Текст книги "Стриптиз (СИ)"
Автор книги: Дарья Белова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
Глава 11
– Дай мне свою рубашку! – обвожу его тело взглядом.
– Не понял, – Олег нахмурился. Ему не нравится такой расклад. Он хочет видеть меня полностью раздетой, а тут я прошу его одежду. Окутывает своим раздражением. Оно щиплет сильно, и хочется почесать горячую кожу, разодрать ее, унять это неприятное чувство.
– Дай. Мне. Рубашку, – повторяю, каждое слово чеканю.
Не знаю, откуда взялись силы. Может, это алкогольный коктейль? Я выпила его почти залпом. Чувствую себя словно в каком-то кино. Не порнушка, но днем бы точно показывать не стали. Много мата, откровенных сцен и вожделенных взглядов, которыми стреляем друг в друга.
Олег нехотя расстегивает пуговицу за пуговицей, не отрывая хищный взгляд от моих глаз. Только изредка опускает его на шею, грудь, обводит бедра и останавливается на маленьком треугольничке трусов.
– Держи!
Он кидает в меня белой тканью. Я ловко ее ловлю, и меня сносит волна его парфюма: горечь и сладость. Он впитывается в меня. Я как обдолбанная вдыхаю его. Дышу часто.
Надеваю его рубашку, застегиваюсь. Теперь чувствую хоть чуть-чуть себя защищенной. Соски выступаю через ткань. Уверена, что и цвет моей кожи можно различить.
– Тебе идет, – оценивает меня. Облизывается, словно уже готов сожрать.
А я вспоминаю, как после секса надевала рубашки его любимого голубого цвета и ходила так по квартире. На мне была только она. Чувствовала себя самой желанной, сексуальной. А он потом задирал ее и ласкал меня. Я чувствовала его руки в таких местах, что покрывалась румянцем. А Олег млел от этого, ему нравилась моя стеснительность.
– Нравится? – рукой обвожу шею и устремляюсь в ложбинку между грудей.
– Да. Но без рубашки ты тоже ничего.
– Ничего? – сверкаю взглядом. Это что еще такое?
Ухмыляется по-хищному. Опасно и обворожительно.
– Ну так покажи себя. Может, я передумаю.
Мудак. Снова хочется ругаться.
Он включает музыку на телефоне. Она негромкая. Но громко и не надо. Я хочу слышать наше дыхание.
Олег откидывается на спинку дивана. Поза расслабленная, ведь он готов получать удовольствие. Эстетическое, конечно же.
Я начинаю двигаться медленно. Растягиваюсь, томные движения, словно никуда не спешу. Впрочем, это так и есть.
Обвожу тело руками. Ласкаю сквозь тонкую ткань.
Хочется снять каблуки и танцевать босиком. Непонятное мне чувство.
Тихая музыка вливается в клеточки. Мелодия перетекает плавно, как и все мои движения сейчас.
Если можно получать наслаждение от своего тела и танца, то сейчас именно такое состояние. Я нравлюсь себе, мне нравится мое тело, мой запах, что соединился с парфюмом Олега и теперь просто взрывает и рвет.
Не хватает только пилона. В голове зреет несколько круток, которые я бы исполнила у шеста. Такие порочные и открытые. Ольшанский бы заценил.
Олег смотрит и даже не моргает. Стал несколько напряженным. Его мышцы напряглись. Обвожу их взглядом. Красивый. Олег красивый. Его хочется касаться и гладить, очертить каждую мышцу.
Мои взгляд красноречивый. Он все видит и подмечает, только как-то грустно ухмыляется.
Расстегиваю верхние пуговицы его рубашки. И торможу себя. Питаюсь его эмоциями. Жадно. Пью их большими глотками, как бы не подавиться. И они такие вкусные, желанные.
– А так нравится? – не успокоюсь, пока он не признается, что ему нравится мое тело. Что он меня хочет.
Глупо поступаю, знаю. Эта игра, что мы затеяли. Я затеяла. Она пропустит меня и мои чувства через жернова снова. Я помню, чем все закончилось последний раз. Повторений не хочу. Но как жертва иду к своему хозяину.
Разряды тока бьют по чувствительным местам. Его взгляды острые, прокалывают меня. Я чувствую это.
– Дальше, – голос грубый, низкий. Ладони сжал в кулаки. И терпит. Знает, что нельзя касаться. Получи он мое разрешение, Олег бы не сидел на диване.
– Рубашку снимать полностью?
– Да, блядь, – грубость, что возбуждением прокатывается по телу. Оно покрывается испариной. Кожа липкая. Ткань уже не будет так скользить.
Продолжаю расстегивать пуговицы. Дохожу до последней и отворачиваюсь от него. Перед ним раздеваться мне нравится.
– Так? – она падает на пол.
Я снова голая. Лишь черные маленькие трусики, которые мало что прикрывают.
И трогаю себя, трогаю. Боже, я в жизни столько не касалась своего тела, как сейчас. Обвожу, задеваю, надавливаю, щекочу – все, что хочется.
Буду наглой лгуньей, если не скажу, что я на грани. Коснись сейчас меня Олег, просто заживо сгорю на костре.
Где мое чувство стыда? Где моя уязвимость? Чувство собственного достоинства, в конце концов. Нет ничего. Только похоть в глазах, томление внизу живота, что порождает молнии – яркие, опасные и до боли сладкие – и его рычание. Боже, Ольшанский и правда зарычал как животное. Голодное, по-звериному страшное. Это должно пугать. А я наслаждаюсь им.
– Иди сюда, – приказывает. А я подчиняюсь. Ведь он мне заплатил.
Подхожу медленно. Я нутром чувствую какой-то подвох. В глазах его черных плещется что-то нехорошее, дьявольское.
Дышу ртом. Воздух огненный. Он сдавливает горло, невозможно и пискнуть.
Олег показывает на свои колени. Я что? Должна на них сесть?
– Нет. – мотаю головой.
– Быстро! – он теряет терпение. А что будет, если ослушаюсь? Убегу? Часть меня хочет посмотреть на это. Что же будет? А другая часть уже наслаждается его близостью.
Делаю еще несколько шагов в его сторону. Хочу обойти диван и сесть рядом.
Олег хватает меня за руку. Кожа в этом месте становится помеченной. Там ожог. Схватил сильно, руку не вырвать.
– Прекрати! – писк мой не слышит. Я его игрушка, а значит, делаю, все, за что он заплатил. Противно на душе становится. Получается, слово нет он от меня не примет. Никогда.
Ольшанский усаживает меня на колени. Его эрекция упирается мне между ног. Боже, он меня сильно хочет. И сама хочу простонать в голос от этих ощущений. Пульсация дикая. Молюсь, чтобы он не почувствовал, как сильно я его хочу почувствовать в себе, какая я мокрая. Белье… Какое нахрен белье? Клочок ничего не значащей ткани промок насквозь. Стоит встать и влажный след останется на его брюках. Я умру со стыда. Даже в глаза ему больше посмотреть не смогу.
– Я же сказала нет, – пытаюсь достучаться до него. Бесполезно. Упертый и наглый мудак. Ненавижу. Хочу и ненавижу. Его, себя, клуб этот уродский, всех в этом клубе тоже видеть теперь не могу.
– Танцуй теперь так. Я насмотрелся уже. Хочу чувствовать твое тело.
Зависаю. Не двигаюсь. Смотрю в его черные глаза и даже не вижу свое отражение. Его губы сомкнуты в одну линию. Такую жесткую. Касаюсь ее кончиками пальцев. Меня бьет током. Пугаюсь. Кожу прокалывают, а ладони начинают потеть – обычная реакция на легкий разряд.
– Прости, – зачем-то извиняюсь.
Ольшанский даже не слышит мои извинения. Ведь он тоже чувствовал это покалывание. Возможно, ему было даже больно.
– Тан-цуй. – Слоги отчеканил.
Музыка все еще звучит из динамика телефона. Пытаюсь поймать ритм и начинаю двигаться. Бедра, волновые движения – тягучие как патока. Руками цепляюсь за сильную шею и наклоняюсь корпусом к нему. Не прикасаюсь, дразню.
Его взгляд бродит по моему лицу, опускается к шее и груди. Рассматривает соски, обводит их взглядом. Он такой ощутимый, что каждый миллиметр кожи его чувствует.
– Хочу прикоснуться к тебе. Можно? – он спрашивает разрешение? Ольшанский. Спрашивает. Разрешение.
Конечно. Прикоснись ко мне. Хочу чувствовать твои губы на коже, твоя язык. Боже что же ты им раньше вытворял. Возносил так высоко, я боялась сорваться с этой высоты. И срывалась, а ты ловил. И смеялся. Твой смех еще долго я слышала. Во сне, на улицах, в фильмах. Он преследовал меня.
– Нельзя. Не разрешаю.
Олег шумно вбирает воздух, выдыхает и жжет.
Но не касается. Для него это такая же пытка, как и для меня. Только я вижу его, желания читаю, эмоции впитываю. Мазохистка какая-то. А сама молчу. Скрываю все как могу. Нельзя, чтобы понял, нельзя позволять ему больше, чем остальные. Мы и так уже на краю: я танцую ему в его же кабинете. Дурацкий какой-то служебный роман получается, неправильный.
– Блядь…
Рука зависает в воздухе. Музыка заканчивается. Грубо как-то ее прервали.
Олег пальцем касается моего соска и обводит грудь, потом сжимает. Он нарушил правило, забил на запрет.
Хочу кричать, что не надо. Тебе нельзя. А я смотрю как дура на него, в его глаза, опускаю взгляд на руку, что движется вниз к трусикам. Еще немного и пальцами уйдет за резинку.
И молчу. Сдерживаю стон удовольствия. И начинаю дрожать, так сильно, что бьет холодом. Резко так, покрываюсь льдом, а внутри все кипит как в жерле вулкана. Настолько полярно, что становится страшно. Безумно страшно от чувств, сложно передать.
– Ты дрожишь? – даже какие-то заботливые нотки слышу. Мать его, Ольшанский, переживает?
– Холодно. Хочу одеться, – так нагло вру. Эту ложь нельзя не заметить.
– Тебе не холодно. Ты возбуждена, Нинель. Ты меня хочешь не меньше, чем я тебя.
Он тянется к шее, проводит по ней языком и оставляет влажный поцелуй.
– Вкусная!
А я не сдерживаю стон. Мычу что-то невнятное, прикусываю сильно губу.
Олег замечает это. Большим пальцем надавливает на нее, оголяет ряд зубов.
Только не останавливайся – шепчет грязная часть меня, которой нравится такой Олег. Другая же вопит. Ее желание скрыться в своем домике всепоглощающее. И кто же победит?
– Блядские губы…
Хмурюсь. Тонкая обида вырастает из самого центра.
Отталкиваю его от себя и быстро встаю на ноги. Отхожу. Пячусь назад. Теперь смертельно хочу прикрыться.
– Мудак! – шиплю по-змеиному. Впрыскиваю яд в каждый звук.
– Мы это уже выяснили. Да, я мудак! – Олег злится. Его игрушка взбрыкнула, не позволила с собой играться. Я же она, да? Та, что за деньги танцует и выполняет прихоти.
Сверлю его взглядом. Ненавистным таким, словно он корень всего зла и всех моих бед. Тело все еще дрожит. Возбуждение не уходит. Оно волнами захлестывает, а потом накрывает снова, стоит его взгляду опуститься на мое голое тело и пройтись по нему: шея, грудь, живот, лобок, бедра. Все открыто.
– Нахер пошла отсюда, – Ольшанский это говорит тихо, но так отчетливо. Каждая буква отдается болью. Невыносимой, как тупой бритвой по нежной коже. Режет, кромсает. С остервенением и злобой.
“Пошла нахер, Нинель. Не до тебя сейчас”
“Пошла нахер отсюда”
Собираю всю смелость, что есть. Ее так мало. Боюсь. Хочется защитить себя, ответить так же жестко. Чтобы тоже было больно.
– Хорошо. Но когда будешь дрочить сейчас в туалете, представляй меня. Ведь только это тебе и светит со мной.
Громко хлопаю дверью и быстро спускаюсь по лестнице. Хочу скрыться. Слезы начинают душить. Нельзя чтобы меня видели такой.
Глава 12
Сбегаю по лестнице так быстро, что чуть не падаю на последней ступени. Ноги заплетаются, слезы душат. Руками обхватила себя, чтобы хоть как-то прикрыть наготу. Я до безумия чувствую себя униженной и уязвленной.
Добегаю до нашей небольшой гримерки. По сторонам не смотрю. Боюсь увидеть на себе чужие взгляды. Их же много, тех, кто смотрит и что-то выдумывает в своих головах, осуждает, порицает. А потом смотрят на тело и хотят его. А если представить, в каком состоянии я убегала из кабинете Ольшанского – волосы дыбом встают, как я выглядела со стороны.
– Эй, ты чего? – Астра медленной походкой выходит из гримерки. Мы чуть не сталкивается.
– Я…
Господи, рассказать ей все? Или как обычно промолчать, скверно улыбнуться и пойти дальше? Мучаюсь. Ненавижу, когда не могу принять какое-то решение. Кажется, что, чтобы я не сделала или не сказала, все равно осудят, поругают, втопчут в грязь.
– Сложный приват сейчас был, – позорно опускаю голову. Отчего-то не смогла все рассказать. Что-то останавливало. Может, интуиция, а может снова страх, что не поймут и не услышат.
– Ой, не говори. Один тут вообще ко мне в трусы полез, начал там ласкать, гладить. Я от его наглости даже язык проглотила.
– И… – шумно вбираю воздух, поправляю прядь волос. Хочется спросить, как она выкрутилась из этой ситуации, что говорила, – ты просто терпела?
– Дала ему минутку понаслаждаться моим телом и предупредила, чтобы больше так не делал. Я за пять тысяч только даю смотреть на себя. Ну, слегка коснуться, уж ладно. Но больше ни-ни, – Астра говорит это так уверенно, со знанием дела. И главное, она не чувствует себя как использованный презерватив.
А меня окатывает холодным потом, стоит представить, что тот мужик с именем Алексей касался бы меня там. Даже слово вымолвить сейчас тяжело от одной только подобной мысли. Неправильная я стриптизерша. И чем быстрее я наберу нужную сумму, тем скорее надо отсюда уходить. Нет, убегать.
Только воображение начинает рисовать вместо сальных пальцев теплые руки Олега… готова стонать в голос, даже если не хватит дыхания, даже если воздух накалится до предела.
– А с тобой точно все хорошо? Вид какой-то потерянный. Тебя обидели? Ты не молчи. Сразу рассказывай! – Астра не уходит. Все вглядывается в меня. А я вдруг понимаю, что хочу остаться одна и перевести дух.
– Все хорошо. Просто нужно воды попить, – вру я. Огибаю Астру, чтобы уже наконец зайти в нашу гримерку. Главное, чтобы еще Зарина не решила посетить нашу скромную обитель развратных стриптизерш.
– Ну ладно… О, – не отстает от меня. Я стараюсь улыбаться, а во взгляде, готова поспорить, читается нетерпение и желание уже уединиться, – ты знаешь, что следующая наша смена с тематическим выступлением?
– Не поняла… – ощущение, что меня загоняют в угол. Теперь и костюмы будут выбирать за нас?
– Ага… красная вечеринка. Классно, да?
– Очуметь, – я и не стараюсь придать голосу радости. Меня вообще мало, что здесь может порадовать. Разве только конец смены.
– Все, я побежала. А то только один приват сегодня был. Мало, очень мало, – Астра задумалась о чем-то.
Рассказав мне все, что успела накопить за последние несколько часов, она уходит. В гримерки я теперь одна.
Астра расстраивается из-за одного привата, я же радуюсь, что был только один. А Ольшанского считать?
Деньги. Он же мне заплатил за него в три раза больше. Щедрый какой. А я мерзкая, раз думаю над тем, что забыла их забрать. Хочется вернуть их. Как никак заработала.
Но при мысли, что снова подниматься к нему, видеть его такого возбужденного, дикого… Черт, жар опять волной захлестывает.
Опускаюсь на свой стул и лицом утыкаюсь в гримерный столик.
Желаю завыть от бессилия. В ногам будто привязали гири, а руки намертво приросли к телу. Не сдвинуть.
Может, я правда переоценила свои силы?
– Эй, ты почему здесь? – дверь резко открывается. Успела даже испугаться. Ненавижу, когда люди так делают.
Игнат выглядит рассерженным. Злой прищур глаз, брови сдвинул к переносице. И веет от него какой-то непонятной мне злобой.
Я все еще голая. И вспоминаю, как после таблетки Астры я задавала какие-то вопросы, которые не решусь задать будучи в адекватном состоянии. И кажется, смотрела на него как на мужчину. Настоящего мужчину. Подходила непозволительно близко, касалась. И запах его помню. Он мне понравился.
Закатываю глаза и немного отворачиваюсь от него, лишая хорошего обзора на мою грудь. Глупо себя веду, знаю.
– Пришла немного отдохнуть. Нельзя? – говорю с вызовом. Как умею.
– Можно, почему нет, – разводит руки в сторону. Но злость во взгляде так и не уходит.
– Тогда, – закусываю губу, тереблю ее, – ты не мог бы выйти?
Его взгляд становится с налетом наглости. Он не уводит его в сторону, абсолютно понимая, что мне некомфортно. Смотрит, изучает, сканирует.
– Пожалуйста, – стараюсь произносить мягко. А у самой уже снова слезы на подходе.
Игнат прикрывает за собой дверь и проходит в комнату. Паникую, сильно так. Мой взгляд мечется в разные стороны. Зачем – не понятно. Словно ищу чего-то, что мне поможет. Прикрыться? Защититься? Что?
Дышу часто. Воздух стал кислым, и нос начинает щипать. Украдкой смахиваю слезу, чтобы она осталась незамеченной.
– Стесняешься?
Игнат медленной походкой подходит к моему столику, облокачивается на край и сверлит своим взглядом. Теряюсь.
– Не стоит. У тебя шикарное тело, Нинель… – мое имя звучит мягко, невесомо. Я бы даже сказала красиво. Если бы оно прозвучало в другой обстановке, а не в стриптиз-клубе. И я бы не была голой, а Игнат полностью одетым.
Молчу. Нахожусь сейчас на грани и состояние какое-то пограничное, опасное. Игнат перебирает прядь волос моего парика. И я рада, что это именно он, а не мои настоящие светлые волосы.
– А какие они у тебя вообще? Какого цвета? – он помнит, что на прослушивании я созналась: у меня парик.
Молчу. Прикусываю язык. Отвернулась от него. Главное, чтобы не расценил, как неуважение. И стараюсь унять дрожь в руках. С каждой проведенной рядом с ним секундой она усиливается. Такое внимание мне некомфортно.
– Танцевала? Для него?
Мы оба понимаем, кто такой он.
Перед глазами начинают крутиться воспоминания: его рубашка, бокал красного коктейля, деньги, много денег и как он бросил их на столик. Я сижу у него на коленях, чувствую его эрекцию, нахожусь в миллиметре от его кожи. Она горячая. И запах горечи, который я теперь чувствую на языке.
Стреляю ядовито на Игната. Взгляд исподлобья. Да и пусть он увидит в этом неуважение или провокацию! Мне просто больно. Сладко, а потом больно. Воспоминания все такие. До приторности приятно и до невозможности больно.
– А мне? Станцуешь?
Стук сердца дикий, на разрыв. И чувства… их словно нет. Все похоронено под обломками.
Резко поднимаюсь с места. Не прикрываюсь. Пусть смотрит. Но взглядом хочу его убить. Чтобы мучился сначала, а потом вгрызться ему в глотку и убить. Какая, оказывается, Нинель жестокая.
Игнат опускает взгляд на мою шею. Возможно, там еще виден жадный поцелуй Ольшанского. Тонкую кожу начинает печь. Он проходится по груди, и улыбка на его лице с каждой секундой становится шире. Она красивая, правда. Но не теплая.
– Почему ты пошла в стриптизерши? Ну правда? Ты же… смотришь сейчас на меня и просто готова убить, – догадливый ублюдок. – А здесь так нельзя, Нинель, – говорит чуть строже. Он ведь босс, так положено: контролировать нас – стриптизерш, – проверять, а еще просить танцевать ему. Интересно, он захочет сделать то же, что и Ольшанский? Посадить меня на колени, трогать?
– Тебя это не касается, – грубо отвечаю.
– Касается, Нинель, – его улыбка сходит. Теперь чувствую угрозу. – Если к тебе клиент подойдет, и его так будешь сверлить и уничтожать? Представляешь, что произойдет?
– Что?
– Дуру из себя не корчи, – злится. Снова злится. – Вылетишь отсюда. А если тебе нужны деньги, то как миленькая будешь играть и удовольствие, и радость, и счастье. Ловить кайф от того, что тебя касаются, пусть тебе это и не нравится. Танцевать, раздеваться, брать за это деньги.
Я чувствую, как меня потряхивает от гнева. Горючего такого, жидкого. Льется по всем венам и артериям и никак не может вылиться наружу. И мучаюсь от этого только я.
– Приват хочешь? Хорошо. Идем.
Мои шаги жесткие. Внутри зреет бешенство, злость и обида. Их так много, и они такие сильные. Невозможно разобрать, что из этого всего важное. Важное ли это вообще?
Хватаюсь за ручку двери. Игнат так и остался стоять, прислонившись к столику. Только взгляд направлен в мою сторону. Я чувствую, как он жжет мою спину.
Останавливаюсь. Зачем-то. Перевожу дыхание и стараюсь унять бешеное сердцебиение, вызванное той смесью чувств внутри меня.
– Нинель, – растягивает он мое имя. Снова мягко. Прикрываю глаза. Боже, как я хочу, чтобы это все прекратилось, – иди в зал.
– Передумал на меня смотреть в приват-комнате?
– Нет, – грустно ухмыляется и уже не смотрит на меня, не жжет своими теплыми глазами. – просто… возвращайся в зал…
Открываю дверь и переступаю через порог. Безумно хочу остаться в этой комнатке. Даже один на один с Игнатом. Я вдруг отчетливо поняла, что он не причинит мне зла и не сделает того, чего бы мне не хотелось. Оливку в рот силой пихать не будет и нахер не пошлет.
– Нинель… Ольшанский, он…
Игнат тормозит себя. Практически силой. И обдумывает дальнейшие слова. Если, конечно, он решится на них.
– Олег не самый порядочный и мягкий человек.
Хочется орать во все горло, что знаю. Я. Это. Знаю.
– У него в жизни такое испытание случилось. После этого люди черствеют, а может, и вовсе перестают чувствовать.
Сердце предательски простреливает. Колоть начинает. При каждом вдохе отзывается эта колкость. И дышать становится сложнее, потому что больно.
– Это если вдруг ты посчитала свое посещение его кабинета как нечто большее, нежели обычный приват в комнате.
– Я и не думала, что это нечто большее.
– Вот и хорошо. Иди в зал, – напоминает мне. И тон меняет. Теперь там нет мягкости.
– А испытание, про которое ты говорил…. – снова колет, снова больно. Возможно, и Олегу тогда было больно. Я понимаю, что не хочу этого. Я не хочу, чтобы ему было больно. Хоть он и мудак и поступил со мной как настоящий козел.
– В зал. Иди.
И я выхожу, прикрыв тихо дверь. Игнат остался в гримерке. Отвернулся от меня. Теплые глаза свои спрятал, ничего в них нельзя было уже прочитать.
