Текст книги "Стриптиз (СИ)"

Автор книги: Дарья Белова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Глава 49

Дверь открываю сама. Мой пристав не удосужился помочь, как делал это у подъезда дома. Задача выполнена, в джентльмена можно и не играть больше.

Утыкаюсь в поросячьи глаза охранника. Когда-то он встречал меня у черного входа и также похотливо рассматривал оголенные клочки моего тела.

– Вперед! Что встала? – подталкивает меня в спину потной ладонью.

Я не знаю, кто здесь друг, а кто враг. К кому обратиться за помощью, а с кем молчать. Лучше надеяться на себя и свои силы, которых и вовсе нет?

Клуб только начал работу. Музыка еще тихая. В воздухе витают пары алкоголя и пыли. Трудно дышать. В легких скапливается пепел.

Воспоминания накатывают слоями. Каждый такой толстый и жирный, за ними не видна настоящая и реальная картинка.

– Наверх. По лестнице, – приказывает.

Думаю, а если сбежать? Знаю, по какому коридору уносить ноги, где скрыться, если, конечно, от таких людей можно скрыться.

Телефон лежит в сумочке. Иногда слышу жужжание звонка. Он остается неотвеченным. Хрупкая надежда единственным лучиком еще держит меня на глади этого болота.

Взглядом замечаю девчонок. Вижу Астру. Такая яркая сегодня, будто намечается маскарад. Меня всегда пугали маски. Под ними редко прячется кто-то хороший и добрый. Только черт с улыбкой и иллюзорной дружбой.

Астра машет рукой, зовет. А я не могу. Застыла на месте, вековыми корнями проросла к красному ковролину. Кожа даже кажется грубее. Она похожа на толстую и шершавую кору.

Снова толчок в спину. Там, где сердце порхает.

Медленно машу головой Астре. “Не могу”

Каждая ступенька ведет наверх. А мне кажется, я ступаю вглубь, вниз, В самое пекло. И на ногах нацеплены железные кандалы, я слышу их дрязг.

– Страшно? – голос далекий, приглушенный. Я уже погружена с головой глубоко под мутную воду. Каждый внешний звук не громче обычного булька.

Молчу. Голос предаст меня.

Дверь толкает мой похититель. Можно же его так назвать несмотря на то, что села в машину к нему сама? Что говорится в этих идиотских законах? Вы не в опасности, пока вас не начнут убивать?

В комнате приглушенный свет. Он исходит от лампы на столе и точечных светильников по периметру. Никогда не замечала их. Сколько раз я была в этом кабинете?

Мужчина сидит за столом. Вглядываюсь. Даже глаза прищурила. Я словно снова попала на сцену, где передо мной черный силуэт, обрамленный ангельским свечением.

– Ну, здравствуй, Нинель, – смутно знакомый голос. От него воздух смыкается кольцом на горле.

Делаю корявый шаг назад. Инстинкты все вопят – спасайся. Как только можешь. Ори! Зови! Бей! Только не молчи. Не стой куклой в красивой коробке и тухлой улыбкой на лице.

Сильный толчок в спину. Не могу устоять на ногах и падаю на колени прямо перед столом. Покорная. От этого слова жгучий песок самой жаркой пустыни мира царапает и обжигает кожу. Оставляет трещины, чиркает, щиплет.

Это не может происходить здесь, в этой комнате.

Кошмар, я просто сплю, брежу.

Я не могу стоять на сбитых в кровь коленях в комнате, где была с Олегом. Он незримо ведь здесь. Я чувствую его запах. Память, как кость, подбрасывает воспоминания о его касаниях, а мозг – слова.

Никто не подает мне руки, чтобы я могла подняться. Только ухмыляются так, что чувствуешь себя жалкой.

– Какая ты неаккуратная, – снова этот голос. Скрипит старой и покосившейся дверью, заставляет кожу покрыться корочкой инея.

– Отпустите, – молю и чувствую себя еще более жалкой. Кто-то начинает откровенно ржать.

Боже, что здесь происходит? Кто эти люди?

– Ты меня забыла?

Мужчина выходит из-за стола, и я наконец могу его хорошо рассмотреть. Ему за пятьдесят, тучноват, глаза-горошинки – маленькие черные бусинки. От одного его взгляда скручиваешься в чаинку.

– Виктор? – хриплю севшим голосом.

– Умница, девочка. В прошлый раз у нас как-то скомкано все прошло. Напомнить тебе?

Он присаживается на диван и расставляет ноги в разные стороны. Смотрит свысока.

Виктор плел свои сети давно. Гадкий и противный паук. Говорят, что их нельзя давить – плохая примета. Когда видишь в своем доме паука – это к деньгам. Кто придумал всю эту чушь? Вот он, сидит передо мной и обгладывает всем мои косточки. Тошнота сильными спазмами поселилась в желудке. Я уже чувствую горечь и рвотные позывы. Потому что мне страшно.

– Молчишь… – отворачивается, морщит нос. – Я заплатил деньги, а увидел только твой невнятный танец. С Ольшанским же не так было. Ты ему позволяла больше.

Машу головой из стороны в стороны так быстро, что перед глазами начинает все кружиться. Господи, пусть она оторвется, и я умру. Сдохну на этом ковре.

– Ты меня обидела, Нинель… А так нельзя, – цыкает.

Виктор встает с дивана и отходит к столу. Забирает какую-то тряпку и кидает ее в меня. Прямо в лицо. Ткань царапает кожу. Пахнет дешевыми духами и сигаретами. Платье обычной шлюхи.

– Нет, – откидываю его в сторону. Тревога в теле нарастает штормом. Волны бьются о берег, впиваются в землю, забирая клочки этой жалкой земли себе.

– Что? – резко оборачивается на мой выпад. Я еще не поняла, с кем я нахожусь в одной комнате. Отказываюсь верить и цепляюсь ногтями в камни глубокой темницы. Я просто пытаюсь выбраться.

– Олег тебя уничтожит. Ольшанский он… – дыхание подводит, и воздух встает шаром в горле. Давлюсь им.

– Ольшанский ничего мне не сделает. Это мое здание, а значит, и клуб тоже мой, – тигриный оскал вонзается в мою веру, – и все, кто в нем находится, тоже мои.

– Я больше не работаю здесь.

Гулкий смех размазывает меня по полу еще тоньше.

– Парни, вы же видите эту стриптизершу здесь? Валяется на полу, артачится… Или у меня какие-то галлюцинации, а? Нинель? – смакует мою имя, причмокивает.

Руками обхватываю горло. Из него рвется хрип, рвота и крик.

– Выполнила бы ты все сразу, мы бы сейчас с тобой не разговаривали, – делает паузу. Пожирает меня как плоть газели, которую он только что загрыз. – А нет, разговаривали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глаза жгут от подступающих слез. Они как колючий лед для теплой и нежной кожи. Тает и сжигает морозом.

В комнате снова лошадиный ржач.

– Парни, помогите ей.

Чьи-то руки поднимаю меня с пола. Нет никакой нежности в этом. Я такая же тряпка, которую в меня кинули. Сейчас еще и пол мной вытрут. Жестокость касается тонкими прутиками и хлещет, хлещет до кровавых и глубоких ран.

– В душ, переодевайся и выходи сюда. Танцуй, снимай с себя все, и трусики свои тоже. Какие на тебе сейчас, а?

Ныряет он холодной и липкой рукой под юбку. Касается промежности. Медленно ведет вдоль.

Я уставилась в его лицо и не в силах отвести взгляда. Это мое падение.

У паука мерзкие черты лица и гнусная улыбка. От нее блевать хочется сильнее в разы. И если он потянет ко мне свои тонкие обветренные губы, я сделаю это прямо ему в рот. Знаю, получу за это так, что кожа будет гореть и печь. Но по-другому не смогу.

– Будешь танцевать мне. А потом… – замолкает. Вытягивает силу из пор и дышит ей. Тянет ниточками, что больше похожи на тонкий туман. – Может, и развлечемся. Ты же отказалась тогда от тройничка, да? Ни-нель? Хотя не так, – чуть отходит от меня.

Ноги подкашиваются, их сбивает неведомая мне сущность. Как рубят корни деревьев, лишая их жизни. Воздух… Его просто нет. Кислота, которую вдыхаешь. Дышишь ей всей грудью. Внутри – котел с ядом. Варится, бурлит и зловонный запах разбредается по телу.

– Хотя… Олег же тогда остановил все? Выбрал какую-то стриптизершу.

– От-ткуда?

– Дана… у меня ма-а-аленький должок перед ней. Совмещу приятное с необходимым, – улыбается. Я трескаюсь от нее старой глиной. – Все, иди. Приготовь себя.

Похититель, который привез меня сюда, заталкивает в небольшую душевую. Стоит в дверях. Они что, еще наблюдать будут?

Господи, желудок сводит от спазма такой силы. Страх дикий, заставляет метаться зверьком из угла в угол и пищать. Только это же не поможет.

– Выйди, – говорю.

Смотрит на меня долго. И его я приметила симпатичным? Где были мои глаза? Это животное. Дикое, безумное и страшное. Челюсти сводит от злости.

– Хочешь, я буду вторым? После Вика? – облизывается.

Я вижу его язык, и при мысли, что он хоть как-то коснется меня, мелко режет перочинным ножиком.

– Теперь вижу, что зацепило Ольшанского, – осматривает меня, проникает взглядом под платье. Ощущаю себя и правда голой перед ним.

– Он приедет, – упрямо заявляю. Еще ведь верю в это.

По помещению прокатывается злой смех. Холодная плитка отражает его, и он звучит монотонно и не сбиваясь.

– Не приедет, красавица. Поверь, ему точно сейчас не до тебя и твоего тела.

– Что? – вера гаснет как огонь на мокрой спичке. Да она даже не загорается!

– Ничего. Платье свое снимай и вот это надевай. Сучка!

Он захлопывает дверь с такой силой, что треск слышит в голове как сход лавины. Долго, муторно. А потом снова и снова. Заело. Мысли под собой укладывает в асфальт.

Спазм скручивает меня так, что я едва успеваю открыть крышку туалета, и меня рвет. Сильно, выходит вся дрянь, что ела сегодня. Мне прогоркло в горле, на душе еще хуже. Я чувствую себя не просто брошенной, а использованной, завязанной в узел и выброшенной. Презерватив, точно. Я не затроганная, я использованная.

Вытираю тыльной стороной ладони губы, умываюсь. Стоит ли приводить себя в порядок и полоскать рот? Хрен ему. Пусть чувствует, какая сейчас на вкус моя душа.

Дергаю замок платья, и оно летит мне под ноги.

Красивое. Я купила его из новой коллекции полгода назад. Мне понравился цвет – нежно-бирюзовый, немного невинный, женственный и нежный. Оно было для красивой и хрупкой девушки Нины.

А надеваю блядское красное платье из дешевой синтетики и со сверкающими развратными бусинами. Смотрю в зеркало и снова наклоняюсь к туалету. Спазмы не прекращаются. Я ведь отравилась. Клубом этим, потными руками, что лапали меня, сладкими духами, что душили клетки.

Резко открываю дверь. Иду пошатываясь. Почему мне никто не предложил выпить? Я бы с радостью залила в себя бутылку водки. И закуска не понадобится.

– Вот, теперь ты настоящая блядь, что будет раздеваться за деньги. Да, парни? – они гогочут.

Выхожу в центр комнаты. И глушит сильно, что-то внутри орет и зовет о помощи. Там так одиноко. А здесь, снаружи, опасно. Поэтому пусть этот кто-то или что-то сидит молча. Если я буду слышать этот крик – сойду с ума. Я просто сойду с ума. Закрыть глаза и забыться. Нестись прочь. Это не я. Это стриптизерша Нинель, которая позволяла многим то, от чего воротило и клеймом прожигало кожу и тело насквозь, до сердца.

– Танцуй давай, снимай с себя тряпки и иди ко мне на колени. Хочу, чтобы ты потерлась о мой член. А парни сначала посмотрят, да?

Музыка заиграла. Она была заунывной и тихой. Да похуй на нее. Я не подчиняюсь такту, танцую под свой ритм.

Глава 50

Музыка играет, играет. Мой похоронный марш.

Я прикрыла глаза. Не хочу видеть перед собой ничего. Зажмуриваю их с такой силой, что становится больно. С такой силой, что режет. С такой силой, что яркие блики мигают, не прекращаясь, как ядерные взрывы.

Где-то отдаленно слышу голоса тех мужчин. Они колючей проволокой крутятся по телу, давят, прокалывая ее, и кружат дальше.

– Ну, Нинель, не разочаровывай. Снимай давай.

Вязкая слюна кажется тяжелой. Я перестаю чувствовать свое тело. Будто парю, будто кто-то подвязал на ниточки мои руки и ноги и там, наверху, играет мной. Осталось только улыбку фальшивую нарисовать.

Цепляю платье ладонью и сжимаю в кулаке. Сильно, пока пластиковые бусины не вдавливаются в кожу.

Кто-то внутри меня бьется в истерике, не веря в происходящее, старается защититься от этих невидимых ударов по душе. Как вообще ее можно ударить? Она может что-то чувствовать?

Платье стягиваю медленно. Оно просто падает к моим ногам кровавым месивом.

– Вот, другое дело! Иди теперь сюда, – Виктор хлопает себя по коленям. Хлоп-хлоп – звучит у меня в голове. И множится несколько раз. Я едва моргаю, дышу часто, но отрывисто. Это не истерика, слез нет. Меня словно разрубили на куски и склеили скотчем обратно. И хотят, чтобы я была прежней, без поломок, трещин и проблем. Так не бывает.

Каждый мой шаг сопровождается басовым звучанием – смехом. Моя красная дорожка. Вместо камер репортеров – похотливые взгляды, вместо приветственных речей – лошадиный ржач этих подонков.

Смотрю на его колени, и новый спазм скручивает желудок. Мое вялое тело противится даже этому.

И я просто начинаю молиться. Господи, я никогда этого не делала. Хотя вру, после родов смотрела на маленький комочек по имени Алена и молилась за нее, благодарила Бога, что позволил мне совершить ошибки. Одна из них самое ценное, что имею.

Молюсь отчаянно. Как чувствую. Чтобы долбанутый Виктор передумал, чтобы у него появились дела поважнее меня, чтобы земля разверзлась и сожрала этого ублюдка.

А он вытягивает руку и толкает на себя. Прижимает тесно. Голой грудью касаюсь, соски трет до боли. Запах въедается намертво. Теперь я пахну им. Соленым потом, горьким алкоголем и чем-то вонючим, кажется, это протухшая рыба.

Руки лапают тело, растирают его. Делаю жалкие попытки вырваться из этого круга. Не получается. Глаза слезятся, и в носу начинает щипать. Это унизительно и мерзко.

– Не надо, – какое-то поползновение ощущаю между ног. Его пальцы касаются меня там. Пару дней назад я чувствовала горячую ладонь Олега. Она ласкала, дарила наслаждение. А сейчас этот мужик просто сдирает касания Ольшанского, как старый, прилипший намертво пластырь.

– Что не надо? Вот так не надо делать?

Снова касается, забирается за резинку трусов и проникает двумя пальцами внутрь. А я становлюсь в лужу и хватаюсь за оголенный провод. Затрясло.

Мне неприятно, больно. Я ведь не хочу его. Презираю, чувствую всепоглощающее отвращение.

Пальцы не убирает. Начинает ими трахать. Как мясо.

Ногтями впиваюсь ему в плечо и сжимаю, разрезаю ткань. Пытаюсь оттолкнуть. Только передо мной хоть омерзительный, но довольно сильный мужчина. На меня смотрят не менее сильные придурки. А я тоненький и хрупкий цветочек. Кажется, так меня называл Ольшанский. Господи, я ведь не посмею посмотреть ему в глаза после этого. Я снова кажусь себе недостойной. Не заслуживаю любви.

– Пусти, – чуть громче говорю. Еще немного и правда закричу. Силы берутся откуда-то. Резервы поднимаются и впрыскиваются в кровь.

– Ты, кажется, не поняла, что так нельзя делать!

Он злится, потому шепчет мне это на ухо, а вонючие капли слюны долетают до кожи. Я чувствую их влагу и отраву.

– Пожалуйста, я не хочу!

– Так тебе, может, еще заплатить? Бонус добавить, а, парни? Как считаете, на сколько будет тянуть ее бонус?

Издевательские нотки. Я для них не девушка, не та, кого надо защищать, а стриптизерша, что за деньги готова исполнить любую приходить. Даже играть удовольствие, имитировать. Это можно считать насилием?

– Пусти! – крик прорывается изнутри. Он легкие вскрыл и грудную клетку, чтобы высвободиться.

– Сука! – пощечина звонкая, как звук хлыста, что разрезает воздух.

Прикладываю ладонь к пылающей щеке. Она так горит, словно кожу облили бензином и подожгли спичкой.

Отступаю и падаю. Снова. Теперь ковер царапает спину. Маленькие красные бороздки соединяются друг с другом. Чувствуются только вся обожженная поверхность, до которой не знаешь, как дотронуться.

Он надвигается медленными и гулкими шагами на меня. Пячусь. Нависает невообразимой тяжестью, как низкое грозовое небо. Вот-вот молнии засверкают, а раскат грома заставит тело съежиться до размера маленького камушка.

Он хватает меня за горло и поднимает. Душит своими руками, а словами стягивает удавкой на шее.

– Кто ты такая, блядь? Всего лишь стриптизерша, которой заплатили бабки. Ты должна яйца мне облизывать в благодарность, что так раскошелился. А ты что делаешь? Что говоришь своим грязным языком, а? Ты никто, поняла? А я здесь все!

– Что здесь происходит?

Его голос кажется спасительным воздухом. Я жадными глотками его захватываю и просто кайфую. Как же хорошо, как здорово. Это мое спасение? Господь услышал мои молитвы?

– Игнат…

Виктор отпускает меня. Пошатываюсь. На ногах стоять уже не могу.

– Вот, учу твоих стриптизерш правильному общению с клиентами. Как вы вообще деньги еще зарабатываете с таким отношениям к важным гостям, а? – говорит очень сладко, вареньем обмазывает. Липкое только оно, и пахнет клеем.

Игнат же не поведется? Он не может, не должен. Врезаюсь в его глаза взглядом. Теперь он кажется мне Богом. Только он и сможет вытащить из этого ада. Виктор – дьявол, а его прислуга – обычные цепные псы.

Мы смотрим друг на друга. Будто ничего и не менялось. Я голая в стрип-клубе, снова была на коленях у какого-то мудака, а Игнат строго смотрит и оценивает мою работу. Я ведь никогда не вытравлю эти воспоминания, да? Они теперь будут преследовать меня всю жизнь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я ненавижу красный цвет, я ненавижу музыку, под которую танцуют, я ненавижу ночи. Я ненавижу Нинель.

– Нина, – Игнат обращается мягко. Срывает рычаг предохранителя. И я начинаю выть как подстреленный олененок, потерявшийся и в испуге, – выйди отсюда.

Он снимает с себя рубашку, как это делал когда-то Ольшанский. Я даже знаю, что она приятно пахнет. Безопасностью.

– Хм… контролируешь своих цыпочек? – впрыскивает жало Виктор, – боюсь, мой милый мальчик, – Игнат только хмыкает на это обращение, – Нинель никуда не пойдет. Я ей заплатил. И свою работу она сделала очень плохо. Правда, птенчик? – его жало меткое, попадает в меня и парализует. Самый настоящий яд. Нейротоксин.

– Вик, отпустил девушку. Быстро!

Я первый раз слышу такого Игната. Голос выбрался из самых глубин Арктических льдов. Замораживает мгновенно.

Игнат подходит размашистым шагом ко мне, садится на корточки. Я же забилась в угол дивана. Мне хочется закрыть глаза и проснуться. Может, это всего лишь мой кошмар?

– Нина, – мягко говорит. Такой контраст пугает. Я уже не могу предугадать, что будет через гребаную секунду: пламя разгорится, ледяной водой окатит или электронная музыка оглушит до разрыва барабанных перепонок.

Слезы живые. Катятся по щекам и обесточивают.

– Нина, – повторяет. Берет ладонь. Его огненно-жгучая, моя – кусок замороженного мяса, – надевай, пожалуйста, рубашку. А потом вставай и иди к выходу. Уверенно, не беспокоясь. Все хорошо, – всматривается в мои напуганные глаза.

Киваю. Хватаюсь за эту соломинку, как за последнюю надежду.

А потом я вижу, как один из псов сжимает его шею, заставляя встать, и бьет по лицу с такой силой, что Игнат не удерживается на ногах и падает, ударяется головой об пол.

– Щенок! – цедит тот, кто будет видеться мне во снах еще долго.

Вскрикиваю и зажимаю сильно рот рукой. Вдавливаюсь в диван так тесно, не оторвать. Приклеиваюсь к нему намертво.

Двое псов подходят к Игнату. Тот пытается встать, хватаясь за голову. Удар был сильным. Он потерял опору в пространстве. Шатается. Только дикие глаза старается не закрывать. Смотрит на своих карателей и скалится. Губы треснули, они стали красными от крови. Вид ужасающий, мурашки пробираются под кожу.

Виктор дает отмашку легким кивком головы и идет в мою сторону. Садится рядом. Такая медлительность пугает. За ней следует что-то очень жесткое и больное.

Он хватает меня за подбородок. Пальцы впиваются в кожу, в кости. Заставляет смотреть на то, как бесчеловечно его прислуга избивает Игната. Без тени жалости.

За то, что заступился, за то, что хотел помочь.

Я виновата.

– Видишь, что натворила? – обращается ко мне. Носом проходится вдоль уха, зубами прикусывает мочку. Крошусь в пыль. – Эй, парни, по голове только не сильно. Мне еще не хватало, чтобы вы его тут пришили.

Дышать становится невыносимо трудно. Кислород выкачали из этой комнаты. А то, что вдыхаю, просто разливает гнилостное нечто в легкие. Оно густое, черное, клейкое.

Хочу выбраться из его тисков. Мечусь, вырываюсь. Тщетно. В глазах застыла кровь, в ушах звук непрекращающихся ударов.

– За что? – шиплю.

– Ну как за что? Не надо было ему заходить сюда, за тебя впрягаться. Будет уроком. Слышишь, – делает паузу. – Кажется, кто-то из моих парней сломал кость. Возможно, это было ребро.

Мычу. Это похоже на жалкий скулеж. Мне страшно, одиноко и назревает такая злость внутри. Вихрем. И не может он выбраться наружу и вымести всех отсюда. По сравнению с их вихрями мой – легкий летний ветерок.

Один из псов держит Игната со спины, а другой тупо избивает. Я на это смотрю. И теряю сознание.

Стоит ли теперь молиться? Мои молитвы никому не нужны. И никто меня не слышит.

Глаза Игната закрыты. Он тоже уже где-то не здесь. Сердце потеряло здоровый ритм. Оно то колотится и бьется птицей в клетке, то останавливается и не заводится.

Виктор наклоняется ко мне и прижимает к дивану. Руки шарят по телу.

Улетаю. Мое желание, чтобы сердце все-таки не завелось. В мыслях переношусь к себе в квартирку. Аленка спит уже. Уверена. Моя маленькая девочка. Как она будет, если меня не станет? Будет ли она меня помнить? Будет продолжать любить? Хотя бы мой образ? Неважно, куда я попаду после того, как сердце мое перестанет биться, я хочу, чтобы меня любили.

– Не будь вялой, ненавижу таких!

А еще мама. Ее я тоже люблю. Какая бы обида ни жила в душе, я ее люблю. Глаза голубые, которые нет да нет, но улыбались мне, пару нежных слов, что я от нее слышала, грели меня ночами годами. И объятия. Сколько их было? Два? Три? Мало, мне их было катастрофически мало. Но я благодарна и за них, потому что эти крохи я все-таки получила.

– Если ты сейчас потеряешь сознание, буду ждать, когда проснешься, поняла? Не люблю трахать бревна.

Ольшанский. Олег. Моя первая любовь. Единственная. Больше никого и никогда не полюблю. Меня ведь не станет. Интересно, он ищет меня, делает хоть что-то? Надежды нет, осталось любопытство, которое такое вялое. Вот-вот станет похуй. Просто похуй.

Мое тело заляпано тем мудаком. Не осталось ни одного чистого кусочка кожи. Он трахал меня пальцами и терзал грудь. Она ноет до сих пор, болит. Царапал своими сухими губами, слюнявил соски.

Я сдалась.