Текст книги "Сестры из Сен-Круа"
Автор книги: Дайни Костелоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
20 ноября 1915 г.
Дорогая Молли,
спасибо тебе, что написала мне про Гарри. Конечно, мы получили телеграмму от короля, но он там не стал расписывать все подробно. Как хорошо, что Гарри попал именно в твой госпиталь. Кто-то, наверное, знал, что ты там? Спасибо за последнюю весточку от него, это все-таки утешение, что он помнил о нас. Я сказала твоим маме с папой – должно быть, сам Бог направил тебя туда, чтобы ты была с моим бедным мальчиком, когда он умирал. Твоя мама была ко мне очень добра. Должно быть, трудно привыкнуть работать в госпитале, где никто даже не говорит на порядочном английском. Как по мне, ты молодец, что поехала, пусть и не все здесь такого мнения. С нетерпением ждем тебя домой.
Твой дядя Чарли желает тебе всего наилучшего, и я тоже.
Твоя любящая тетя Ви
Рэйчел сунула письмо обратно в конверт и взялась за следующее. Это было первое письмо от Тома, написанное карандашом на листке линованной бумаги, судя по всему, вырванному из блокнота.
Пятница, 7 января
Дорогая моя Молли,
даже не верится, что мы всего два дня назад уехали из госпиталя. Нас увезли автобусом и уже разместили на постой. Пока не знаю точно, когда мы вернемся в свою роту.
Я вписал тебя в свою расчетную книжку как ближайшую родственницу – теперь это можно, раз мы собираемся пожениться.
Надеюсь, ты здорова и в госпитале у тебя не слишком много работы. Рука моя все лучше, уже не болит, скоро буду совсем как новенький.
Я не очень-то умею писать письма, дорогая Молли, я же до сих пор никому не писал. И многого не могу тебе сказать: все равно цензор вычеркнет. Но я могу сказать, что никогда раньше не встречал такой девушки, как ты, что я очень тебя люблю и скучаю. Даже войну легче пережить, когда знаешь, что после войны меня будешь ждать ты.
Вспоминай обо мне, милая моя девочка, а я тебя все время вспоминаю.
Любящий тебя Том
Следующим по хронологии было первое письмо Молли – ее ответ.
Понедельник, 10 января
Дорогой мой Том,
получила твое письмо и очень рада, что рука у тебя заживает. Здесь все по-прежнему. Сестра Элоиза заболела, и теперь сестра Бернис пытается быть за главную. Выходит у нее не очень, но иногда приходит сестра Бернадетт и наводит порядок.
У нас тут такие новости, ты не поверишь. Сара получила письмо от своего брата Фредди – ну, от того капитана, который к тебе приходил. Он ездил в Англию в отпуск на Рождество и Новый год и вернулся уже женатым. Гостил в Лондоне у другого офицера и там женился на его сестре. Они уже встречались раньше и с тех пор писали друг другу письма, а когда он приехал в этот раз, то сделал ей предложение, и она согласилась. Конечно, он офицер, ему можно было жениться вот так, на бегу, не то что нам. Сара очень расстроилась, что не попала на свадьбу, но, кажется, там вообще не очень-то много было гостей. Она говорит, только сэр Джордж специально приехал в Лондон, да еще родители той девушки. Ее зовут Хизер. Сара говорит, Фредди приехал домой только на Рождество, чтобы сообщить эту новость отцу, а потом вернулся в Лондон и провел там остаток отпуска. Так что обычного Рождества в поместье не было. Интересно, вернулся ли он уже к вам.
Том, дорогой, я вспоминаю тебя каждый день и надеюсь, что ты жив и здоров. Я, как обычно, хожу на воскресные службы в лагере, но теперь, когда я не вижу в церкви твоего дорогого лица, это уже не то. Мистер Кингстон спрашивал, нет ли вестей от тебя, и я сказала, что у тебя все хорошо. Мама с папой еще ничего не написали про то, что мы хотим пожениться.
Надеюсь, что это письмо дошло до тебя и ты скоро ответишь. Я скоро напишу еще.
С любовью, твоя Молли
«Так, тут уже что-то новенькое», – подумала Рэйчел. Женитьба Фредди.
Рэйчел уже задумывалась о том, когда же Фредди успел жениться. Ясно, что он еще не был женат, когда навещал Сару в монастыре, но почему он не рассказал Саре о Хизер? Может, боялся, что Хизер откажет ему? Но она не отказала, и он погиб не только женатым, но уже даже почти отцом. Эта стремительная свадьба во время рождественского отпуска объясняла все. Бедная Хизер – два-три дня супружеского счастья перед тем, как Фредди вернулся на фронт, а после она, скорее всего, никогда больше его не видела. Маловероятно, что он успел еще раз вырваться в отпуск до июля. Он, очевидно, знал, что скоро станет отцом, но ребенок никак не мог родиться раньше сентября. Рэйчел подумала, что в словах Молли о его поспешной женитьбе чувствуется нотка обиды: ему-то можно, он офицер… Еще из ее письма можно было понять, что она писала родителям о своем желании выйти замуж, но не получила ответ. Значит, родители были против? Рэйчел перешла к следующему письму.
17 января
Дорогая Молли,
спасибо за твое письмо, оно пришло сегодня. Нас уже перебросили, и жизнь идет своим чередом. Я снова с теми же ребятами, с которыми воевал раньше. Брат Гарри тоже здесь, и он не поверил своим ушам, когда я ему рассказал, кто ухаживал за Гарри. Он сказал: «Что моя маленькая кузина может понимать в сестринском деле?», а я ему: «Еще как понимает, она отличная сестра милосердия!» Тогда он прикусил язык, но ему, конечно, было грустно, что Гарри умер.
Здесь очень холодно и сыро, и почти все время артобстрелы. Но не беспокойся обо мне, дорогая Молли, я не буду высовывать голову из окопа. Сарин брат тоже вернулся. Он видел меня незадолго до того, как нас перебросили сюда, и обрадовался, что моя рука почти зажила. Я ничего не говорил о его женитьбе, это не мое дело, просто пожелаем им счастья. Не волнуйся, милая моя девочка, мы с тобой тоже поженимся, как только сможем. В мае тебе исполнится двадцать один год, и тогда нам уже не нужно будет спрашивать твоего отца.
Не могу писать тебе, чем мы тут заняты, но дел по горло, и это помогает скоротать время. Если сможешь прислать немного сигарет, это будет очень кстати, потому что здесь их не достать. Мне никогда не присылали посылок из дома, так что остается рассчитывать только на доброту тех ребят, которые их получают. Они всегда делятся друг с другом, ну, и мне тоже хотелось бы чем-нибудь поделиться. Радостно слышать, как меня выкликают по имени, когда приходит почта. Береги себя, моя девочка. Я все еще не могу поверить, что ты действительно моя девочка, приходится повторять себе раз за разом.
Любящий тебя Том
Рэйчел читала письма не спеша, выбирая из них кусочки информации о жизни на передовой и за линией фронта, где квартировали солдаты, когда их отпускали отдохнуть. Кое-где слова Тома были вымараны цензором, и Рэйчел оставалось только догадываться, что такое секретное он мог написать. Но по мере того, как развивалась переписка, можно было видеть, как Молли с Томом все ближе и ближе узнают друг друга.
В одном письме Том рассказал кое-что о своем детстве.
5 марта
Милая моя девочка,
пишу это от всего сердца, потому что ты и есть моя девочка, самая милая на свете. Я уже говорил, что у меня никогда раньше не было девушки, и это правда. Еще я говорил, что у меня нет родных и я вырос в приюте. Это тоже правда. Меня нашли в картонной коробке, завернутого в газету, на пороге больницы Университетского колледжа в Лондоне. Тот человек, который меня нашел, был возчиком. Он отнес меня в больницу, меня там выходили, а когда я окреп немного, отдали в приют. В коробке лежал клочок бумаги, а на нем было написано: «Позаботьтесь о моем Томе». Вот меня и назвали Томом Картером. Том – это мое настоящее имя, а Картер – это в честь того возчика, который меня нашел.
Вот видишь, моя Молли, когда мы с тобой поженимся, придется тебе носить фамилию, которую мне дали чужие люди. Ты не против? Я никогда не жил в своем доме, в семье, но когда-нибудь у нас будет и то и другое. У семьи Картеров будет свой дом, и все дети там будут желанными и любимыми. Наши ребятишки не окажутся на пороге больницы. Раньше я часто думал, кто была моя мама и почему она меня бросила. На первый вопрос я, должно быть, никогда не узнаю ответ, зато со вторым все понятно.
Спасибо за посылку – за сигареты, консервированный джем и шоколад. Теперь, когда ребята садятся чай пить, без меня никуда! Я очень радуюсь твоим письмам, Молли, они придают мне сил, так что пиши, не забывай!
Твой любящий сирота Том
Из очередного письма Молли стало ясно, что с родителями у нее по-прежнему нелады. Она писала:
12 марта
Дорогой Том,
наконец-то я получила весточку от отца. Он все еще в бешенстве из-за того, что я уехала, и говорит, что нипочем не позволит своей дочери выходить замуж за какого-то подкидыша из лондонской сточной канавы! Но тут дело не в том, кто ты и откуда. Мы с отцом всегда плохо ладили. Я не говорила об этом раньше, потому что мне очень трудно это сказать, но мой отец хочет от меня такого, чего никакой отец не вправе хотеть от дочери. Я ушла от него, когда мне было четырнадцать, поступила в услужение в поместье. Мама знала, но она не хочет слышать ни одного худого слова про отца, а когда я хотела ей рассказать, обвинила меня во лжи. Я должна была рассказать тебе все это, когда ты был рядом, но как-то все не было подходящего момента. Каждая минута с тобой была так дорога, что я не могла тратить время на разговоры о моем отце, но теперь понимаю, что должна была тебе рассказать, потому что я вроде как порченый товар, и ты, может быть, будешь теперь смотреть на меня совсем по-другому. Он говорил, что я не должна никому рассказывать, что это «наш секрет», но у меня не может быть секретов от тебя, Том. Самого худшего не случилось, но могло бы, если бы я не сбежала из дома. Я жалею, что не рассказала тебе раньше, но мне даже и сейчас очень тяжело об этом говорить. Но главное то, что он никогда не позволит нам пожениться, так что придется ждать, когда мне исполнится двадцать один год, тогда уже можно будет.
Прости, что рассказываю тебе все это в письме, а не лицом к лицу, как надо бы. Надеюсь, ты поймешь.
Я всегда буду твоей любящей девушкой.
Молли
Рэйчел еще раз перебрала письма, проверяя, не пропустила ли она то письмо, которое Молли должна была получить от родителей, но его не было. «Должно быть, она его порвала или сожгла, – подумала Рэйчел. – Я бы на ее месте так и сделала».
Том ответил очень скоро.
17 марта
Милая моя девочка,
что за глупость взбрела тебе в голову – как будто что-то может изменить мои чувства к тебе. Если что-то и изменилось, так только мое отношение к твоему отцу. Пожалуй, лучше нам с ним не встречаться в ближайшем будущем, Молли, иначе я могу сделать что-нибудь такое, о чем потом пожалею. Сейчас шансов на это мало: он сидит себе в Англии, а я торчу здесь. Никогда больше не говори о каких-то там порченых товарах – для меня ты моя милая Молли, которая однажды станет моей женой, нравится это твоему отцу или нет!
Пока нет времени больше писать, дел много, но ты всегда помни, как сильно я тебя люблю.
Том
21 марта
Молли, милая моя девочка,
у меня замечательные новости! Нам дают отпуск на семьдесят два часа. Я приеду на поезде в город, а потом к тебе. Вряд ли ты сможешь приехать в город – наверняка эта ваша мать-настоятельница тебя не отпустит, так что я сам приеду в деревню, и там мы встретимся.
Нас сменяют через три дня, но до отпуска мы еще два дня пробудем на постое. Буду у тебя примерно 26 числа. У меня будет еще две ночи в деревне до отъезда.
Жду не дождусь встречи с тобой, милая. Все это время, что я здесь, твое лицо так и стоит у меня перед глазами.
Я еще напишу, а если мое письмо не успеет прибыть, значит, вместо него прибуду сам. Приеду в воскресенье и зайду в лагерь на вечернюю службу – может, и ты тоже будешь там!
Люблю тебя, моя малышка.
Том
17
С начала года, хотя приток раненых в госпиталь не иссякал, с ним уже можно было кое-как справляться. Не было внезапных наплывов, подобных осенним, вызывавшим в палатах хаос и неразбериху. Теперь для вновь прибывших выделили специальную палату. Жизнь вошла в несколько более спокойное русло, хотя дежурить по-прежнему приходилось по многу часов подряд, а сестры были требовательными и придирчивыми. Сестра Элоиза уже оправилась от своего бронхита, и после ее возвращения работа в палате снова наладилась.
Саре с Молли вновь стали время от времени давать свободные часы после обеда. Зима уже понемногу уступала свои права весне, хотя ночи все еще стояли очень холодные, и печки в палатах приходилось топить днем и ночью. В свободные дни девушки все так же наведывались в деревню, ели пирогу мадам Жюльетты, и нежная зелень деревьев и кустов поднимала им настроение после долгих, темных, холодных зимних дней. Дикие нарциссы отважно пробивались сквозь холодную землю, и весеннее солнышко уже слегка, едва заметно пригревало.
Молли все так же ходила в лагерь на воскресные вечерние службы, и за это время многие раненые, за которыми она помогла ухаживать, прошли медицинскую комиссию и были признаны годными в строй. Когда их отправляли на станцию в Альбер, группами по несколько человек, они маршировали от лагеря с высоко поднятыми головами, в чистой форме и начищенных сапогах. Молли провожала их глазами и гадала, сколько из них доживут до конца этой войны, которая, казалось, затянулась навечно.
Сара тоже смотрела вслед уходящим, и сердце ее плакало, но из глаз ни одной слезинки не пролилось. Месяцы, проведенные в госпитале, закалили ее во многих отношениях. Она уже не падала духом, когда сестра Бернадетт устраивала ей нахлобучку за какой-нибудь промах – лишь вздыхала и молча исправляла свою ошибку. Постепенно она научилась многому необходимому для повседневного ухода за ранеными. Она не была прирожденной сестрой милосердия, как Молли, но трудилась добросовестно и научилась мужественно справляться с повседневными обязанностями в палате, с чужой болью, физической и душевной, и со своей неспособностью как-то ее облегчить. Она по-прежнему болела сердцем за всех раненых, но уже не воспринимала каждую смерть в палате как личное поражение. Чувство принадлежности к сестринской общине придавало ей сил, и хотя она была по-прежнему не прочь отлучиться из монастыря после обеда, привычный распорядок, которым она теперь жила, стал казаться ей неожиданно успокаивающим. Они с Молли по-прежнему спали в одной комнате, и их дружба все крепла. Им было хорошо вместе, потому что за это время они по-настоящему узнали друг друга. Как родные сестры? Этого они не могли сказать, потому что у обеих никогда не было сестер, но они стали очень близки, и эта близость придавала им сил.
Когда приходила почта, Молли прятала письма от Тома, чтобы прочитать их потом в одиночестве. Она никогда не спешила их вскрывать: ей нужно было остаться одной, чтобы увидеть перед собой лицо Тома, услышать его голос в нацарапанных строчках. Она прятала письмо в карман юбки и весь день, пока была занята работой в палате, поглаживала его рукой в сладостном предвкушении, а разрезала конверт позже, в их с Сарой комнате.
Вернувшись вечером из церкви, Сара увидела, что Молли сидит на кровати и, сияя от счастья, пишет свое ночное письмо Тому. Она вся так и светилась, и Сара, едва переступив порог, сразу поняла, что что-то произошло.
– Молли?..
– Он едет ко мне! – ликующе воскликнула Молли. – Ему дают отпуск на семьдесят два часа.
– Тому?
– Ну Сара! Кому же еще? Конечно, Тому.
– Но где же вы с ним встретитесь? – спросила Сара, сразу увидевшая все подводные камни, которые Молли пока так беспечно игнорировала. – Не может же он прийти сюда, в монастырь? Его не пустят. Другое дело – Фредди. Он мой брат.
– Знаю-знаю, – весело проговорила Молли, – но мы можем встретиться в деревне или в лагере. Он пойдет к падре, и я тоже.
– В деревне?
– Когда мы пойдем туда с тобой. Если ты тоже будешь там, все будет вполне прилично. Просто чай с пирожными у мадам Жюльетты, как всегда.
Сара глядела на нее с сомнением.
– Не знаю, Молли, – начала она, – мать-настоятельница…
– А вот она не должна ничего знать, – перебила Молли. – Сара, мы говорим о человеке, за которого я собираюсь выйти замуж. Он мой жених. – Молли было приятно произносить это слово. – Мой жених. Если бы мы жили дома и он зашел бы за мной в воскресенье, я вполне могла бы пойти с ним гулять, и это было бы прилично. Почему же здесь не так?
– Здесь все иначе, – сказала Сара. – Мы должны жить по правилам монастыря, мы сами согласились с этим, когда приехали.
– Положим, когда мы приехали, у меня не было жениха, – упрямо сказала Молли. – Сара, – взмолилась она, – я должна встретиться с ним! У нас ведь будет так мало времени побыть вместе.
Сара села рядом с Молли и обняла ее.
– Не волнуйся, – сказала она, – что-нибудь придумаем. Может быть, я сумею объяснить тете Энн, что ты собираешься выйти замуж, а она поговорит с матерью-настоятельницей.
– Я не хочу, чтобы мать-настоятельница об этом знала, – твердо сказала Молли. – Она ведь пригрозила, что отошлет меня домой, если я буду с ним встречаться. Если он появится здесь опять, она поймет, что я ее не послушалась, и отошлет меня.
Когда погас свет, обе девушки лежали, окутанные темнотой, будто коконом, и думали о том, что же им делать. Молли строила планы, как ускользнуть из монастыря, чтобы встретиться с Томом в эти их несколько драгоценных часов. Она подумала о воротах в ограде монастыря, ведущих в лагерь. Насколько ей было известно, они никогда не запирались: священник и врачи постоянно ходили через них в палаты. Когда она уйдет с дежурства, можно будет не подниматься в свою комнату, а проскользнуть через эти ворота. Если хорошенько выбрать момент, ее никто не увидит, и никто, кроме разве что Сары, не хватится, а Том уже будет ее ждать. Нужно только уговорить Сару прикрыть ее, если что.
Сара размышляла о том, что же ей делать в этой ситуации. Позволять ли втягивать себя в этот обман? Сопровождать Молли на тайное свидание в нарушение всех правил монастыря или отказаться, и пусть Молли выкручивается сама? Если отказаться, то уловку Молли с Томом почти наверняка раскроют, но если потворствовать их встречам, то в конце концов все может обернуться еще хуже для Молли. Сару всерьез тревожило то, что происходило между Молли и Томом. Письма приходили часто, одно за другим, и Сара знала, что с тех пор, как Том ушел на фронт, в их отношениях появилось что-то совсем новое. В глубине души она чувствовала, что не должна поощрять увлечение Молли этим мужчиной, но она видела, как счастлива Молли, и не могла заставить себя разрушить это счастье.
– Когда он приедет? – спросила она на следующее утро, когда они одевались.
– Говорит, двадцать шестого, – небрежно ответила Молли. – Это будет воскресенье.
– И ты пойдешь в лагерь на службу, как обычно? – самым невинным тоном спросила Сара.
– Я всегда хожу на службу, когда меня отпускают с работы, – так же невинно ответила Молли.
– Будем надеяться, что сестра Элоиза согласится тебя отпустить, – поддразнила Сара.
Молли ошеломленно уставилась на нее.
– Ой, Сара, ты же не думаешь, что именно в это воскресенье…
– Ну конечно нет, глупенькая! Я просто дразню тебя.
Сара решила, что церковь в лагере – лучшее место для Молли, чтобы встретиться с Томом. Там будет преподобный Кингстон и еще много людей; все будет совершенно прилично, а главное, ее, Сарина, репутация никоим образом не пострадает.
Следующие несколько дней Молли не ходила, а порхала по монастырю, и глаза у нее так и сияли. Она написала Тому, что придет на вечернюю службу и они увидятся там. Писем от него больше не было, и иногда Молли начинали точить сомнения. А вдруг что-нибудь случилось? Может быть, отпуск отменили. Может, не пришла замена на фронте. А может, он… Она отогнала от себя эти мысли и представила, как он ждет ее у ворот, когда она самым благопристойным образом идет на воскресную вечернюю службу.
Наконец наступило воскресенье, и для Молли каждая минута тянулась как целый час. Она проснулась рано. Наконец-то этот день настал! Она боялась, как бы неожиданно не привезли раненых – ведь тогда ее никто не освободит от работы в палате. Но шел час за часом, вероятность катастрофы становилась все меньше и меньше, и наконец сестра Элоиза сказала:
– Можете теперь идти в свою церковь, Молли.
Сдержанно поблагодарив, Молли выскользнула из палаты, чтобы снять передник и надеть пальто и шляпку.
День выдался чудесный, и когда Молли шла через двор, солнце уже начало окрашивать небо над высокими серыми стенами в вечерние краски. Она остановилась, положив руку на кольцо ворот, и оглянулась. Во дворе никого не было, двери палаты в этот холодный мартовский вечер были закрыты, а окна, выходившие во двор, были темными и пустыми. Некому было видеть, куда она направляется и кто ее ждет за воротами.
Он был уже там – такой красивый в своей форме, еще красивее, чем раньше! Мгновение они молча смотрели друг на друга. Оба боялись, как бы это волшебство, которое выросло и расцвело между ними, не рассеялось вдруг по какой-то таинственной причине, как бы при новой встрече всё не стало совсем иным. Какими они увидят друг друга – такими же, какими знали до сих пор, или встретятся просто как два давних полузабытых знакомца, или, хуже того, как два чужака?
Остался ли Том все таким же мужественным и в то же время чутким, как в те дни, когда Молли выхаживала и утешала его, или он переменился за последние месяцы в окопах и явился к ней огрубевшим на войне незнакомцем? А Молли – осталась ли она все той же прекрасной девушкой, какой ее помнил Том, с тем же живым ясным лицом, с глазами, сияющими внутренней решимостью и силой?
Они напряженно вглядывались друг в друга. Том заговорил первым: его лицо расплылось в улыбке, и он протянул к Молли обе руки:
– Молли! Неужели это ты, милая моя девочка?
Улыбка, озарившая его лицо, вызвала ответную улыбку у Молли, и она, на мгновение крепко стиснув его руки, прошептала:
– Том! Это правда ты.
Она впорхнула в его объятия, словно птичка, вернувшаяся в гнездо на ночлег, и он прижал ее к себе так, что у нее перехватило дыхание.
Она смотрела на него, запрокинув голову – в точности как раньше.
– Я не могу дышать, – пробормотала она и, как только он немного ослабил объятия, обвила руками его шею и подставила лицо для поцелуя. Какие-то раненые проходили мимо к церковной палатке, отводя взгляд от этих двоих, явно не замечавших никого, кроме друг друга. Каждый при виде их представлял, как сам обнимал бы сейчас свою любимую, и чувствовал откровенную зависть к этому счастливчику: он-то, видно, нашел себе девушку прямо здесь, во Франции.
– Пора в церковь, – сказала наконец Молли, поправляя шляпку. – Потом поговорим.
Они прошли через весь лагерь – Том, высокий и прямой, рядом с Молли, державшей его за руку. Молли ощущала незнакомую ей до сих пор пьянящую радость. Исчезли все сомнения относительно того, с каким чувством она встретит этого человека снова. Она смотрела на него с гордостью, и такая же гордость отражалась в его глазах, когда он смотрел на нее.
Во время службы они пели знакомые гимны, читали вместе со всеми «Отче наш» и слушали проповедь падре, но оба не могли думать ни о чем и ни о ком, кроме друг друга. Они уселись в разных концах палатки, как всегда: Том с солдатами, а Молли с офицерами и сестрами милосердия из лагеря, но оба чувствовали такую близость, словно сидели рядом, рука об руку, ладонь в ладонь. В конце службы, когда толпа прихожан смешалась, Роберт Кингстон подошел к Молли и сказал:
– Вижу, мисс Дэй, ваш жених приехал с фронта.
– Да, падре, – ответила Молли.
– Рад видеть вас в такой отличной форме, Картер, – сказал падре, кивнул Тому и отошел.
Пока остальные разговаривали между собой, Том с Молли отошли в угол. Вначале они держались скованно, разговор выходил неестественным и неловким: им так много нужно было сказать друг другу, что они не знали, с чего начать. Наконец Том сказал:
– Молли, я так рад тебя видеть. Даже не верится, что я и правда здесь. – И Молли почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
– И мне не верится, – прошептала она. – Я так боялась, что случится что-нибудь ужасное, и ты не сможешь приехать, – что тебя ранят или убьют после этого письма. Я бы не вынесла этого, Том.
– Ну, ты же видишь – никто меня не убил, нечего понапрасну слезы лить.
Они поговорили еще немного, но палатка начала пустеть, и больше нельзя было там оставаться. Роберт Кингстон наблюдал за ними. Перед уходом они подошли к нему.
– Спокойной ночи, мистер Кингстон, – сказала Молли. – Я иду к себе. До встречи в следующее воскресенье.
– Спокойной ночи, мисс Дэй, – ответил падре. Затем он кивнул Тому и спросил: – Где вы остановились, Картер? В деревне?
– Да, сэр, – ответил Том. – Снял там комнату.
– Что ж, спокойной ночи. – И падре добавил с суховатой улыбкой: – Не сомневаюсь, что вы проводите мисс Дэй через лагерь к воротам монастыря.
– Да, сэр. Конечно, сэр.
Оставшиеся несколько минут они строили планы – как им снова встретиться на следующий день, единственный полный день, который Том проведет здесь в отпуске.
– Я выйду завтра, как только освобожусь, – пообещала Молли. – Нам с Сарой иногда дают пару часов отдыха после обеда, а мы потом дежурим в палатах, когда сестры уходят в церковь. Не знаю точно, когда я смогу выйти, где-то после полудня. Встретимся на дороге к лагерю.
– Тебя отпустят одну? – удивился Том.
Молли покачала головой.
– Нет, но Сара пойдет со мной, я знаю, что пойдет. А если даже нет, я все равно улизну через боковые ворота.
Она отметала все его аргументы и возражения и сказала наконец:
– Том, у нас всего один день. Если мы его упустим, то еще неизвестно сколько месяцев не увидимся.
Тогда он сдался на ее уговоры, и они крепко обнялись и поцеловались с незнакомой им прежде страстью.
– Теперь-то я наверняка приду, – чуть подрагивающим голосом проговорила Молли.
На следующий день все пошло не так, как надеялась Молли. Сестра Элоиза объявила, что в ближайшие дни в госпитале ожидается инспекция и Молли будет нужна ей весь день, чтобы подготовить палату. Мгновение Молли ошеломленно смотрела на нее, а затем просто кивнула и сказала: «Да, сестра». Она приступила к работе на кухне, но мысли ее были далеко: они лихорадочно метались, пока Молли изобретала и отбрасывала все новые и новые планы, которые все-таки позволили бы ей встретиться с Томом. У нее не было никакой возможности передать ему весточку, предупредить о перемене плана, но она знала, что должна повидать его еще раз перед отъездом.
Наконец она решила прибегнуть к своей самой простой идее. Она скажется больной и уйдет в свою комнату. А потом прокрадется вниз и потихоньку выскользнет из монастыря. Все, кроме Сары, будут думать, что она лежит больная у себя в комнате, а Сара ведь никому не скажет? Все утро Молли работала с рассеянным видом, так что это даже отметила вслух сестра Мари-Поль, и наконец сестра Элоиза сказала:
– Молли, что-то не так?
Молли храбро улыбнулась и сказала:
– Нет, ничего, сестра, я только… – Она замялась, словно ей неловко было говорить о таких вещах, а затем тихо сказала: – У меня месячные, и в этот раз что-то очень уж сильно болит.
Сестра Элоиза удивилась такому признанию, но не видела причин сомневаться в словах Молли и спросила только:
– Но работать вы все-таки можете?
Молли выдавила из себя еще одну храбрую улыбку:
– Конечно, сестра, только в полдень ненадолго прилягу.
– И на обед не пойдете? – спросила сестра Элоиза.
– Нет, сестра, – не могу есть, как бы не стошнило. Вот полежу немного, и все пройдет.
Молли сама удивилась тому, как легко ей далась эта ложь.
– Ступайте, – сказала монахиня, – уже почти полдень, и я пошлю Сару, чтобы принесла вам чего-нибудь поесть. – Она протянула Молли аспирин. – Это поможет, – сказала она. – К завтрашнему дню вы поправитесь, hein? Не вставайте с постели. До завтра.
Дальше все оказалось на удивление легко. Молли поднялась к себе в комнату и взяла шляпку и пальто. Она нацарапала записку для Сары, надеясь, что никто другой не зайдет проверить, как у нее дела. «Придется рискнуть», – подумала она, кладя записку на Сарину подушку.
Дорогая Сара,
я должна снова увидеть Тома. Я сказала сестре Э., что у меня месячные и мне нездоровится. Меня не ждут в палате до завтра. Пожалуйста, прикрой меня. Я вернусь до темноты. Другого случая у нас не будет.
Молли
Когда она спускалась по лестнице, зазвонил колокол, созывающий монахинь к обеду. Когда все сестры ушли в трапезную, Молли отважилась выйти через парадную дверь. Она решила, что это безопаснее, чем переходить двор, где ее могли увидеть из окна какой-нибудь палаты. Она закрыла за собой тяжелую дверь и обошла кругом монастырскую ограду. Том терпеливо сидел на упавшем дереве у дороги. Он вскочил на ноги, увидев ее.
– Молли! – воскликнул он. – Я не ждал тебя так рано.
– Скорее, Том. Отойдем подальше.
Она взяла его за руку и торопливо потянула с холма в рощу, где деревья могли скрыть их от наблюдательных глаз, глядящих из окон монастыря. Оказавшись наконец вне опасности, они остановились, и Том сжал Молли в объятиях.
– Как ты сумела вырваться? – спросил он после поцелуя. – И где Сара?
– Ее сегодня не отпустили, – объяснила Молли. – Я сказалась больной и должна сейчас лежать в постели у себя в комнате.
– Но тебя же хватятся.
– Надеюсь, никто не хватится, кроме Сары. – ответила Молли и храбро добавила: – А хватятся так хватятся. Тогда уже поздно будет. Но в деревне нам показываться нельзя.
– Здесь тоже нельзя оставаться, – сказал Том. – Ребята из лагеря часто ходят этим путем в деревню.
Молли на мгновение задумалась, а затем сказала:
– Пойдем гулять вдоль реки. Там-то, наверное, никого нет.
Она повела его через поля, в обход деревни, и наконец они вышли на ту самую тропу, по которой Молли так часто гуляла с Сарой в первые дни в монастыре.
Все утро светило солнце, но теперь в небе начали собираться тучи, ветер все сильнее трепал ветви склоненных ив, и гладь реки подернулась рябью. Том с Молли ничего не замечали. Они сидели под навесом из кроны дерева, ели вдвоем хлеб и сыр, которые Том купил в деревне, и разговаривали. Сначала не о войне, а о себе и о своем совместном будущем: о том, какой дом построят, какие у них будут дети, как они все вместе заживут настоящей семьей. О чудесном мире, который наступит, когда эта бойня наконец прекратится и все страдания вместе с ней. Но мысль об этом времени, когда придет конец их госпитальной и окопной жизни, с неизбежностью вернула их в настоящее.
– Готовится большое наступление, – сказал Том. – Все об этом говорят, прямо в воздухе что-то такое витает. Говорят, оно положит конец войне. Выбьем немцев из окопов и погоним обратно в Германию.
– Когда? – воскликнула Молли. – Когда будет это наступление?
