похоронят, – мягко сказала она. – Обычно хоронят в тот же день. Я приду на кладбище.
Том встал, снова взял ее руку и поднес ее пальцы к губам. Таких интимных жестов между ними до сих пор еще не было, даже при том, что он только что плакал в ее объятиях. На мгновение их глаза встретились, и Молли почувствовала, как румянец заливает щеки. Она в замешательстве отдернула руку.
Том отступил, тоже покраснев.
– Простите, – пробормотал он, – не стоило мне этого делать.
– Нет-нет, ничего, – сказала Молли. – Просто я… мне еще никто… мне нужно идти! – Она внезапно вернулась к своей роли сестры милосердия. – И вам тоже, – твердо сказала она. – Ни к чему вам тут стоять на холоде. У сестры Элоизы припадок случится, если она узнает. У вас же температура поднимется!
С этими словами она взяла его за руку и повела обратно в ворота, через двор – к палате и к сестре Элоизе.
Когда они проскользнули внутрь, сестры Элоизы в палате не было, а к тому времени, когда монахиня вернулась, Молли уже преспокойно занималась своими делами, а Том крепко спал в своей кровати. Сестра подозвала Молли и сказала, что мать-настоятельница хочет видеть ее перед обедом.
– Здесь вы мне больше не нужны сегодня, Молли, – коротко сказала сестра Элоиза. – У вас был тяжелый день. Поговорите с матушкой и можете не возвращаться до завтрашнего утра. Вы ведь пойдете на похороны, да?
Не уверенная, все ли верно поняла, Молли уточнила на всякий случай у сестры Мари-Поль, стоявшей рядом, и та подтвердила: сестра Элоиза дает ей отдых до конца дня и она может пойти на кладбище при лагере на похороны Гарри.
Мать-настоятельница, как всегда, сидела за столом. Пригласив Молли войти, она не предложила ей сесть, и по выражению ее лица Молли поняла, что ее ждут какие-то неприятности.
– А, Молли, – только и сказала мать-настоятельница вместо приветствия и продолжила по-английски со своим обычным акцентом: – Посмотрите в окно, Молли, и скажите мне, что вы там видите.
Молли послушно подошла к окну и посмотрела вниз, в зимний сад. Мгновение она была в растерянности, а потом узнала и каменную скамью, вырезанную в стене, и маленькую круглую клумбу и наконец догадалась, в чем дело: мать-настоятельница видела их с Томом в саду утром. Чувствуя, как заливает щеки румянец, она смотрела вниз, в сад, не решаясь повернуться, чтобы не встретиться взглядом с матерью-настоятельницей. Но монахиня заметила румянец и резко сказала:
– Да, вам есть за что краснеть, мисс Дэй. Вы были сегодня утром в моем саду. – Молчание. – С пациентом. – Снова молчание. – Это не comme il faut.
Молли по-прежнему не говорила ни слова, и мать-настоятельница спросила:
– Вам нечего сказать, мисс Дэй?
Молли отвернулась от окна и, вскинув подбородок, ответила:
– Он был очень расстроен, матушка. Только что умер его лучший друг, и я пыталась его утешить.
– Так я и поняла со слов сестры Элоизы. Он ведь был и вашим другом, hein? Тот человек, который умер.
– Мой кузен. Мы живем… жили в одной деревне. Вместе росли.
– Можно понять, что вы были расстроены, и все же вы не должны иметь личных дел с пациентами. Сколько вы пробыли в моем саду, Молли?
Молли почувствовала некоторое облегчение от того, что она снова Молли, а не мисс Дэй, однако сомневалась – не кроется ли в этом вопросе ловушка? Как долго мать-настоятельница наблюдала за ней? Видела ли, как она обнимала Тома? Как они сидели на скамейке и разговаривали? Как Том поцеловал ей руку? Что она видела, и чем это грозит? Молли вздохнула и решила рискнуть.
– Всего пару минут, матушка, пока он не успокоился.
Мать-настоятельница, кажется, приняла это объяснение. Она кивнула и сказала:
– Вам больше нельзя ухаживать за этим раненым. Сегодня после обеда его переведут в палату для выздоравливающих.
– Но ему еще рано туда, матушка! – воскликнула Молли. – У него же и рука еще не зажила, и жар к ночи поднимается. И доктор еще ничего такого не говорил.
– И тем не менее, – перебила ее мать-настоятельница, – его переведут сегодня же. Сестра Элоиза говорит, что его и так собирались отправить туда через несколько дней, чтобы подготовить к переводу в лагерь.
Молли пришла в ужас. Палата для выздоравливающих располагалась в главном корпусе монастыря – там лежали те, кому нужно было еще немного окрепнуть, прежде чем отправиться в лагерь, на свежий воздух. Но тех, у кого еще не прошла лихорадка, туда обычно не переводили. Разве что в случаях внезапного наплыва раненых, как в самую первую ночь Молли и Сары в Сен-Круа.
– Мы не можем рисковать вашей репутацией, Молли, – объяснила мать-настоятельница. – А кроме того, не стоит подавать ему ложных надежд.
– Надежд! – воскликнула Молли, и глаза у нее вспыхнули внезапным гневом. – Какие у него могут быть надежды, когда он вот-вот вернется в эти вонючие окопы на верную гибель? Я не подавала ему никаких надежд, я просто пыталась утешить его после смерти друга… нашего друга Гарри. Разве это не по-христиански, матушка? Разве мы, христиане, не должны быть милосердными?
– Молли! Не говорите со мной таким тоном. Вы забываетесь, дитя. Вы расстроены, и я прощаю вам эту вспышку, но прошу, чтобы это больше не повторялось. Вы можете пойти на похороны вашего кузена, упокой, Господи, его душу, и, несомненно, этот молодой человек тоже будет там, но после этого вы его больше не увидите, вам ясно? Вы не будете навещать его в палате для выздоравливающих. Вы вернетесь к своим обязанностям. Мне бы не хотелось, чтобы пришлось отправлять вас домой.
Молли прикусила язык и больше ничего не сказала. Она молча стояла перед маленькой монахиней.
– Вам ясно, Молли? Я не допущу никаких личных дел между вами и пациентами, помимо ухода за ними. – Она пристально посмотрела на Молли и повторила: – Вам ясно?
– Да, матушка, – покорно ответила Молли. Но в душе у нее не было покорности. Она не давала никаких обещаний, не брала обязательств вести себя «comme il faut» – она всего лишь сказала, что поняла приказ матери-настоятельницы. Пока та говорила, что-то сверкнуло в мозгу у Молли, и она внезапно осознала то, о чем раньше не задумывалась. Том Картер. Он был дорог ей не как друг Гарри, не как пациент, а просто как Том Картер, с его усталыми глазами и редкой улыбкой, озаряющей светом лицо. Молли вдруг ясно поняла: она не готова расстаться с ним. Она мысленно поблагодарила Бога за то, что мать-настоятельница выглянула в сад, когда они уже уходили, и видела только то, как она положила руку Тому на плечо, а не то, как они сидели рядом в тишине, как она, Молли, бережно держала его в объятиях, а главное – не видела, как Том целовал ей пальцы и как они смотрели при этом друг на друга.
Боясь, как бы ее лицо не выдало это неожиданное открытие, Молли опустила глаза и уперлась неподвижным взглядом в пол, с показной кротостью принимая распоряжения монахини. Та, кажется, удовлетворилась и велела ей пойти поесть чего-нибудь, прежде чем идти на похороны.
– Я предупредила падре Роберта, что вы придете, он попросит кого-нибудь встретить вас у ворот в половине четвертого. А с утра вы снова приступите к своим обязанностям в первой палате.
С этим ее отпустили.
Том стоял у могилы, когда ее засыпали землей. Мокрые тяжелые комья с глухим стуком падали на деревянную крышку гроба. Солдаты, которые несли гроб, вернулись в лагерь, и падре Кингстон сказал, что будет в церкви, если они захотят побеседовать с ним перед тем, как возвращаться в госпиталь.
– Только не нужно слишком долгих прощаний, Картер, – серьезно сказал он. – Вам вредно стоять на ветру в такую сырую погоду, правда ведь, мисс Дэй?
Молли подтвердила, что пастор прав, тот улыбнулся им обоим и ушел по своим делам.
– Меня перевели в другую палату, – сказал Том Молли, как только они остались вдвоем. – Куда-то в главное здание.
– Я знаю, – сказала Молли. – Мать-настоятельница сказала. Так что я уже больше не буду ухаживать за вами. – Она невесело улыбнулась. – Она видела нас утром в саду и теперь думает, что я завожу личные дела с пациентом.
Том потянулся к ее руке, прячущейся в шерстяной перчатке от ноябрьского холода. Его глаза глядели прямо ей в лицо.
– А это не так?
– Ну… – Молли отвела взгляд вдаль, на ряды деревянных крестов, – мы оба друзья… были друзьями Гарри.
– Но она же не это имела в виду, правда?
– Это я ей так объяснила, почему мы были вдвоем в саду.
– Я бы хотел, чтобы мы действительно стали друзьями, – неловко сказал Том. – Ну, знаете, не только из-за Гарри. – Его глаза снова пристально вгляделись в ее лицо, и на этот раз она не отвела взгляд. Он продолжал: – Я еще никогда не встречал такой девушки, как вы, Молли. Вы такая нежная. Понимающая. – Он подумал и добавил: – Заботливая.
– Сестры всегда заботливые, – почти оправдываясь, сказала Молли.
– Но не такие, как вы.
– Том, мне нельзя с вами видеться. Мне запретили приходить к вам в палату для выздоравливающих. Мать-настоятельница сказала, что иначе отправит меня домой.
– Значит, нельзя, – сразу же решил Том. – Молли, не беспокойтесь обо мне, я скоро вернусь на фронт. Ни к чему напрашиваться на неприятности. Значит, не будем настоящими друзьями, что ж теперь.
Они стояли на вечернем холоде в наступившей тишине.
– Мы можем встречаться здесь, – вдруг сказала Молли. – Будем встречаться, когда вы будете в лагере – я ведь могу туда приходить в церковь. Мне разрешают. Если выхожу из монастыря, все думают, что я иду на службу.
– Они скоро догадаются, – с сожалением сказал Том, – начнут за вами следить. Это того не стоит.
Холодные брызги дождя хлестнули в лицо, и Том с Молли вместе повернули обратно к монастырю. Когда они подошли к ограде, Молли сказала:
– В воскресенье падре будет служить вечернюю службу. Спросите, можно ли вам пойти. Некоторые из той палаты ходят.
В тот вечер Молли сидела за столом в трапезной и слушала чтение. Недавно она с удивлением обнаружила, что способна ухватить общий смысл в потоке слов, но сегодня не могла думать ни о чем кроме того, что произошло днем. Она была рада, что за едой не полагается разговаривать: ей хотелось посидеть в тишине и покое и обдумать последствия случившегося. Сразу после ужина она поднялась в их с Сарой комнату. Сара нашла ее там через полчаса, когда вернулась из церкви. Она села на край кровати и сказала:
– Я слышала, бедный Гарри Кук сегодня умер. Бедная Молли, мне так жаль.
Молли, уже лежавшая на кровати, тихо ответила: – Да, сегодня утром. Вечером похоронили.
– Ты, конечно, была там.
– Да, сестра Элоиза отпустила меня после обеда и сказала, чтобы я не возвращалась до завтрашнего утра.
– Счастливая ты, – с завистью сказала Сара. – Вот бы мне сестра Бернадетт хоть раз дала лишний выходной.
– Я хоронила своего кузена, – напомнила ей Молли.
Сара тут же устыдилась.
– Ой, Молли, прости меня. Конечно же… Я сама не понимаю, что говорю. Это, наверное, было так тяжело. Ты ведь знаешь Гарри всю жизнь.
– Он учил меня плавать, – проговорила Молли, и в голосе у нее было столько грусти, что Сара не знала, что еще сказать. Она повторила то, что в последнее время все чаще и чаще приходило ей в голову:
– Я буду молиться за его душу.
– Помолись лучше за тех, кто остался, – ответила Молли. – За его мать, за отца и других родных – за всех, кто будет тосковать по нему. За Тома Картера.
– За Тома Картера?
– Это его друг, который привез его сюда. Он тоже был на похоронах. – Тут она проговорила уже другим голосом, с внезапной горячностью: – Ты знаешь, что Тома Картера перевели из первой палаты к выздоравливающим?
– Так это же хорошо, разве нет? – словно бы удивленно переспросила Сара.
– Только дело не в том, что он уже готов перейти туда – он не готов. Это не доктор Жерго его перевел. Нет, все дело в том, что мы с ним подружились, потому что мы оба знали Гарри, и теперь у меня «личные дела» с пациентом. Я «подаю ему ложные надежды» – так сказала мать-настоятельница. – Молли говорила с горечью. – Нас просто на минуту сблизило общее горе, вот и все.
Сара вспомнила свою стычку с сестрой Бернадетт, когда она поцеловала в щеку рядового Макдональда.
– Думаю, это их больше всего беспокоит, когда дело касается нас, – рассудительно сказала она. – С монахинями все иначе, они защищены своим саном. Никому из мужчин и в голову не придет, что у него с ними может быть что-то «личное». – Она коротко рассмеялась. – Их даже трудно было бы поцеловать, в таких-то шляпах.
Это замечание вызвало у Молли невольный смех, и Сара поспешила сменить тему.
– Сегодня утром я получила письмо от Фредди, – сказала она. – Угадай, что он пишет? Он будет проездом где-то неподалеку и заедет ко мне. Всего на полдня, но это ведь тоже кое-что, правда? Я еще не сказала сестре Бернадетт и не спросила матушку, можно ли ему будет зайти, но она же непременно позволит, правда? Он же не просто какой-то посторонний джентльмен? Он мой брат. И тетя Энн тоже захочет его повидать.
– Конечно, ему позволят. – Молли никогда не называла мать-настоятельницу «матушкой» без крайней необходимости. Мысль о том, чтобы называть так кого-то, кроме родной матери, казалась ей дикой, особенно когда речь шла о монахине. – Конечно, позволят, а может, и выходной тебе в этот день дадут.
– Ты права, – радостно согласилась Сара. – Завтра схожу к матушке. Было бы чудесно повидать Фредди, я ведь его уже несколько месяцев не видела.
Они улеглись в постели. Сара, измученная физически после трудного дня, но полная радостных мыслей о предстоящем приезде Фредди, мгновенно погрузилась в сон без всяких сновидений, а Молли, измученная душевно, все лежала в темноте и думала о Томе, заново переживая минуты, проведенные с ним в саду и на холодном сыром кладбище, пока наконец тоже не провалилась в беспокойный сон, который, как ни странно, не принес ей ни отдыха, ни утешения.
Воскресенье, 13 ноября
Сегодня вечером я ходила в церковь в лагере, и, когда я подошла к воротам, меня уже ждал Том. Я не удержалась и оглянулась – не подглядывает ли за мной кто-нибудь из монастыря. Сестра М.-П. все время маячит где-то поблизости, и иногда мне кажется, что она за мной шпионит. Может быть, мать-настоятельница велела ей приглядывать за мной. Не знаю, но, во всяком случае, в тот раз ее не было рядом и она не видела, куда я иду и кто меня встречает. Да к тому же у меня есть разрешение от сестры Элоизы ходить туда. Она считает меня чуть ли не язычницей, а поэтому только рада, что я стала ходить на службы в лагере, пусть и на протестантские. Мне нравится работать с сестрой Элоизой. С ней, правда, не забалуешь, зато она добрая и великодушная. Хотя она часто бывает резкой с нами, но никогда с пациентами, и все ее мысли всегда только о них. Она многому меня научила, правда, по-французски я все еще говорю очень плохо.
Мы с Томом подошли к палатке, которую мистер Кингстон превратил в свою церковь. Там чудесно: маленький алтарь, покрытый белой тканью, и свечки в медных подсвечниках. По-моему, это его собственные подсвечники, и он их всюду с собой возит. Он ведь не все время в лагере – он мне говорил, что иногда выезжает на фронт и даже проводил службы прямо в землянках. Мы все сидим на скамейках и на стульях, которые он стащил туда со всего лагеря.
После службы почти никто не уходит, все сидят и разговаривают. Мы с Томом сидим рядом. Я узнаю о нем все больше и больше. Жизнь у него была нелегкая – он ведь вырос в приюте. Он рассказывает мне о жизни в Лондоне, а я ему – о Чарлтон Амброуз. Конечно, он уже кое-что слышал о нашей деревне от Гарри. Я не рассказывала ему про папу и вряд ли расскажу, хотя вообще-то с ним очень легко разговаривать. Иногда мне кажется, что я его всю жизнь знаю. Так что, может быть, все-таки расскажу когда-нибудь.
Кажется, мистер Кингстон ничего не говорил матери-настоятельнице, иначе бы меня наверняка выпроваживали из лагеря сразу после службы. Здорово, что можно уходить на несколько часов из монастыря каждую неделю, тем более что в деревне мы с Сарой уже давно не бываем. Иногда эти стены как будто сжимаются вокруг и давят на меня. Зато теперь у меня есть воскресные дни, которых я жду с нетерпением.
13
Воскресным вечером Молли вошла в ворота лагеря. Уже все знали, что она ходит туда на вечернюю службу, когда остается свободное время и, если не происходило ничего чрезвычайного, сестра Элоиза без возражений отпускала ее.
Том уже ждал ее по ту сторону монастырской стены, и они вместе прошли через лагерь к палатке, где Роберт Кингстон устроил свою церковь. Сначала они шли молча: между ними ощущалась непривычная неловкость. Оба знали, что что-то изменилось в их отношениях после тех минут в саду и разговора на кладбище на холодном ветру, но ни он, ни она не могли бы выразить словами, что именно.
Дружба, возникшая по воле случая и войны, окрепла благодаря их общей привязанности к Гарри. Дальше их отношения могли бы сложиться совсем иначе или не сложиться вовсе, думала Молли, лежа в постели в темноте и пытаясь разобраться в путанице мыслей, – если бы не запрет матери-настоятельницы. Может быть, она, Молли, и до сих пор видела бы в Томе Картере только раненого, нуждающегося в утешении после смерти друга, но когда монахиня запретила им встречаться, Молли вдруг поняла, как сильно ей хочется, чтобы эта дружба продолжалась, чтобы переросла… во что? Том был застенчив. Он никогда не предложил бы ей пойти против воли матери-настоятельницы. Молли знала, что приличия не позволяют ей самой делать первый шаг, и все же была рада, что предложила Тому встречаться в церкви. В конце концов, сказала она себе, именно там нам пришлось бы встречаться, если бы мы жили дома.
Когда она вошла в ворота, Том обернулся и увидел ее, и лицо у него расплылось в этой его редкой ясной улыбке, от которой в темных глазах загорался свет, пропадала привычная усталость. Молли невольно улыбнулась ему в ответ. Они поздоровались, но не коснулись друг друга, не пожали руки, не обнялись – им хватало и улыбок. Они повернули к церкви и пошли рядом, бок о бок.
– Как твоя рука? – спросила Молли, нарушив наконец молчание. – Ты выглядишь лучше, румянец на лице появился.
– Получше, спасибо, сестра, – ответил Том с усмешкой, и лед был разбит.
Так это и началось. Каждое воскресенье они встречались у ворот и не спеша шли в церковь, а после службы, когда, по заведенному священником обычаю, кое-кто оставался просто поболтать, Том с Молли тоже оставались – сидели рядом и разговаривали. Роберт Кингстон видел, как крепнет их дружба, но ничего не говорил. У таких ребят, как Том, жизнь с большой вероятностью могла оказаться недолгой, и падре считал, что не случится ничего страшного, если двое молодых людей узнают друг друга поближе – они ведь все время на глазах у него и у других. Все вполне пристойно. Знай священник мнение матери-настоятельницы на этот счет, он бы, вероятно, взглянул на дело иначе, но он ничего не знал.
Потом, возвращаясь в монастырь, Молли с Томом шли вместе до ворот, затем Молли входила во двор и сразу же поднималась в свою комнату, а Том выжидал несколько минут, прежде чем войти следом и направиться в палату для выздоравливающих. Обоим было слегка неловко от этого маленького обмана, но им не хотелось привлекать внимание к своим встречам в церкви.
Молли начала ловить себя на том, что живет ожиданием этих воскресных вечеров. Она работала в палате – тяжело, по многу часов, ее опыт и знания росли с каждым днем, но она стала замечать, что Том всегда присутствует где-то на краешке ее сознания, а частенько и на первом плане – когда она занята рутинной работой, не требующей полной сосредоточенности. Она запоминала разные мелкие происшествия, забавные пустяки, которые могли бы его рассмешить – например, как сестра Мари-Поль, увидев мышь, запрыгнула на стул и выронила из рук ночной горшок, или как птица влетела в дверь и монахини гоняли ее по всей палате под бурное веселье и ободряющие возгласы раненых. Молли любила слышать, как он смеется, видеть, как сходит с его лица озабоченное выражение, когда она рассказывает ему все это в их драгоценные минуты воскресными вечерами, и сознание того, что он тоже думает о ней, согревало, смиряло дрожь, всякий раз пробиравшую ее при виде гноящихся ран, ампутаций и смертей.
В конце каждого дня она поднималась наверх совершенно измученная, но, прежде чем рухнуть в постель, садилась за свой дневник и записывала свои мысли и события дня. В их крошечной комнатушке с каменными стенами всегда было холодно, поэтому Молли снимала с кровати одеяло и накидывала на плечи. Она пыталась записывать хоть что-нибудь каждый день, пусть хоть одно предложение, но чаще всего писала по несколько страниц перед сном. Это было своего рода освобождение: она изливала душу в дневнике, потому что с Сарой она могла говорить о раненых, но не о Томе. Сара не одобрила бы их воскресные встречи, прямо нарушающие запрет матери-настоятельницы (Сара относилась к матери-настоятельнице с большим пиететом), а главное – пробуждающееся чувство Молли было слишком сокровенным, слишком дорогим ей, чтобы делиться им с кем-то еще.
Сара всегда приходила позже Молли: она теперь никогда не ложилась спать, не побывав перед этим в церкви.
– Как ты можешь молиться по полчаса? – спросила Молли однажды вечером, когда Сара пришла в их комнату еще позже обычного.
Сара серьезно задумалась над ее вопросом.
– Это не совсем молитва, – сказала она. – Я, конечно, молюсь, но больше просто сижу и думаю о том, что случилось за день, с чем-то пытаюсь примириться. Там всегда покой – выхожу и чувствую, что передала все свои заботы и тревоги Богу, а уж Он-то знает, что с ними делать.
У Молли все еще оставались серьезные сомнения относительно Бога. Ей казалось, что Он не имеет никакого отношения к тому, что происходит в этом мире, истерзанном войной. Но она видела, что бывать в церкви важно для Сары, и потому больше ничего не стала говорить.
Два воскресенья спустя они с Томом вновь задержались за воротами. Том держал Молли за руку, пока они проходили в темноте короткий путь от лагеря до монастыря, и Молли чувствовала рядом его тепло сквозь вечернюю зябкость. Когда ворота были уже совсем близко, Том остановился, потянул Молли в сторону от дорожки и развернул к себе. Ее лицо, запрокинутое вверх почти выжидающе, рисовалось в темноте бледным овалом. Том обнял ее здоровой рукой и прижал к себе. Он смотрел ей в лицо, и, хотя выражения его в темноте было не разглядеть, она не делала ни малейшей попытки отстраниться. Когда его рука обняла ее крепче, это бледное лицо под воскресной шляпкой едва заметно придвинулось к нему, и он почувствовал, как ее руки скользнули вверх и обвились вокруг его шеи. Он склонился к ней и очень нежно поцеловал сначала в лоб, а затем в губы. Вначале ее губы были прохладными и сухими, но потом, к его несказанной радости, раскрылись в ответном поцелуе. Через мгновение оба отстранились друг от друга, слегка задыхаясь.
– Молли? – прошептал Том, и в его голосе слышалось удивление.
– Я здесь, Том, – тихо ответила она.
– Ты не сердишься?
– Нет, мне хотелось, чтобы ты это сделал. – Молли подавила смешок и добавила: – Я не должна так говорить, да?
– Почему не должна, если это правда? Это же правда, Молли?
Вместо ответа Молли притянула его голову к себе и поцеловала его сама.
Они стояли обнявшись, и весь мир для них исчез. Молли вспомнила прошлый раз – тогда они тоже стояли совсем близко, и она даже обнимала его, но это было совсем не то.
– Я никогда еще ни с кем не гулял, Молли, – сказал Том, – ты моя первая девушка… если только… ты хочешь быть моей девушкой?
Она улыбнулась ему в темноте и прошептала:
– О да, Том, пожалуйста.
Она верила его словам. Она знала, что он застенчивый – не из тех, кто легко сходится с девушками, как некоторые другие парни. Она тоже никогда ни с кем не гуляла. Это был первый мужчина, которому она позволила приблизиться к себе, если, конечно, не считать отца, но там ее позволения никто не спрашивал. Она вновь подумала о том, сможет ли когда-нибудь рассказать об этом Тому, но все еще сомневалась. Впрочем, сейчас это было неважно; пока ей достаточно было тепла его объятий, чтобы чувствовать себя защищенной, в безопасности. В этих объятиях Молли чувствовала, что теперь ей никто не страшен – ни отец, ни кто-нибудь еще, и она вся отдалась этим новым чудесным ощущениям, когда он опять целовал ее – крепко и долго.
Когда они вновь прервали поцелуй, он сказал:
– Я люблю тебя, Молли Дэй.
Молли ничего не ответила – только положила голову ему на грудь и по-детски прижалась к нему, мечтая, чтобы эта минута никогда не кончалась. Волшебный момент длился недолго: из-за стены донесся шум, громкие голоса, и чары рассеялись. Том нехотя выпустил Молли из объятий, и она встревоженно сказала:
– Мы должны вернуться. Там что-то случилось.
Она поспешила к воротам и сразу же увидела, что прибыла новая партия раненых. Их вели от фасада здания в палаты с заднего крыльца.
– Мне пора, – коротко бросила она через плечо и, не оглядываясь, направилась прямиком к первой палате. Там сестра Элоиза выдала ей передник, чтобы надеть поверх воскресного платья, чистый чепец вместо шляпки, и они взялись за работу.
Молли не спала почти всю ночь, помогая справляться с наплывом раненых.
– Где же мы их всех разместим? – спросила она сестру Мари-Поль, когда они пытались распределить ожидающих по палатам.
– Эти перейдут в палату выздоравливающих, – кивнула сестра Мари-Поль куда-то назад, за спину Молли. Молли оглянулась и увидела шестерых своих пациентов – почти все, кто был в состоянии ходить, уже собирали свои вещи и уходили. Две послушницы усердно застилали их койки свежими простынями.
«Раньше это была моя работа», – подумала Молли. Теперь она знала, что нужнее сестре Элоизе как помощница в непосредственном уходе за ранеными, и повернулась к следующему пациенту. Пока она помогала раздевать и мыть раненого, которого Пьер уложил на стол для осмотра, пока разматывала грязную повязку, прикрывавшую рваную рану у него на плече, все ее мысли были сосредоточены на работе, и только потом, когда они с Сарой наконец улеглись, чтобы успеть поспать несколько часов, она стала думать о том, какими последствиями эти перестановки в палатах могут обернуться для Тома. В палате выздоравливающих тоже ведь придется освободить места для новеньких. Почти наверняка Тома переведут в лагерь. Она вдруг похолодела. После перевода в лагерь его скоро отправят обратно в полк. Все знали об огромных потерях, понесенных во время боев при Лоосе в сентябре, и хотя с наступлением зимы крупные столкновения с немцами прекратились и на линии фронта наступила тягостная патовая ситуация, точно так же всем было известно, что британская армия отчаянно нуждается в пополнении. Как только рядового первого батальона Белширского полка Томаса Картера признают годным к несению службы, он отправится обратно в строй.
Время, проведенное в палате выздоравливающих, пошло ему на пользу. Изможденное лицо слегка округлилось, кожа уже не обтягивала его, пергаментная бледность щек сменилась нормальным здоровым цветом. Способность двигаться вернулась к его руке почти полностью, и глаза уже не туманились от постоянно сдерживаемой боли. По всему было видно, что в лагере он пробудет недолго.
Молли знала, что это когда-нибудь произойдет. Они говорили об этом, но пока еще как о какой-то отдаленной перспективе. Теперь же она чувствовала, что это вот-вот станет реальностью.
«Ведь сегодня вечером, – подумала Молли, – Том сказал, что любит меня». А она ничего не ответила, по крайней мере, на словах. Не заверила его в своей любви. Почему? Она никогда еще не была ни в кого влюблена и вообще не имела дела с мужчинами, но теперь, когда страх потерять Тома, который вот-вот уйдет обратно на передовую, дохнул прямо в лицо, она наконец призналась себе в том, что втайне знала уже давно: она любит его и мысль о разлуке ей невыносима. Как она теперь жалела, что не сказала ему об этом! Он был храбрее ее и признался в любви, не зная, что услышит в ответ. Она лежала в постели, и сердце у нее разрывалось от отчаяния. Они не увидятся до воскресенья – а что, если его выпишут раньше? Вдруг решат, что он уже годен в строй, и она больше никогда его не увидит? Может быть, его убьют там, а она и не узнает.
«Я должна его увидеть, – подумала она. – Пойду в лагерь. Мы ведь ходили туда раньше».
Это была правда, но они всегда ходили вместе с Сарой, и уже давно. Одну ее не пустят, да и какую причину назвать? Если спросить разрешения, вряд ли ей разрешат: мать-настоятельница знает, что Том уже в лагере. А если осмелится пойти без спроса, то ей могут запретить и походы в церковь по воскресеньям. С тех самых пор, как она начала встречаться с Томом, у нее было ощущение, что монахини наблюдают за ней. Может, ей только кажется, а может, сестра Мари-Поль все-таки нашептала сестре Элоизе, а то и самой матери-настоятельнице? «Это все моя нечистая совесть», – твердо сказала себе Молли. В конце концов, у нее не было никаких доказательств, что за ней следят, но и те краткие свободные часы, которыми она могла пользоваться раньше, сократились до минимума. В силу необходимости, как утверждала сестра Элоиза, несколько раз вслух сожалевшая о том, что Молли с Сарой опять не смогут выкроить свободного времени, чтобы побывать в деревне. Как же передать Тому весточку? Наконец Молли заснула, а когда проснулась, ответ пришел сам собой. Очень просто! Она напишет ему письмо и отправит по почте в лагерь. Солдаты все время получают письма – это считается важным для поднятия боевого духа, и почта работает исправно. Но едва это решение пришло Молли на ум, как она вынуждена была от него отказаться. Во-первых, почту для военных нужно было отправлять по особому адресу, которого Молли не знала, а во-вторых, она просто не могла отправить письмо по почте. У нее самой не было привычки писать письма, а Сара свои отправляла, когда они ходили в деревню. Так как в последнее время эти походы прекратились, Сара стала отдавать свои письма кому-то из мирянок, приходивших на работу в монастырь каждый день. Молли понимала, что не решится доверить им письмо, адресованное солдату – как бы оно не пришло обратно в монастырь, прямиком к матери-настоятельнице. Придется ждать воскресенья. Еще целых шесть дней неизвестности!
