Текст книги "Сестры из Сен-Круа"
Автор книги: Дайни Костелоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
– Что ж, спросите, – сказал падре, – а если возникнут какие-то препоны, я сам поговорю с ней. Не вижу причин, отчего бы ей возражать. Вы же не в деревню пойдете в одиночку, вам нужно будет всего лишь пройти через садовые ворота в лагерь. Если понадобится, я найду кого-нибудь для сопровождения.
Тогда, набравшись храбрости, Молли обратилась к матери-настоятельнице. К ее удивлению, та охотно дала свое разрешение. Она видела, какое гнетущее чувство вызывает у Молли духовная сторона жизни в монастыре, и, в отличие от сестры Мари-Поль, не настаивала на том, чтобы она участвовала в ней вместе со всеми.
– Можете ходить, когда вы не нужны в палате, – сказала она. – Будет лучше, если вы станете ходить туда по вечерам – тогда сможете поработать утром, когда сестры захотят пойти на мессу. Так всем будет лучше, hein?[9] Отец Роберт ведь найдет кого-нибудь, чтобы проводить вас от ворот?
С этих пор каждый воскресный вечер, если позволяла работа, Молли выскальзывала за ворота монастырского сада, в лагерь. Она заранее предупреждала падре, когда придет, и ее всякий раз ждал кто-то из солдат, чтобы проводить через лагерь к импровизированной церкви. Встречали ее там радушно, и, хотя временами она оказывалась единственной женщиной среди прихожан, она никогда не чувствовала ни неловкости, ни смущения в этой мужской компании. Все были ей искренне рады, и вскоре она уже знала многих по именам – не только тех, кого видела в госпитале, но и приходивших из других мест. Это был еще один повод вырваться из стен монастыря, и Молли с нетерпением ждала воскресных вечеров.
Письма грянули как гром среди ясного неба. Сара аккуратно писала отцу каждую неделю, как и обещала, и время от времени получала ответы, написанные его неразборчивым почерком. По большей части они состояли из кратких новостей о доме и знакомых, но сэр Джордж был не силен в эпистолярном жанре, так что чаще всего письма были краткими и деловыми. А это письмо оказалось неожиданно грозным: читая его, Сара почти физически ощущала силу отцовского гнева, и даже почерк, всегда торопливый и небрежный, в этот раз был еще хуже, чем когда-либо: рука отца не могла угнаться за его яростью.
Дорогая Сара,
что, черт возьми, ты себе позволяешь? Зачем ты уговорила эту глупую девчонку Молли ехать с тобой во Францию без разрешения отца? Как ты могла так поступить? На днях я встретил его в городе, и он сказал, что она должна немедленно оставить работу у нас и вернуться домой, на ферму. Он хочет, чтобы она устроилась на военный завод в Белмуте. Он сказал, что велел ей попросить расчет несколько недель назад, и с тех пор от нее ни слуху ни духу – когда же она вернется домой? Он понятия не имел, что она уехала во Францию, и уж конечно не давал ей своего разрешения. Как ты понимаешь, он в страшном гневе, и я тоже. Как ты могла допустить такое? Как тебе пришло в голову увезти с собой эту девушку без ведома и согласия родителей? Они не могли понять, отчего она не появляется дома, и теперь безумно взволнованы. Ее отец даже что-то бормотал о похищении, хотя это, конечно, чепуха. Я поставлен в крайне неловкое положение и полагаю, что Молли должна вернуться домой незамедлительно. Она несовершеннолетняя и, хотя работает у нас, все еще находится под законной опекой своего отца.
Будь добра, позаботься о том, чтобы она вернулась домой как можно скорее. Прилагаю денежный перевод для покупки билетов. Я считаю, вам обеим пора возвращаться. Вы пробыли там достаточно, чтобы считать свой долг исполненным, и пришла пора исполнять его здесь. Возможно, твой брат скоро снова приедет в отпуск, и ты должна быть дома, чтобы позаботиться о нем после всего, что ему пришлось пережить на передовой.
Твой любящий отец
Сара ошеломленно смотрела на письмо. Неужели Молли и правда сбежала из дома, не сказав родителям? Сара не могла в это поверить. Она сунула письмо в карман юбки и вернулась в свою палату. Она увидит Молли только поздно вечером, когда обе рухнут в изнеможении на кровати – вот тогда и придется с ней об этом поговорить. Как ни странно, она уже так привыкла считать Молли подругой, что почти перестала думать о ней как о горничной. Сара почти ничего не знала о семье Молли, и она ни разу ни словом не обмолвилась о своих родителях. Сейчас, задним числом, Саре казалось удивительным, что Молли ни разу не упоминала о них даже мимоходом.
Когда они обе благополучно вернулись в свое убежище, Сара протянула Молли письмо.
– Это пришло сегодня по почте, – сухо сказала она. – Тебе лучше прочитать самой.
– Но это же от твоего отца, – сказала Молли, узнав почерк сэра Джорджа. – Зачем мне…
– Читай, – сказала Сара, и что-то в ее тоне заставило Молли развернуть письмо и пробежать его глазами. Выражение ее лица изменилось, и она перечитала еще раз, теперь уже внимательнее. Затем снова сложила листок и вернула Саре.
– И? – сказала Сара.
– Что «и»?
– Почему ты не сказала им, что едешь во Францию? Почему не сказала мне, что они не знают?
– Это их не касается, – буркнула Молли и улеглась в кровать.
– Молли! Будь благоразумной. Они твои родители. Они беспокоятся о тебе.
– О моем жалованье они беспокоятся.
– О твоем жалованье?
– Они забирают у меня половину заработка. Ну, это еще пускай, но вот указывать мне, где и как зарабатывать – это уж дудки.
Сара какое-то время молчала: она не знала, что сказать, и лишь краешком сознания отметила, что старательно перенятая правильная речь Молли под влиянием гнева сменилась более привычным деревенским говором. Молли заговорила снова:
– Он хотел, чтобы я ушла от сквайра и пошла работать на оружейный завод в Белмуте. Ну, а я нипочем не согласна – тогда не пошла и сейчас не пойду.
– Но почему же ты не сказала ему, что едешь со мной?
– Если бы я сказала, то он сказал бы твоему отцу, что не давал мне разрешения, и твой отец меня бы не пустил. Вот почему! – яростно выпалила Молли и добавила еще яростнее: – И я к ним не вернусь, пусть что хотят говорят. Даже если сами за мной явятся – не поеду с ними никуда.
Сара задумчиво смотрела на нее.
– Знаешь, что он сделает? Я имею в виду моего отца. Он напишет матери-настоятельнице и попросит отослать тебя обратно.
– Пускай пишет. Я тогда сама с матерью-настоятельницей поговорю. Она не отправит меня домой.
Молли заявила это таким уверенным тоном, что Сара удивленно уставилась на нее.
– Откуда ты знаешь?
– Не отправит, и все, – только и сказала Молли.
– Так что же, по-твоему, я должна написать отцу? – спросила Сара. – Мне ведь нужно ответить на его письмо.
– Верни ему деньги. Поблагодари его за то, что помнит обо мне, и скажи, что я останусь там, где я нужнее. Скажи, что в монастыре меня обучают сестринскому делу и что я буду работать здесь, пока не кончится война.
Сара была потрясена.
– Не знаю, смогу ли я написать ему такое письмо, – призналась она. – Он будет в ярости.
– Тогда я сама напишу, – просто сказала Молли. И написала.
Вернуть деньги Сара ей не позволила.
– Они могут нам еще на что-нибудь пригодиться, – сказала она. – Я тоже напишу ему и объясню, что оставила деньги при себе на случай каких-нибудь чрезвычайных обстоятельств.
При всем своем нежелании быть кому-то обязанной, Молли не могла не признать, что резервный фонд может оказаться полезным, и не стала возражать.
Когда мать-настоятельница получила ожидаемое письмо от сэра Джорджа, за Молли немедленно послали. Ее вызвали прямо в кабинет матери-настоятельницы, и как только она закрыла за собой дверь, настоятельница сказала:
– Я получила письмо от Сариного отца. Он очень зол и требует, чтобы я немедленно отправила вас домой. – Она говорила на своем старательном английском, с сильным акцентом, но Молли легко ее понимала. Однако она ничего не ответила – просто стояла перед маленькой монахиней и пристально смотрела на нее.
– Что вы на это скажете, Молли? Вы не должны были сюда приезжать. Ваш отец не отпускал вас. Вам надо ехать домой.
– Я не поеду домой, матушка, – ответила на это Молли. – Если вы настаиваете, чтобы я ушла из монастыря, я, конечно, уйду. Но домой не поеду. Предложу свои услуги какому-нибудь другому французскому госпиталю. И тогда уже никто не будет знать, где я, и никто меня домой не отправит.
– Сестра Элоиза говорит, что из вас вышла хорошая сестра милосердия. По ее словам, у вас природный дар. Твердая рука и ясный ум. Она не захочет с вами расставаться. Так назовите же мне причину, почему я не должна отправлять вас домой.
Молли ожидала этого вопроса и заранее обдумала ответ, но теперь, под пронзительным взглядом голубых глаз матери-настоятельницы, сидящей за столом напротив, все приготовленные слова вылетели из головы. Она чувствовала, как горячий румянец расползается по шее и по щекам: совершенно невозможно было сказать этой почти незнакомой женщине, к тому же монахине, почему она не хочет возвращаться домой.
Видя ее смущение, мать-настоятельница указала на единственный, помимо ее собственного, стул в комнате и сказала:
– Сядьте, Молли.
Молли все так же молча присела на краешек стула, напряженно выпрямив спину и сложив руки на коленях: она пыталась подыскать нужные слова.
– Вы настроены очень решительно, – заметила мать-настоятельница, давая ей время собраться. – Я уверена, что у вас есть веские причины не ехать домой, но, пока вы не объясните их мне, я ничем не смогу вам помочь. – Она вдруг улыбнулась. – Какой-нибудь молодой человек? Я ведь тоже не всегда была монахиней, hein? Вы меня не шокируете.
Молли все молчала, и мать-настоятельница добавила:
– Так значит, дела сердечные, да?
– Нет, – отозвалась Молли почти шепотом.
– Тогда расскажите мне, в чем дело. Назовите причину.
Голос у нее был мягкий, но настойчивый, и Молли наконец выложила ей все. Мать-настоятельница внимательно выслушала ее, а когда она закончила говорить, только кивнула. Она сцепила пальцы в замок и посмотрела на Молли.
– Ясно, – сказала она. – И это все правда?
– Да. Вы мне не верите?
Мать-настоятельница посмотрела ей прямо в глаза, и Молли твердо выдержала ее взгляд.
– Я вам верю. Такое случается, malheureusement[10].
Мать-настоятельница на мгновение задумалась, глядя вдаль и рассеянно барабаня пальцами по столу. Затем вновь перевела взгляд на Молли.
– Вы рассказывали обо всем этом Саре?
Молли покачала головой:
– Нет.
– И не расскажете?
– Нет. Это семейные дела.
– Но она ваша подруга.
– Она мне не то чтобы подруга, – медленно выговорила Молли. – Обстоятельства сложились так, что мы стали подругами, но ей-то, может, и легко со мной дружить, а вот мне не очень. Она… была моей хозяйкой. В Англии мы жили в разных мирах. Она госпожа, я горничная. И это до сих пор так, даже здесь. Она не взяла бы меня с собой, если бы отец отпустил ее одну. Ей бы это и в голову не пришло.
– Вас это обижает? – спросила мать-настоятельница.
– Нет, просто это так, вот и все.
Мать-настоятельница, очевидно, удовлетворилась этим ответом. Она кивнула и сказала:
– Лично у меня нет возражений против того, чтобы вы остались здесь. Я не могу отослать девушку к такому отцу. Я скажу, что вы нужны здесь, и это правда: вы работаете добросовестно, и у вас есть все задатки отличной сестры милосердия. Нет никакой необходимости посвящать сэра Джорджа в какие-то другие причины. Он ведь не ваш опекун, hein? – Она снова помолчала и добавила: – Однако я думаю, что вам следует написать родителям, может быть, лучше матери – рассказать ей, где вы, и объяснить, какую важную работу выполняете. Думаю, это ваш долг перед ней. Если вы напишете это письмо, то я напишу сэру Джорджу. Согласны?
Молли согласилась.
Сара никак не ожидала такого результата беседы Молли с матерью-настоятельницей.
– Как же ты уговорила ее позволить тебе остаться? – с изумлением спросила она.
– Я сказала ей то же, что и тебе, – ответила Молли, – что домой все равно не поеду. Просто уйду и устроюсь работать еще где-нибудь – здесь же, во Франции. Она не хотела, чтобы то время, которое сестра Элоиза потратила на мое обучение, пропало даром, и сказала, что если я напишу родителям, то она напишет сэру Джорджу.
Спустя годы, перебирая документы отца, Сара нашла письмо Молли и другое, пришедшее следом за ним – от матери-настоятельницы.
Молли написала сэру Джорджу просто:
Дорогой сэр Джордж,
мне очень жаль, но я не могу сейчас вернуться домой, потому что я нужна здесь, в госпитале. Раненых привозят без конца, мы и так еле-еле справляемся. Я напишу родителям, они наверняка меня поймут.
Спасибо, что прислали деньги на билеты. Я отдала их мисс Саре.
С уважением,
ваша Молли Дэй
Письмо матери-настоятельницы было столь же простым, хотя, пожалуй, более откровенным.
Глубокоуважаемый сэр Джордж,
спасибо за Ваше письмо. Боюсь, я не смогу отправить Молли Дэй домой против ее желания. Я понимаю Вашу тревогу о ней, тем более что родители не одобрили ее отъезд. Однако она сейчас оказывает неоценимую помощь в нашей работе с ранеными, и, если она хочет остаться, я этому только рада.
Я велела ей написать родителям, объяснить им, как сложились обстоятельства, и она обещала это сделать, прочее же не в моей власти. Если бы я не позволила ей остаться у нас, она все равно не вернулась бы домой, а ушла бы в какой-нибудь другой госпиталь, где ее никто не знает, и мы потеряли бы ее в том хаосе, который творится сейчас во Франции. Уверена, Вы согласитесь, что ей лучше остаться здесь, под нашим присмотром.
Искренне Ваша,
Мари-Жорж,
мать-настоятельница ордена сестер Пресвятой Девы Марии
Так Молли осталась в госпитале.
Другое письмо, полученное Сарой, было от Фредди. Она сразу узнала его неровный почерк, так похожий на отцовский, и торопливо вскрыла письмо: Фредди обещал навестить ее в следующий отпуск, и ей не терпелось узнать, когда его ждать. Однако в этом отношении письмо ее разочаровало. Планы Фредди изменились.
Дорогая Сара, – писал он, – как ты помнишь, я думал навестить тебя в монастыре, но вместо ожидаемых трех дней отпуска мне дали целых десять, а главное – прямо на Рождество и Новый год. Это значит, что у меня будет время побывать дома, так что я сначала поеду в Лондон, а потом к отцу. Можно ли надеяться, что ты тоже приедешь и мы проведем Рождество вместе? Я поеду вместе с Джоном Драйвером, моим товарищем-офицером, о котором я наверняка уже писал тебе, и погощу два дня у его родных в Лондоне, в начале и в конце отпуска. Если бы ты тоже приехала, мы могли бы провести эти дни в городе все вместе… Нужно же повеселиться хоть немного, прежде чем возвращаться в этот ад. Напиши, что ты об этом думаешь. В конце концов, ты ведь не состоишь ни в Отряде добровольной помощи, ни в рядах армейских сестер милосердия, которые должны подавать заявление на отпуск так же, как и мы. Наверняка ты сможешь приехать, если захочешь.
Если у тебя получится, то мы все соберемся вместе. Дай знать.
С любовью,
Фредди
Сара читала и перечитывала это письмо. С одной стороны, ей хотелось побывать дома и провести Рождество в поместье Чарлтон Амброуз, чтобы в праздничные дни все было как всегда: дом, украшенный остролистом и плющом, сверкающая огнями нарядная рождественская елка в прихожей. Она очень соскучилась по обволакивающему теплу огромного камина в гостиной и по чудесным запахам печеных и жареных яств, плывущим из большой кухни. Но она понимала, что если приедет домой, то во Францию уже больше не вернется. Она была уверена, что отец найдет способ убедить ее остаться в Англии, и точно так же уверена, что ее место здесь, в монастыре.
Сара с легкостью втянулась в эту новую жизнь, и, хотя работа в палатах была тяжелой и изнурительной, хотя по ночам она засыпала едва ли не раньше, чем успевала раздеться, она никогда не поднималась в комнату, которую они так дружно делили с Молли, не проведя перед этим полчаса в тишине церкви. Постепенно в ней крепло убеждение: Богу угодно, чтобы она была именно здесь. Она боялась, что если приедет домой, то ростки этого убеждения, такие молодые и нежные, могут не выдержать холодного дыхания здравого смысла, исходящего от отца. Несколько дней она не отвечала на письмо Фредди, колеблясь между твердым намерением остаться и соблазнительной мыслью о том, чтобы все-таки поехать… Ведь это только на Рождество! Но в конце концов она решилась и написала, что отпуск ей дать не могут.
Ты ведь знаешь, как ужасно обстоят дела здесь, во Франции, – писала она. – Чудовищное состояние раненых, поступающих к нам, не поддается описанию. Сестры перегружены сверх всякой меры, и хотя моя помощь сводится в основном к черной работе, я знаю, что тоже приношу пользу, и если уеду, всем остальным здесь придется еще тяжелее. Вчера вечером пришла новая партия раненых, и половину негде было разместить. Мы освободили трапезную, и они лежали на столах, некоторые прямо на полу. Только на то, чтобы записать все имена, ушла целая ночь. Обычно это моя работа – то, что я могу сделать, чтобы освободить более опытных сестер милосердия. Ты знаешь, какую грязь эти люди приносят с собой из окопов, знаешь, что их привозят с необработанными ранами – или обработанными наскоро в полевом лазарете. Ты поймешь, почему я не могу так просто уехать домой на Рождество, и, надеюсь, тебе удастся убедить в этом отца, потому что он, конечно же, мне не верит. Вся надежда на тебя, дорогой Фредди.
Приезжай ко мне в следующий отпуск.
С искренней любовью, твоя преданная сестра
Сара
Среда, 3 ноября 1915 года
Сегодня привезли Гарри – Гарри Кука, моего кузена. Я помогала сестре Элоизе, подняла взгляд и глазам не поверила, когда увидела, кто лежит на носилках. Это был Гарри. Он был весь в грязи, так что я сначала даже сомневалась, точно ли это он. Я его видела в последний раз задолго до начала войны, но когда я хорошенько разглядела сквозь слой грязи его бледное измученное лицо, то поняла, что не ошиблась.
Сестра Элоиза отругала меня, что от работы отвлекаюсь, но когда я сказала ей, кто это, сразу смягчилась.
Я заговорила с Гарри, но он меня не узнал. Вроде и в сознании, но глаза закрыты и не понимает, где он.
С ним еще один был раненый, говорит, что друг его. Он не так тяжело ранен, как Гарри – у того-то нога вся раздроблена, вряд ли ее спасут. А этот, другой, ранен в руку, и она у него болит, ясное дело, но не думаю, что отнимут. Он беспокоился о Гарри больше, чем о себе самом, значит, они наверняка очень хорошие друзья, хотя эти раненые томми всегда болеют друг за дружку, мы все уже заметили. Я иногда думаю – есть ли хоть что-то хорошее на этой ужасной войне? Может, вот эта бескорыстная дружба солдат, которых к нам привозят…
11
Дни шли за днями однообразной чередой. Постепенно обеим девушкам стали доверять уже не только мыть палаты, катать тележки и опорожнять ночные горшки. Сестра Элоиза давно заметила у Молли врожденный талант к сестринскому делу. Сама искусная и самоотверженная сестра милосердия, она и в Молли видела ту же заботу о пациентах, видела деловитую сноровку, с которой та помогала, и умение запросто заговаривать с ними и получать отклик. В решительные моменты, которых бывало в избытке и при поступлении раненых, и в повседневной работе, она никогда не теряла спокойствия. Хотя Молли не прошла даже начальной подготовки при Красном Кресте, как Сара, она словно бы инстинктивно понимала, как действовать и что говорить. Поскольку сама сестра Элоиза была слаба в английском, в тех случаях, когда сестры Мари-Поль не было рядом, ей приходилось прибегать к помощи Молли, чтобы объясниться с пациентами-англичанами. Французского Молли поначалу совсем не знала, но все быстрее училась подбирать нужные слова и фразы, и хотя еще не могла вести беседу по-французски или хотя бы понимать разговоры монахинь между собой, но уже способна была разобраться в том, что происходит в палате.
Мало-помалу, вначале под строгим надзором, сестра Элоиза стала поручать Молли менять повязки легкораненым, чтобы дать ей набраться опыта: научиться тщательно обрабатывать раны и накладывать повязку, а затем аккуратно и надежно бинтовать. Молли все схватывала на лету, руки у нее были ловкие, и во время перевязки она весело болтала с пациентами, стараясь отвлечь их внимание от болезненной процедуры. Другие сестры милосердия, в большинстве своем француженки, не могли так непринужденно беседовать с ранеными англичанами, и Молли все чаще и чаще занималась ими, оставляя заботы о французских раненых их соотечественницам.
Однажды, помогая принимать новую партию раненых, Молли увидела среди них Гарри. Сначала она подумала, что ей, должно быть, померещилось. Она помогала сестре Элоизе, как всегда, закутанной поверх рясы в огромный белый передник, обрабатывать рану только что поступившему с фронта солдату. Молли держала таз с теплой водой, и тут ее взгляд упал на новые носилки у самой двери палаты. На них лежал без движения не кто иной, как ее кузен, Гарри Кук из Чарлтон Амброуз! Она пристально вгляделась сквозь полумрак позднего вечера, чтобы убедиться, что перед ней действительно Гарри, его лицо – изможденное, заросшее многодневной щетиной, покрытое пылью и грязью. Сестре Элоизе пришлось резко прикрикнуть на нее, чтобы снова привлечь ее внимание к работе: таз, который она держала в руках, накренился и едва не опрокинулся.
– Простите, сестра, – пробормотала Молли на своем ломаном французском, – но этот человек… – она замялась, не зная, как сказать «двоюродный брат», и наконец договорила: – …из моего дома.
Сестра Элоиза поняла из этих неуклюжих слов достаточно. Кивнув на пациента, которого они умывали, она сказала:
– Мы уже почти закончили. А теперь попросите Пьера положить на стол вашего друга.
Пьер, санитар, осторожно уложил раненого, впервые за несколько недель относительно чистого, на свободную кровать. Затем склонился над неподвижной фигурой на носилках и поднял ее на стол, где каждого раненого по возможности приводили в порядок, прежде чем уложить в постель в ожидании прихода доктора. Еще один раненый, сидевший на полу у двери, тоже в грязной солдатской гимнастерке с отрезанным рукавом и с заскорузлой повязкой на руке, тут же поднялся на ноги.
– Это мой товарищ, Гарри, – сказал он. – Гарри Кук. Ему ногу разворотило, гниет теперь.
У него у самого лицо было серое – не то от боли, не то от усталости, – глаза красные, щеки запавшие. Он протянул было руку, будто хотел помочь Пьеру, но снова опустил ее, когда здоровенный санитар с легкостью закинул Гарри на стол.
– Что он говорит? – спросила сестра Элоиза.
– Говорит, что это его друг – son ami, – ответила Молли. Она повернулась к раненому. – Не волнуйтесь, – мягко сказала она ему. – Гарри теперь в надежных руках. Доктор будет здесь через минуту, а пока мы постараемся как можем, чтобы Гарри стало полегче. – Она улыбнулась солдату и добавила: – А вы как? Рука сильно ранена?
Солдат устало покачал головой:
– Нет, я-то жить буду. Гарри вы сейчас нужнее. Я подожду.
Он вновь тяжело опустился на пол, и Молли видела, как он закрыл глаза, прислонился к стене и мгновенно уснул.
Гарри Кук был совсем плох. От мышц бедра остались одни ошметки, кость раздроблена на мелкие осколки. Когда они сняли с него остатки брюк и повязку, на скорую руку наложенную каким-то усталым врачом на перевязочном пункте, в нос ударил такой тошнотворный запах гниющей плоти, что Молли с Пьером невольно отшатнулись. Сестра же Элоиза словно не замечала отвратительной вони: она продолжала не спеша, методично срезать грязную одежду, пока изуродованное тело не предстало перед ними. Теперь его можно было помыть, отогреть и уложить в постель в ожидании доктора.
Одного взгляда на ногу раненого сестре Элоизе было достаточно, чтобы понять, что ее придется ампутировать, и немедленно: только тогда у Гарри Кука, возможно, еще останется какой-то шанс выжить. Она пристально наблюдала за Молли: ей хотелось знать, как та справится с заботой о раненом, который ей так близко знаком. Но Молли, в первый миг непроизвольно отпрянувшая в ужасе, уже совладала с собой и стояла, распрямив плечи, с новым тазом горячей воды и сухими теплыми полотенцами наготове. Одобрительно взглянув на нее, сестра Элоиза сделала Гарри укол морфия и принялась за работу: нужно было сделать все возможное для этой очередной жертвы войны.
Пока они смывали с Гарри кровь и грязь, Молли глядела на его обнаженное тело, и в голове у нее мелькнуло воспоминание: в последний раз она видела Гарри Кука голым, когда им обоим было лет по шесть и они купались в речке возле дома. В тот день она получила трепку от матери – не за то, что промочила одежду, а за то, что сняла ее и плескалась в воде голышом, как деревенские мальчишки.
«Как давно это было, – подумала она, – и как далеко…»
Когда пришел доктор Жерго, сестра Элоиза направила его к Гарри Куку в первую очередь, рассказав все, что могла, о его ране, теперь хотя бы поверхностно промытой и прикрытой легкой простыней. Сестра Элоиза не видела смысла мучить человека перевязкой, если ее все равно придется снимать не позднее чем через час.
– Бедняга и так еще натерпится, если выживет, – пробормотала она и ласково взяла Молли за руку. – Ваш друг очень плох, – сказала она. – Будут делать операцию, но может оказаться поздно. У него гангрена.
Молли кивнула, различив знакомые слова: «плохо», «операция» и «гангрена».
Доктор Жерго распорядился перенести Гарри в операционную в главном здании монастыря, и, проводив глазами носилки, на которых его вытаскивали из палаты, Молли заставила себя переключить внимание на других – тех, кто в ней нуждался. Друг Гарри по-прежнему сидел, привалившись к стене. Пока он спал, они занимались остальными. Наконец настала его очередь, и Молли осторожно разбудила солдата. При ее прикосновении он сразу же вскинулся и заозирался кругом, силясь вспомнить, где находится.
– Ваша очередь, – сказала Молли и протянула руку, чтобы помочь ему. Однако он, словно не видя этого, начал подниматься сам. Поняв его упрямое желание обойтись без помощи, Молли убрала руку и отвернулась – будто бы взглянуть, все ли в порядке в палате, а на самом деле – чтобы не видеть, какого труда ему стоит подняться на ноги. Наконец он встал рядом с ней.
– Как вас зовут? – спросила Молли с улыбкой, вновь переведя взгляд на него.
– Том Картер, – ответил он. – А Гарри где? Жив?
– Он в операционной, – ответила Молли. – Ногу ему, боюсь, придется отнять. Ничего другого не остается, иначе ему не выжить, понимаете?
Том устало кивнул:
– Понимаю.
Молли улыбнулась ему:
– А с вами что? Давайте-ка умоем вас и осмотрим руку.
Она помогла ему снять гимнастерку и со всей возможной бережностью разрезала и сняла бинты. Они были насквозь пропитаны кровью, уже запекшейся, вместе с ними оторвались присохшие струпья, и свежая алая кровь вновь проступила сквозь слой грязи. Когда повязка отделилась от раны, Том Картер шумно втянул в себя воздух, но больше не издал ни звука, только зубы стиснул от боли. Сестра Элоиза тут же возникла рядом и отправила Молли за горячей водой, а сама взялась обрабатывать рану. Рана оказалась не такой страшной, как можно было подумать с первого взгляда: было ясно, что рука какое-то время не будет действовать, но опасности для жизни, судя по всему, не было. Сестра Элоиза промыла рану, перевязала, сделала обезболивающий укол и препоручила раненого заботам сестры Мари-Поль: той осталось обтереть его мокрой салфеткой и уложить в постель.
– Время и покой, и он будет здоров, – передала через нее Тому сестра Элоиза, переходя к другой кровати.
Как только Том снова увидел Молли, он подозвал ее и опять спросил о Гарри Куке.
– Он еще в операционной, – сказала Молли, – а потом его, скорее всего, переведут в другую палату. Странно, что его сразу сюда принесли. Обычно здесь лежат не очень тяжело раненые. – Она улыбнулась. – Постарайтесь не беспокоиться о Гарри. Он всегда был крепким парнем, он выкарабкается.
Том удивленно взглянул на нее.
– Что значит – всегда? Вы же его совсем не знаете.
– Еще как знаю, – засмеялась Молли. – Сколько себя помню, столько и его. Он же мой кузен. Мы с ним из одной деревни, из Чарлтон Амброуз. Его мать мне родной тетушкой приходится. У них тоже ферма в долине, только далековато от нашей. Я их с Тони всю жизнь знаю. – И она добавила: – Вы ведь тоже знаете Тони, его брата?
Том кивнул:
– Да, мы все трое из одной части. Первый батальон Белширского полка. И на фронт вместе уходили.
– Да? Так вы из Белкастера?
– Нет, из Лондона – там и родился, и вырос. Мы с Гарри работали в доках в Белмуте, а когда вместе записались в полк, нас сразу и в один взвод определили. Вместе проходили подготовку и все такое, ну, и сдружились крепко, значит. С тех пор все время вместе.
– Ну так я, как только разузнаю о нем что-нибудь, сразу вам скажу. Как вы себя чувствуете?
Том Картер пожал плечами:
– Ничего. Та монашка, у которой шапка поменьше… – он кивком головы указал на сестру Мари-Поль, – она сказала, что я скоро выйду отсюда.
Молли улыбнулась такому описанию сестры Мари-Поль.
– Что ж, она, наверное, права… если, конечно, окажется, что заражения нет, и рана начнет заживать. Так или иначе, в постели вы не залежитесь.
– А можно мне будет зайти повидать Гарри в той палате, куда его переведут, мисс? – спросил Том. – Мне бы только знать, что он поправится.
– Наверное, можно. То есть мне так кажется, – с некоторым сомнением в голосе проговорила Молли. – Но это не я решаю. Я спрошу сестру Элоизу, если хотите… она здесь главная. Только до завтра уже вряд ли получится.
– Спросите, пожалуйста, мисс.
Вид у него был усталый и встревоженный, лицо все еще серое от усталости и от боли в раненой руке. С этим серым лицом на фоне белой подушки он казался гораздо старше своих двадцати с небольшим и в то же время совсем беспомощным, словно больной ребенок в постели. В порыве чувств Молли протянула к нему руку и сказала:
– Обещаю, что спрошу, только уж вы мне тоже пообещайте, что постараетесь сейчас немного поспать. Вот приду в следующий раз дежурить и скажу, что она ответила. А теперь вы ведь будете молодцом и постараетесь отдохнуть хорошенько, да?
Он выдавил из себя усталую улыбку и послушно сказал:
– Да, мисс, постараюсь.
– Меня зовут Молли, – мягко сказала Молли. – Моя смена уже кончается. Вы ведь Том, да? – Он кивнул. – Так значит, Том, я приду к вам, как только буду снова дежурить в палате, и тогда расскажу вам все новости о Гарри.
Том снова кивнул и закрыл глаза. Молли успела увидеть, как лицо у него обмякло, и он мгновенно заснул.
После смены Молли зашла в третью палату, думая найти там Гарри Кука. Он и в самом деле был там – его только что принесли из операционной. Сестра Мари-Жанна не очень-то обрадовалась приходу Молли, но когда наконец поняла, что Гарри – ее друг и односельчанин, нехотя подпустила ее к его постели.
