Текст книги "Сестры из Сен-Круа"
Автор книги: Дайни Костелоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
– Господи! – воскликнул Том, едва не упав навзничь от неожиданности. – Что это еще за холера?
Тони, не меньше его ошеломленный оглушительным грохотом, прокричал сквозь затихающее эхо:
– Саперы, наверное! Видать, мину взорвали.
Когда звук стих, нетерпение в траншее достигло высшей точки. Дым клубился вокруг, расползаясь по рощице; он стелился по ничейной полосе, скрывая под собой мрачную и бесплодную землю, воронки от снарядов и колючую проволоку.
– Бога ради, да давайте уже! – эхом разнесся по окопам приглушенный крик. Если пришло время атаки, так почему их не ведут в атаку, черт возьми?
– Они наверняка уже поняли, что мы наступаем, – прорычал Тони, – так какого ж черта мы ждем?
Хьюз и Фармер, которые должны были тащить пулемет Льюиса, взвалили его Фармеру на плечо, чтобы вытащить сразу, как только Хьюз окажется над бруствером. Хьюз оглянулся на Тони.
– Ты от нас ни на шаг, Куки, – обеспокоенно проговорил он. – Нам патроны нужны.
Тони, стоявший рядом с двумя патронташами на плечах, заставил себя улыбнуться.
– Ты, главное, не заблудись в этом дыму, приятель, – ответил он, – а то что ж мне, зря эту тяжесть на себе таскать!
Наконец, когда уже казалось, что приказ атаковать уже никогда не дадут, капитан Херст пробился сквозь толпу к штурмовой лестнице.
– Теперь дело за вами, ребята. Это будет славный день – первое июля, и это будет день нашей победы.
С этими словами он дал длинный громкий свисток, который в тот же миг эхом разнесся по всем траншеям. Артиллерийский обстрел начался снова, и под свист снарядов и минометный огонь белширцы поднялись из окопов, с нестройными криками «ура!» вскарабкались вслед за Херстом по лестницам и выбрались наверх.
Тони Кук обернулся, чтобы помочь Хьюзу снять пулемет с плеча Фармера и перебросить через край окопа. Том выбрался рядом с ними, с трудом поднялся на ноги, побежал к дымовой завесе – и тут разразился кромешный ад: пулеметные выстрелы разорвали дым, люди начали падать. Том упрямо пробивался вперед, зная, что справа и слева от него бегут другие. Пулеметная очередь срезала Дэви Шорта по левую руку от него – тот рухнул на землю и исчез в дыму. Им было приказано не отвлекаться на раненых – рядом с Томом встал другой солдат, и они, вскинув винтовки, зашагали вперед, навстречу стене грохота и пуль. Грохнуло сзади, Тома швырнуло в воронку от снаряда, земля и металл обрушились на него дождем. Он лежал, вжавшись лицом в зловонную землю, грудь у него вздымалась – он пытался перевести дух и расслышать что-нибудь сквозь звон в ушах. Как долго он так пролежал, он не знал – наверное, каких-нибудь несколько минут, но они показались ему вечностью. Наконец он осторожно приподнял голову над краем ямы, чтобы поглядеть на кипящий вокруг бой.
Кольца проволоки не были перерезаны, шестидневный обстрел почти ничего не дал; обещанных коридоров не было, и, когда Том выглянул из своей норы, он увидел, что сотни солдат оказались в ловушке. Те немногие, что были вооружены кусачками, сражались со зловредной проволокой, пытались прорваться сквозь нее, а немецкие пулеметчики со своих целехоньких позиций наводили стволы на те немногие бреши, что удалось пробить. Люди толпились возле них, надеясь прорваться, и пулеметчики рвали их в клочья непрерывным стремительным огнем. Вокруг проходов росли груды тел; многие уже повисли на проволоке, как мокрое белье, раненые и мертвые – легкие мишени для вражеских пулеметов. Их тела разрывало на части, куски плоти разлетались, вязли в липкой грязи вокруг. Кто-то выл от боли, медленно умирая, кровь хлестала из перерезанных артерий и зияющих дыр – у кого в голове, у кого в груди. Им отрывало руки и ноги, они звали на помощь, вспоминали матерей и любимых, взывали к Богу, а кто-то, обезумев от боли, выкрикивал ругательства. Другие даже не успевали понять, что сквозь них прошла очередь пуль – просто оседали или валились ничком на землю; все новые и новые тела отбрасывало на проволоку, и они извивались и дергались на этой чудовищной бельевой веревке.
Пока Том смотрел на все это, новая волна людей неуклонно надвигалась сзади и бросалась к проходам в проволоке, их тоже срезало, и они валились, как трава под косой, покрывая новым слоем тел упавших перед ними – раненых, умирающих, живых и мертвых вперемешку. И все же люди вновь и вновь поднимались из окопов, пока свистели и грохотали летящие из-за немецких окопов снаряды, а стрекочущие без умолку пулеметы сыпали смертоносными пулями из укрепленных гнезд вдоль всей линии фронта, все так же прицельно наводя свой свирепый огонь на редкие бреши в проволочном заграждении.
Вой снаряда заставил Тома нырнуть глубже в спасительную воронку, и взрыв в каких-нибудь нескольких ярдах едва не похоронил его под слоем разлетевшейся мокрой земли и грязи. В шуме боя он различил какой-то другой, не такой отдаленный звук: человеческий голос, зовущий на помощь, совсем рядом – голос, срывающийся на крик. Том вновь отважился высунуть голову и увидел: там, где недавно была ухабистая земля, невысокий каменный забор и чахлое низкорослое дерево, теперь не было ничего, кроме огромной дыры на месте упавшего снаряда. Из нее и доносились крики. Снова схватив винтовку, Том выполз из своего относительно безопасного укрытия и, пригнувшись к самой земле, пробежал по ней несколько шагов, а затем прыгнул через край в другую воронку, тяжело рухнув на два безжизненных тела, лежащих на дне. Оба были убиты: у одного срезало полголовы, другой смотрел широко открытыми глазами в небо, словно ожидая новых снарядов. Третий сжался в комок у края воронки. Одна нога у него была оторвана по колено – обрубок вместе с сапогом валялся в грязи в нескольких футах от солдата, словно за ненадобностью отброшенный в сторону. Из раны сильными, ритмичными толчками текла кровь. Обеими руками раненый сжимал культю, словно пытаясь задержать этот поток, руки у него были по самые плечи в его собственной, не перестающей хлестать крови. Это его крики услышал Том – крики перепуганного, умирающего в одиночестве мальчишки.
Том сорвал с себя вещмешок и ремни снаряжения и, нашарив перевязочный пакет, попытался зажать им культю.
– Держи, держи! – крикнул он солдату, перематывая ногу бинтом и пытаясь скрутить из него жгут – крутил и крутил, пытаясь остановить кровь, вместе с которой вытекала жизнь из мальчишки. На миг ему показалось, что дело безнадежное.
«Туже надо!» – в панике подумал Том. Он выхватил свою саперную лопатку, просунул ее деревянную ручку под повязку и с силой закрутил – только тогда его импровизированный жгут наконец затянулся как следует: Том увидел, что поток крови ослабевает и останавливается. Парнишка потерял сознание, руки его соскользнули с пропитанного кровью перевязочного пакета, который он пытался держать, и Том увидел изуродованный конец его ноги, оторванной выше колена, белую зазубренную кость, торчащую из искореженной плоти. Он отвернулся, и его замутило: все содержимое желудка разом вылилось в липкую грязь, в которой он сидел. Потом он услышал стон и понял, что раненый парнишка начал приходить в себя. Прямо под ним лежало то, что осталось от вещмешка. Том быстро вытащил мешок, достал оттуда еще один перевязочный пакет и как можно туже перевязал обнаженную культю. Он знал, что рана должна быть забинтована, если они хотят вернуться к своим окопам за помощью. Во время перевязки парнишка вновь потерял сознание, и Том был рад этому: он понимал, что боль должна быть невыносимой.
Здесь он больше ничего не мог для него сделать, и не так уж много шансов было утащить его за линию фронта, пока не наступит темнота и санитары с носилками не выйдут на ничейную территорию, чтобы отнести раненых в безопасное место… если, конечно, они будут, эти санитары. Том вгляделся в раненого пристальнее и увидел, что он и правда совсем мальчик, лет семнадцати. Черты лица, теперь мертвенно-бледного, линии подбородка и рта – все это было юношеское, еще не оформившееся. Уши торчали, как ручки кувшина, что было особенно заметно сейчас, когда грязные волосы облепили голову. Форму с него почти всю сорвало взрывом, рубашка лохмотьями висела на тощих плечах. Солнце уже взошло – пылающий диск в чистом голубом небе выжигал дотла прохладу раннего туманного утра. Том знал, что дальше жара будет только усиливаться, и, если не найти укрытия от безжалостного полуденного зноя, ни один раненый без воды и помощи долго не протянет. Том взглянул на юношу и внезапно решил во что бы то ни стало спасти ему жизнь. Если кровотечение действительно удалось остановить, шансы еще есть. Том проверил свою самодельную повязку и увидел, что она вроде бы пока на месте и еще не пропиталась насквозь кровью – по-видимому, жгут сделал свое дело. Но, несмотря на жару, парня колотила дрожь. Нужно было как-то его согреть. Скинув гимнастерку, Том завернул в нее неподвижное тело, просунул руки в рукава, чтобы не свалилась. Парнишка застонал, но не пришел в сознание. Том с тревогой посмотрел на жгут. Он вспомнил, как Молли говорила, что жгуты нужно время от времени ослаблять, чтобы не началась гангрена, но как часто, через какие промежутки времени? Том понятия не имел, но разматывать жгут пока побоялся, чтобы снова не хлынула кровь. Придется рискнуть со жгутом – все лучше, чем дать парню потерять еще больше крови, что означает верную смерть. Том как мог постарался посадить его и, пока тот не пришел в себя, осмотрел – нет ли других ран, требующих перевязки. Он ничего не увидел, но, когда провел ладонями по груди мальчика, нащупал висящий на шее опознавательный жетон. Он взглянул на него и обнаружил, что пытается спасти жизнь рядовому Сэму Гордону.
– Держись, Сэм, – приказал он обмякшему телу. – Ты только держись, и мы вытащим тебя отсюда.
Затем он вспомнил о двух других телах и нашел их жетоны. Рядовой Джон Дьюар и капрал Дэвид Шепвик. Том глядел на жетоны. Забрать их с собой, потому что иначе их вряд ли кто-то найдет, или оставить на телах в надежде, что их все-таки достанут из этой ямы, чтобы похоронить, и опознают? Том не знал. Единственная надежда оставалась на то, что наступление оказалось успешным, линия фронта сместилась и их воронка теперь находится на дружественной территории. Он осторожно приподнял голову над краем ямы. Пушечный дым смешался с дымовой завесой, образуя плотную пелену над землей. Разглядеть нельзя было ничего, кроме рваного тумана, который то сбивался в облака, то рассеивался, чтобы тут же сбиться снова, и на миг сквозь него проглядывала проволока, по-прежнему усеянная телами и частями тел, но позади теперь солдат было не видно. Может быть, наступление остановили, или же все атакующие из передовых траншей уже продвинулись к немецким позициям. Понять было невозможно.
Вокруг все еще гремел бой: непрекращающийся грохот тяжелых орудий, свист и рев снарядов, стрекот пулеметов – ни один из этих звуков не утихал. Но разглядеть Том ничего не мог. Он сел на землю рядом с раненым мальчиком. Дыхание у Сэма было тяжелое и прерывистое, лицо мертвенно-бледное – лицо старика.
«Если я хочу вынести его в безопасное место, то это нужно делать прямо сейчас, – подумал Том. – Один я его не дотащу, значит, придется доползти до траншеи и привести к нему санитара с носилками».
Он взглянул на рукоять саперной лопатки, закрутил жгут потуже и решил оставить так. Из-под капрала Шепвика торчала винтовка. Том вытащил ее, привязал к стволу лоскут от рубашки Сэма и выставил на фут из воронки в качестве опознавательного знака. Ему хотелось быть уверенным, что они с санитаром потом найдут эту воронку. Затем, сжав в руке свою винтовку, он вскарабкался на край ямы и, пригнувшись, побежал назад – тем же путем, каким шел вперед утром.
Том услышал, как снаряд с оглушительным свистом прошил тьму, и снова нырнул плашмя на землю, инстинктивно пытаясь спастись. Раздался грохот удара, взрыв, и все вокруг потемнело.
Когда Том вновь пришел в себя, он понятия не имел, сколько времени пробыл без сознания – должно быть, несколько часов, потому что день уже сменяли сумерки. Он лежал, засыпанный землей больше чем наполовину: свободными остались только голова, плечи и правая рука. Нижняя часть туловища и ноги были придавлены тяжестью земли и осколков. Дышать было тяжело, и ног он не чувствовал. Он осторожно пошевелил плечами, потом рукой. Земля слегка осыпалась, и он высвободил другую руку. Был слышен шум боя – правда, уже не несмолкающим грохотом, как раньше, а отрывистым свистом и грохотом снарядов да редкими пулеметными очередями, но в клубах дыма не видно было ничего и никого. Может быть, Том остался один на свете. Он стал разгребать придавившую его землю и камни руками, постепенно освобождаясь из плена. Работа шла медленно – он ведь мог копать только там, куда позволяла дотянуться длина рук, но наконец ему удалось сесть, а потом и полностью освободиться. Он долго лежал лицом вниз, измученный и совершенно утративший представление о том, что происходит вокруг. К ногам вновь прилила кровь, их начало покалывать, а потом стало больно, но он был рад этой боли. Он знал: это значит, что непоправимого увечья он избежал.
Том вдруг, словно наяву, увидел перед собой оторванную ногу в сапоге и вспомнил об умирающем Сэме Гордоне. Пытаясь разобраться в происходящем, Том поднял голову и огляделся вокруг в поисках воронки, где оставил парня. Он понятия не имел, в какой она стороне. Нигде не было ни следа винтовки с крошечным флажком, ни следа воронки от снаряда. Снаряд, засыпавший Тома, должно быть, довершил дело своего предшественника; Сэма Гордона, Дэвида Шэпвика и Джона Дьюара больше нет, они исчезли бесследно. Нечего будет ни искать, ни хоронить: могилу им вырыл немецкий снаряд. А Том даже не взял их опознавательные жетоны. Оставалось надеяться, что хотя бы в памяти сохранятся их имена.
Винтовка Тома куда-то пропала, и он решил, что теперь – без оружия, без вещмешка, без гимнастерки, в изорванных остатках формы – разумнее пробираться назад, чем вперед. Он видел бесконечные спирали проволоки, все еще тянувшиеся между ним и обозначенной утром целью, и понимал, как мало у него шансов пробраться через них, а если каким-то чудом и проберется, толку от него там не будет никакого. Надвигающаяся темнота и туман окончательно запутывали. В какую сторону идти вперед, а в какую назад? С обеих сторон грохотали орудия, и невозможно было понять, откуда он пришел.
Все еще дрожа всем телом после своего трудного освобождения, Том понимал только одно – нужно выбираться отсюда. Он пополз, стараясь пригибать голову как можно ниже. Медленно продвигаясь вперед по изрытой земле, он надеялся добраться кратчайшим путем туда, где, по его представлению, должны были быть британские окопы. Кажется, они где-то внизу – утром ведь они бежали вверх по небольшому склону. В клубящемся тумане маячили какие-то силуэты и тени, но, когда Том окликнул их, его голос заглушил грохот. Вокруг были люди – то, что осталось от людей, части человеческих тел, разбросанные тут и там останки, гротескно нелепые и чудовищные. Иногда до него доносились крики, плач, чей-то голос просил воды, но Том знал, что помочь ничем не может. У него не было ни перевязочных пакетов, ни фляжки с водой, его одежда превратилась в лохмотья – клочьев его рубашки не хватило бы даже на временную перевязку. Он оставался глух ко всем мольбам и продолжал свой мучительный путь по полю битвы, то сползая в воронки от снарядов, когда земля вдруг проваливалась под ним, то огибая их, и с каждой минутой становился все грязнее и измотаннее. Раз он увидел распростертое тело человека, которого хорошо знал, – Сида Джексона, рядового из своего взвода. Лицо Сида было запрокинуто к небу, глаза открыты, рот застыл в неслышном крике боли. Том осторожно закрыл эти широко распахнутые глаза и пополз дальше, но, к его ужасу, спустя несколько часов вновь оказался перед безжизненным телом Сида. Он ползал кругами.
Том рухнул на землю рядом с Сидом и заплакал. Он оплакивал себя, Сида и тысячи других, кого он знал и кто, должно быть, тоже погиб в этот день. Он думал о тысячах людей дома, ждущих тех, кто никогда не вернется, и о Молли, о своей Молли – такой красивой, светлой и чистой. Он вспоминал, как сияли ее смеющиеся глаза, когда она смотрела на него, как застенчиво она его целовала, и какой страстью сменилась потом эта застенчивость. Он думал о ребенке, о своем ребенке, которого она вынашивала, и о своем обещании жениться на ней. Они будут семьей – он, Молли и ребенок, настоящей семьей, и это будет его первая семья в жизни. Ради Молли и ребенка он должен напрячь все силы и выбраться отсюда. В кармане гимнастерки лежало разрешение на поездку в Альбер, в монастырь – его драгоценные сорок восемь часов отпуска. Сорок восемь часов, за которые они успеют пожениться, и Молли вернется в Англию, чтобы родить ребенка в безопасности, в доме своих родителей. Том знал, что он должен вернуться – в тыл, в монастырь, к Молли. Но едва эта мысль заставила его поднять голову, как он в приступе паники и отчаяния осознал, что его пропуск остался вместе с Сэмом Гордоном в воронке от снаряда. Чтобы согреть раненого, он накинул свою гимнастерку Сэму на плечи, а когда того стер с лица земли немецкий снаряд, то и гимнастерка, и разрешение на отпуск пропали вместе с ним. Драгоценное разрешение на отпуск, последнее письмо Молли, ее фотография – все это он носил в кармане, у сердца, а теперь ничего этого нет. Он испустил вопль ярости и отчаяния. Не будет никакого отпуска.
Молли! Теперь она была его целью и талисманом. Он не представлял, где находится его батальон и осталось ли от него еще что-нибудь. Единственным намерением Тома теперь было вернуться в безопасное место, в тыл. Он нужен Молли.
Вновь он заставил себя ползти назад по полю боя и, пока серые предвечерние сумерки сгущались в ночную темноту, понемногу отползал прочь от опасного места. Обстрел, кажется, стал стихать, хотя еще слышались отдельные выстрелы, а иногда – свист и грохот снаряда.
Наконец он подполз к краю траншеи – не стрелкового окопа, не жилого, а, скорее всего, хода сообщения или подкопа для поста подслушивания на ничейной земле, или какого-то временного укрытия для саперов. Это была всего-навсего узкая щель в земле, но Том с облегчением скользнул туда – теперь, пригнувшись, можно было двигаться дальше под ее прикрытием. Никого не было видно – никаких признаков жизни, никаких признаков смерти, вообще никаких признаков того, что здесь когда-то была хоть одна душа, только засохшая истоптанная грязь на дне. Пробираться по траншее было нелегко, однако Том теперь все же двигался быстрее, чем поверху. Он не имел представления, куда ведет этот путь, но ясно было, что куда-то ведет, и он шел, надеясь добраться до безопасного места. Но вскоре траншея кончилась – стала делаться все мельче и мельче, и под конец ему уже снова пришлось ползти по земле. Вокруг была темная летняя ночь, но в слабом свете звезд видна была безжизненность этого лунного ландшафта. Перед глазами была лишь плоская изуродованная земля, изрытая воронками и бороздами. Вокруг слышались звуки войны. Хотя грохот артиллерийских орудий стал прерывистым, темноту все еще время от времени прорезывал стрекот пулеметов с обеих сторон и одиночные грозные выстрелы снайперов; и сквозь все это доносились голоса людей, стоны и крики, а еще какая-то возня и шорох – словно крысы бегали по окопам.
«Я должен вернуться к своим», – в отчаянии подумал Том. Но куда идти? Он осторожно пробирался сквозь темноту, очень медленно, огибая воронки от снарядов, переползая через какие-то искореженные обломки, – туда, где, по его догадкам, должны были находиться британские позиции. Время от времени небо озарялось вспышкой, и она долго не гасла, освещая землю во всех ужасающих подробностях. Всякий раз Том замирал неподвижно, лицом вниз, так же, как многие другие вокруг – те, кому уже не суждено было подняться, – пока милосердная тьма вновь не опускалась над ним, и тогда он опять начал ползти вперед.
Внезапно он услышал тихие голоса поблизости, в каких-нибудь нескольких ярдах. Он снова замер, пытаясь расслышать, на каком языке говорят. Очевидно, это были санитары с носилками, вышедшие в нейтральную зону искать раненых, но с чьей стороны? Резкий, тут же захлебнувшийся вскрик: «О, господи!» не оставил сомнений, что это англичане, и Том пополз к ним по изрытой оспинами земле.
– Кто тут? – прозвучал сквозь тьму резкий окрик. – Кто идет? Я тебя слышу. Покажись.
Том именно это и намеревался сделать, когда раздался свист и грохот: снаряд упал на землю и разорвался совсем рядом, оглушив их, и в ушах снова зазвенело. Том потряс головой, пытаясь вытряхнуть этот звон, и услышал все тот же хриплый голос:
– Ну-ка, приятель, давай-ка вытащим тебя отсюда.
Послышалась какая-то возня, кряхтение и тяжелый стон – раненого бросили на носилки, и тут все вокруг залило светом сигнальной ракеты, разорвавшейся над вражескими позициями. Том увидел, как санитары взялись за ручки носилок и, пригнувшись, поспешили прочь от него, огибая зигзагами воронки и спотыкаясь об обломки железа, преграждавшие путь к безопасным британским позициям. Том двинулся за ними, тоже пригнувшись – к иллюзорной безопасности снарядной воронки. Нырнув в это убежище, он услышал хриплый полос, явно идущий из пересохшего горла, и в свете еще не погасшей ракеты разглядел в каких-то нескольких дюймах белое лицо, смотрящее на него.
– Помоги-ка, дружище, – спокойно проговорил голос.
Одно это спокойствие заставило Тома остановиться. Он протянул руку и получил в ответ усталую усмешку.
– Рад, что ты заглянул, – протяжно проговорил голос. – Не могу выбраться из этой чертовой ямы, ноги не действуют. – Голос на мгновение дрогнул, и его владелец добавил: – Воды у тебя нет?
Том наконец обрел дар речи.
– Нет, извини, воды нет. Но я дотащу тебя до перевязочной. Сильно плохи дела?
– Ноги сломаны, – был ответ, и лишь легкая дрожь в голосе выдавала, чего стоит раненому эта сдержанность. – Обе ни к черту.
На мгновение в сознании Тома всплыло видение Сэма Гордона, кровь, хлещущая из его оторванной ноги, но он усилием воли выбросил его из головы. У этого человека раны наверняка не такие страшные, иначе он был бы уже мертв.
– Стоять совсем не можешь? – спросил Том.
– Вряд ли, но попробую.
– А звать тебя как? – спросил Том, опускаясь на колени рядом с раненым и готовясь поднять его.
– Джимми Кардл… к вашим услугам! – Джимми резко втянул в себя воздух: это движение потревожило его раненые ноги.
– Что ж, Джимми, держись за меня, я тебя дотащу домой.
Том обхватил Джимми и поднял его над краем воронки. Раздался стон мучительной боли, и Том почувствовал, как Джимми обмяк, потеряв сознание.
«Так даже лучше», – подумал Том, выкарабкиваясь из воронки рядом с ним. Тьма висела над полем, но пушки все не умолкали. Стараясь не прислушиваться к пулеметным очередям, Том взвалил бесчувственного раненого на плечо, так что его ноги теперь бесполезно болтались в воздухе, и неуклюже заковылял в том направлении, куда ушла команда санитаров несколько минут назад.
Идти по искореженной нейтральной полосе было нелегко. Джимми был парень рослый и тяжелый, земля под ногами ненадежная, но, когда глаза снова привыкли к темноте, Том различил впереди передовую линию траншей. Подойдя ближе, он увидел, как еще одна санитарная команда выбирается из окопа, чтобы идти на поиски раненых. Раздался стрекот пулемета и ружейные выстрелы – санитары, не успев шагнуть вперед, рухнули бесформенной грудой и остались лежать неподвижно. Перепуганный Том упал на землю, а Джимми – к счастью, все еще не пришедший в себя, – на него. Том ждал, что его вот-вот прошьет новая очередь, но тут очереди раздались уже с британских позиций, и Том, воспользовавшись этим прикрытием, пополз к своим, волоча за собой Джимми Кардла – его переломанные ноги подскакивали на кочках. Добравшись до окопа, Том крикнул:
– Раненые! Не стреляйте, тут раненые!
– Ладно-ладно, дружище, давай их сюда! – отозвался чей-то голос, и Том, пригнувшись, пробежал последние несколько ярдов вместе с Джимми, неуклюже повисшем у него на плече. Когда он добрался до траншеи, к нему протянулись руки, чтобы схватить его и помочь затащить Джимми в относительно безопасное место.
– Молодчина, приятель, – произнес восхищенный голос, когда Том рухнул на дощатый настил под стрелковой ступенью. – Это был храбрый поступок. Вы тоже ранены?
Том поднял глаза и увидел незнакомого лейтенанта, склонившегося над ним и оценивающим его плачевное состояние.
– Нет, сэр, – ответил Том. – А вот этот парень совсем плох.
– Мы доставим его на перевязочный пункт, – сказал лейтенант и, оглянувшись назад, крикнул куда-то в глубь траншеи: – Носилки! – Он повернулся к Тому и подал ему фляжку с водой. Том схватил ее и стал жадно пить. Джимми Кардл застонал рядом, и Том влил глоток воды ему в рот.
– Все в порядке, Джимми. Теперь ты в безопасности, – заверил его Том. – Ты уже в тылу. Тут тебя в два счета починят.
Лейтенант взглянул на них обоих и снова крикнул:
– Носилки! Носилки сюда, ребята!
Долго никто не шел, но наконец к ним торопливо подбежал, волоча за собой носилки, маленький человечек с совсем белым в свете новой вспышки лицом.
– Хоус с Норрисом убиты, сэр, – выдохнул он. – Их скосили очередью, просто скосили. – Он договорил срывающимся голосом: – Те гансы наверняка видели, что это санитары с носилками идут за ранеными. Не могли не видеть! И вот так взяли и скосили. Чтоб они передохли все, сволочи! Чтоб они все передохли! – Том видел, как по лицу маленького человечка бегут слезы, и чувствовал, как слезы наворачиваются на глаза ему самому, но лейтенант резко сказал:
– Возьмите себя в руки, Джонс. Здесь раненый, которому нужна ваша помощь. – Он взглянул на Тома и сказал: – И вы тоже. Фамилия и батальон?
– Картер, сэр, первый Белширского полка.
– Так вот, Картер, вы с Джонсом отнесете этого человека на перевязочный пункт. Да головы пригибайте пониже. Где ваша каска, солдат? – добавил он запоздало.
Том неопределенно махнул рукой в сторону нейтральной зоны.
– Где-то там, сэр, вместе с остальным обмундированием.
Офицер исчез в ближайшей землянке, потом появился снова – с грязной рубашкой и еще более грязной гимнастеркой – и бросил их Тому.
– Наденьте это, – сказал он и, когда Том с благодарностью натянул на себя одежду, добавил: – И постарайтесь раздобыть себе новую каску… при первой возможности. А теперь двигайте.
Он развернулся и ушел дальше вдоль траншеи – стал говорить о чем-то с солдатами, стоявшими на стрелковой ступени. Те пытались прикрыть раненых, ползущих к своим, и санитаров с носилками, которые вышли им на помощь.
Джонс с Томом взвалили Джимми Кардла на носилки, стараясь уложить его ноги ровно, чтобы они не торчали под странными углами, в которые складывались словно бы по собственной воле.
– Я возьмусь спереди, – сказал Джонс. – На счет три поднимаем.
Они двинулись по лабиринту ходов сообщения в сторону тыла и вскоре вышли к разбитой дороге, ведущей к развалинам фермерского дома, где был оборудован перевязочный пункт. Солдаты, идущие навстречу, сторонились, уступая дорогу носилкам и отводя взгляды от лежавшего на них раненого. Том не имел никакого представления, где он: это был совсем не тот участок фронта, где он был до наступления. Но Джонс, похоже, знал дорогу через этот лабиринт, и, когда они дошли до фермерского дома, Тому показалось, что он вроде бы уже проходил мимо него – три дня назад, по пути на передовую. Неужели это было всего три дня назад? Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они пробирались по таким же траншеям к своим позициям на передовой. Где же вся остальная его рота? Куки, Хьюз и Фармер с пулеметом? Капитан Херст, сержант Тернер, капрал Джонс по прозвищу Сопливый? Удалось ли им прорваться, или их тоже срезало пулеметным огнем, как бедного Дэви Шорта, убитого в считаные минуты после того, как он поднялся из траншеи? «Куда идти, где их искать? – думал Том. – С чего начать поиски?»
Когда они добрались до перевязочного пункта, там творился хаос: поток раненых со всей линии фронта не иссякал. Некоторые, тяжелые, такие как Джимми Кардл, лежали на носилках в терпеливой агонии, ожидая, когда до них дойдет очередь, когда их наконец осмотрят, окажут первую помощь, а потом погрузят в санитарные фургоны и отправят в долгий путь по разбитой дороге – к полевым лазаретам и госпиталям. За домом, укрываясь в выемке, в несколько конных фургонов уже загружали раненых, готовых отправиться в это опасное путешествие. Здесь они все еще были в пределах досягаемости вражеской артиллерии, и в такой близости к линии немецких войск нигде нельзя было надежно укрыться от снарядов и взрывов; смерть в любой момент могла грянуть с неба.
Другие раненые, не столь серьезно пострадавшие, держались группами и старались не терять присутствия духа в ожидании, пока их раны обработают и перевяжут. Всем было больно, но почти никто не кричал. Только из дома изредка доносился крик, и тогда сидевшие снаружи внутренне вздрагивали и думали: «Эх, бедолага…»
Джонс и Том поставили носилки рядом с другими, Том назвал измученному санитару имя Кардла и рассказал все, что ему было известно о его ранах. Когда он обернулся, Джонс уже исчез в толпе.
Том устал как собака, но мозг работал напряженно: нужно было решить, что делать дальше. Он тоже растворился в толпе, пока ему не дали еще какого-нибудь поручения. Его единственной целью было вернуться в госпиталь в Сен-Круа и найти Молли. У меня отпуск, твердо сказал он себе. Капитан Херст сказал, что я могу уехать с партией снабженцев, как только закончится наступление. Ну вот – он, Том, шел в наступление, а потом ему пришлось отступить. Он вынес раненого с поля боя и не имел ни малейшего представления о том, где сейчас остатки его батальона, если от него вообще что-то осталось. Он даже не знал, где он сам. В голове вновь замаячило видение: люди, висящие на колючей проволоке, разорванные на куски перекрестным огнем вражеских пулеметов. Том заставил себя отвлечься от этих картин, запретил себе думать об этом, слышать крики, все еще звучавшие в ушах. Неожиданно в памяти всплыло лицо Сэма Гордона, и Том отвернулся, чтобы не видеть раненых, лежащих на земле возле маленького фермерского домика. Он выполнил свой долг и готов был выполнять его дальше – но только после того, как вернется в Сен-Круа, к Молли.
Прежде всего нужно было попасть в Альбер. А там уже нетрудно будет найти Сен-Круа и монастырь.
