Текст книги "Стриптиз (СИ)"

Автор книги: Дарья Белова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Глава 39

Олег

Смотрю на это немного детское личико с пухлыми губками и большими глазами, покрытые не то поволокой, не то корочкой слез. Мысль отпустить ее, пусть даже на метр – разрушительна.

В ее глазах страх, боль и, сука, какая-то немыслимая преданность. Кислотой выжигает сначала органы, а потом все кости и вены.

– Мне так хотелось, чтобы ты видел меня с кем-то… – Нинелька говорит тихо-тихо. Шепот царапает. – Забрал у него.

– Я не мог.

Для меня то время было самым настоящим адом на земле. Если бы предложили поменяться местами с чертом у котла, я бы это, не задумываясь, сделал. Уж не знаю, есть он или нет.

– Почему? – заглядывает в глаза, словно душу целует. Потрепанную, со рваными дырами и безликую.

– Нинель…

Через силу отталкиваю ее. Отворачиваюсь. Погружаться в прошлое не то что сложно, это снова нырнуть в пропасть, где мышцы от отчаяния выкручивало, и кровью харкать.

– Олег, пожалуйста. Я ногтями стены раздирала от чудовищной муки. Я хочу знать почему.

Она сейчас как цветочек. Невинный, тонкий, вкусно пахнущий. Одним своим видом притягивает, заманивает. Не оторваться.

Нинель подходит со спины и холодными ладошками обнимает, коротко целует между лопаток. Я чувствую, как сердце меняет ритм. Оно перестало мне подчиняться. Гонит, гонит, словно нет максимальной отметки.

– Помнишь нашу последнюю ночь?

Коротко киваю. Помню смутно, в тумане пока все.

– Ты встретил меня после работы, у бара. Довольным был. Я еще долго вспоминала тебя таким. Мы заказали доставку и… – она замолкает. Отчего-то знаю, что улыбается. А улыбка у нее хитрая. Зажженная спичка образ ее выжигает.

– И трахались? – озвучиваю догадку. Вряд ли мы смотрели фильм. Хотя не удивлюсь, если Нинель меня уломала. Отчего-то кажется, что я ей во многом шел на уступки.

– Да, – смущается.

Хотя помню, как отдавалась мне. Просто без остатка, словно через минуту растворится и исчезнет. Ей нравилось давать. А мне? Нравилось дарить? Блядь, ну не мог же я просто ее использовать. С Нинель так нельзя. Этот цветочек зачахнет даже от одного скверного взгляда.

– Всю ночь? – хочу разбавить напряжение в комнате. Такое густое стало, что оседает на плечах тяжестью.

– Ольшанский, – черт, руку даю на отсечение, закусывает губу и глазки сейчас хитрые-хитрые. Засасывают в голубой обруч. Сладкий и будоражащий гипноз.

Оборачиваюсь резко, что слегка свой цветочек пугаю. Я оказался прав.

Под ребрами тесно. Давит сильно, каждый вдох кажется последним.

– Я на тебя злилась, Олег. Ругала. Что оставил, послал. Ведь не заслужила. Или заслужила? – смотрит и жжет. Жжет и смотрит. Так по кругу. Наказание мое выглядит теперь так.

– Нинель… – губки ее пухленькие подрагивают.

Тянусь к ним и едва касаюсь. Башку ведет как под алкоголем. Терпким и крепким. Запах яблока ударяет в нос. И так сладко становится. Правильно. Черт, это кажется сейчас самым правильным. Я до смерти боюсь, что она отвернется, не даст мне мою дозу запретного плода.

– Ты заслуживаешь, чтобы тебя на руках носили, ножки твои целовали, ручки. Блядь, я как неандерталец хочу взять тебя, закинуть на плечо и унести куда-то. В пещеру, в дом, да в те же кусты. Ты прекрасна… Неужели никто и никогда тебе этого не говорил?

– Нет, – высекает твердо.

Пиздец.

– И я?

– И ты…

– Прости. Я …

– Ты не мудак, – опережает. Улыбаемся в губы друг друга.

– Твой взгляд надо заслужить, улыбку, про губы твои вообще молчу.

– Ольшанский, ты вроде трезвый, а говоришь…

– Нинель. Я хочу, чтобы ты это поняла. – Меня колбасит не по-детски. – Ты заслуживаешь самого прекрасного. Хочу, чтобы ты прибила, прикрепила, прилепила, не знаю как лучше, у себя это в голове. Чтобы каждый раз, когда ты встречаешь кого-то, у тебя мигало перед глазами. Да так, что ничем не заглушить. Это важно.

– А ты? Хочешь меня заслужить? – как же дрожит ее голос. Боится, ей страшно. Но какой бы слабой она себя ни считала, внутри Нинелька сильная и крепкая девочка. Ей только не хватает любви…

– Если позволишь, – самого трясет. Потому что эта мысль сидела в голове давно. Как только увидел ее без дурацкого парика. Другую. Чистую и знакомую.

И тело выворачивалось наизнанку, если дать ей свободу.

Зацепила, на крючок свой посадила в самом начале. Как только дерзко мне подмигнула. Тогда и получил первую острую стрелу. В яблочко.

– Олег, – жмется ко мне.

Блядь, память сейчас такая живая, словно в прошлое кидает и картинки перед глазами вставляет как слайд-шоу. Она же также жалась ко мне, целовала, любила.

Легкие сужаются, дышать не могу. Воздух не проникает внутрь. Я тупо сохну от этого чувства смертельной ласки.

– Ты не виноват, что я тогда пошла в бар, напилась и, – бравада и злость трансформировались в мягкую перину. Обволакивает меня ею и приятно душит. – переспала с тем парнем. Что забеременела… Я это понимаю…

– Ты права, – давящие слова, – не виноват. Но я чувствую эту вину, Нинель.

Она поднимает голову и всматривается в мое лицо. Ищет подвох какой-то. Его нет, девочка. Я и правда ее чувствую. Говорил же, на куски меня ее признание рубануло. Мелкие, корявые. Кровь сочится из них. И мне бы сдохнуть, а не получается. Живу вот блядь, дышать стараюсь.

– Что случилось с тобой? Тогда. Тебе нужно было знать мою историю, а мне нужна твоя.

В голове звук режущего металла, крики, запах смерти в носу. И вкус огня. Какой он? Вкусный, но блевать тянет.

Отхожу от Нинель и присаживаюсь на пол, спиной опираюсь на стену. Глаза прикрываю и переношусь в тот день.

– Аринка заболела. Несерьезно. Так, сопли, легкий кашель. Но Оксана всегда была паникером. Из-за комариного укуса к врачу могла поехать.

Каждое слово выдавливаю как заразу. Она паразит. Сидела во мне и пожирала все силы.

– Я обещал их отвезти, но… Мы же с ней часто ругались, с Оксаной.

– Оксана… Это твоя жена? – спрашивает робко. Боится спугнуть. Мы никогда раньше не поднимали тему моей семьи. Нинель молча приняла, что она у меня есть. Только сейчас я вижу, понимаю, как зрела в ней обида. Корни ее такие длинные, до сих пор ведь не выкорчевано.

– Да. Она. Глупая ссора была, без причины. Точнее, причина всегда была одна и та же, перетекала постоянно, но так и не вытекла. Пропитались ей оба. Она меня не слушала, а я не хотел слушать ее. Так и получилось. Хотел отвезти сам, а она вызвала такси и решила добраться самостоятельно. Уже в машине мне позвонила сообщить, что дожидаться не будет.

Замолкаю. Взгляд в пол. Перед глазами проносятся телефон, ее лицо, обиженное и немного злое, стены квартиры, выкрашенные в уродский зеленый цвет. Он никогда мне не нравился, но меня опять не слышали. Аринка… улыбка ее озорная. Последняя.

– Их такси выехало на встречку и попало под рейсовый автобус. Водитель не справился с управлением. – Сухо говорю.

Сердце перестало биться, в голове монотонно гудит аппарат, извещающий, что жизни уже нет, дыхания тоже. Только душа еще мучается и чего-то ждет. Мне так казалось. А потом смотрел на себя в зеркало и видел – живой, дышу, сердце… вроде как стучит. Долбит редко, измученно. Но стучит, блядь… А сердце дочери нет.

– Из пассажиров автобуса никто сильно не пострадал. Легкие ушибы, царапины, у кого-то сломаны ребра, рука. Сейчас точно уже не вспомню. Водитель такси … Сука, живой. А моя дочь погибла на месте. Сильный удар головой. Она была не пристегнута.

Начинает ломать. Кости с хрустом делятся на неравные части. Все, даже самые маленькие. Я сам весь стал поломанным.

– Оксана прожила еще три часа. Умерла в реанимации после операции. Кровоизлияние в мозг.

Шум в ушах сейчас глушит. Голос Нинель звучит отдаленно, стараюсь читать по губам. Цветочек тянется ко мне и руку на сердце кладет. Оно выдавливает биение, сбивается, снова заводится. Тепло проникает от ее ладони в самый центр, греет, даже не так… Отогревает.

– Ты видел? Их?

– Тело дочери держал на руках.

Блядь, руки трясутся. Хочу их спрятать. И голос так дрожит, что дерет изнутри грубой наждачкой. Хочу отвернуться от Нинель. Не выходит. Голубые блюдца останавливают. В них застыли слезы. И как ей признаться, что в ту ночь я орал как дикий волк, плакал словно мальчишка, крушил все вокруг. Я – эпицентр всего разрушающего и поглощающего. Об этом не говорят.

– Олег, я… Господи, я не представлю, что ты тогда испытывал.

– Нельзя представлять, Нинель. Не делай этого. И если есть что-то правильное в этом мире, ты никогда этого не испытаешь. Потому что это вечные муки. Непрекращающаяся агония.

– В какой момент я позвонила?

Я не помню. Правда. Слилось все в один комок. Мерзкий, противный, липкий и безжизненный. И вот он катался вокруг меня и с каждым кругом вбирал все, что я помнил, знал, любил.

– Скорее всего, когда мне сообщили об аварии. Если бы позже, я бы тупо не взял трубку. Разбил ее потом.

– Я знаю, что ты уехал позже. Из страны.

Игнат, гаденыш. Даже ухмыльнулся. Увижу, пиздюлей навешаю. Хотя в свое время он мне помог очень. Можно сказать и вытащил из дыры, где я варился. Там было море говна, разврата и пьянства.

– Я не был на похоронах. Не выдержал бы. Сам бы в эту яму и прыгнул. И ничуть не жалею, что не пришел. Потому что я бы видел конец. Черный, засасывающий, гиблый конец. А так хотя бы еще помню ее улыбку. В воспоминаниях моих Аринка жива. Бегает, смеется, радуется.

Останавливаюсь. Рука Нинельки сжимает мою. Горячей стала в отличие от моей. И так тесно сидит рядом, что я чувствую каждый ее вдох. Мы словно дышим на пару. Может, если бы я не ответил тогда ей грубо по телефону, я не был бы один в то время?

– Я уехал и тупо проебывал жизнь, Нинель.

Да пожалуй, это то, чем я занимался. Самое емкое слово – проебывал.

Нинель опускает свою голову мне на бедра. Укладывается, даже глаза прикрыла. И молчит. Как чувствует, что сейчас разговоры лишние. Даже дышать не хочется, потому что я слышу, как воздух втягиваю ноздрями, а по венам растекается кислород. От этого потока почему-то больно, он ядовитым стал, кислым.

Мы так и остались сидеть на полу на кухне. Мне казалось, задремали оба. Только руки были сплетены.

– Олег, – Нинель вскрикивает. – Три часа ночи.

Размыкаю глаза. Сейчас хорошо, правда. И никакие слова не опишут мое состояние. Боль не прошла, она и не пройдет, уверен. Но уходить не хочется, вставать с пола тоже. И Нинель отпускать не хочу. Аленка ее… Очаровывает с каждой минутой. И правда, принцем еще стану. Аж смешно.

– Думаю, мне пора, – произношу тихо. Вдруг не услышит.

Нинель только кивает. Паршивка. Но молодец. Не сдается. Не заслужил ее пока.

Движения заторможенные, тело затекло все. Впитываю в себя ее запах. Кажется, пропитался им, а все равно мало.

– Я хочу, чтобы мы завтра провели день. Ну или послезавтра. Когда хочешь? – дебильный вопрос. Стареешь, Ольшанский. На свидание не можешь нормально пригласить.

– Я позвоню, – улыбается хитро. Губку закусывает. Вот ведь…

– Буду ждать.

Выхожу за дверь, закрывать не спешу. Все еще что-то держит. Теплые лучи. Прервать, значит, снова погрузиться во мрак.

– Олег… – жду. Покорно жду ее слов. – Я буду с Аленкой.

Киваю. По-другому и быть не могло.

– Я буду только рад.

Глава 40

Нинель

– Надень то платье, которое мы покупали вместе. Помнишь? Розовое. – Куколка со мной на связи и помогает выбрать наряд.

Мандраж преследует с утра. Даже не так. Вся ночь какая-то рваная была. Просыпалась несколько раз.

Я позвонила Олегу спустя день после того, как он уехал из моей квартиры. Руки же до сих пор слегка подрагивают. Волновалась. Речь репетировала перед зеркалом. А как позвонила – отпустило.

Всего лишь три слова, а уже такая уверенность в себе.

“Я ждал тебя”

В этих простых словах словно скрыта что-то тайное, только мне известное. И силы взялись, и уверенность.

– Розовое? Куколка, я его в жизни не надену. Оно…проститутское. Вообще не понимаю, зачем я его купила. Это все ты, – она смеется.

– Тогда белое. Я дарила его тебе.

Смотрю на открытый шкаф. Там столько вешалок с одеждой, становится дурно. Продай я все свое барахло, может, и не пришлось бы идти в стриптиз… Дурацкая мысль.

– Белое? – ищу глазами. Не могу его выцепить.

Аленка крутится вокруг. И в отличие от меня уже полностью готова. Даже два хвостика я успела ей сделать.

– Нашла! – кричу.

Летящее белое платье. Немного короткое, конечно, зато с классными широкими рукавами и полностью закрытое сверху. К ним босоножки на танкетке и крупные сережки. Еще локоны накрутить. Губы… оставлю без помады.

– Отлично. С тебя фотоотчет. Буду ждать, – Куколка улыбается, хоть и не вижу сейчас ее лица. – Волнуешься?

– И не говори. Не каждый день идешь на свидание с мужчиной, с которым была пять лет назад. Еще и дочь с собой прихватив.

– А Аленка? Она ждет?

Поглядываю на дочь. Она складывает в рюкзак какие-то маленькие игрушки.

– Да. И нисколько не волнуется. Даже завидую.

– И ты не волнуйся. Все будет хорошо.

Мы прощаемся с Куколкой. Та уже побежала готовить очередной шедевр для Григория и пообещала позвать нас как-то на ужин.

Я стою у зеркала и пытаюсь нарисовать стрелки. Выходит коряво: пальцы не слушаются. Мне кажется, соглашаясь с ним на самое первое свидание, я не тряслась так, как сейчас.

Олег подъезжает к нам спустя час. Звонит, голос спокойный и уверенный. Но перед моими глазами его взгляд. Немного дикий. Он глотает хаотично предметы вокруг себя: дерево, соседская машина, чьи-то окна, дверь…

Ему тоже неловко. Но он здесь. Отступать не планирует.

– Аленка, Олег нас ждет. Идем?

Дочь медленно проходит в коридор, и сама надевает голубые туфельки. Ни одного резкого движения.

– Тебе он нравится? Ален?

– Да.

Выдыхаю. Мне важен ее ответ.

– Когда не крадет мою картошку, – добавляет.

– Я попрошу, чтобы больше так не делал, – улыбаюсь. И хочется поделиться этим с Олегом. Отчего-то кажется, что он оценит.

Подъездная дверь сейчас тяжелая. Еле-еле открываю. Солнце ослепляет, и я не сразу замечаю его машину.

Олег стоит и тоже щурится. Сердцу сейчас так хорошо. Его будто мягким одеялом укрыли. Тепло приятным потоком разносится по уголкам тела.

Он в светлых джинсах и белой футболке. Мы, не сговариваясь, выбрали этот цвет.

День без него был сложным. Но именно он дал мне понять, что я хочу Олегу поверить. Снова. Возможно, по этой же причине Ольшанский не звонил и мне. Тот разговор на кухне и сблизил нас, как сложенные рядом листочки, и одновременно отдалил. Между нами обиды, злость и … время. Что страшнее – неизвестно.

– Привет, – подхожу и здороваюсь первая. Аленка пока жмется к моей ноге. Украдкой поглядывает на искрящийся пакет в руке Олега. Сама ведь кошусь на него, а взгляд прячу за солнечными очками, что так удачно прихватила на выходе.

– Привет, – да, голос из прошлого. Человек из прошлого. А сердце бьется от этого в настоящем. Каждый удар – фейерверк. Яркий. И разноцветные брызги перед глазами мелькают.

Смотрим друг на друга. Я закусываю губу, чтобы улыбка не была такой широкой. Рада, безумно рада его видеть. И Олег. Он не стесняется и во все тридцать два улыбается. Думает, еще не попалась в его сети.

– Ты прекрасно выглядишь, – а взгляд направлен на мои очки, сдвигается к моим губам, но не ниже.

– Ты же не рассмотрел?

– Все, что надо, я заценить успел. – И подмигивает. Самоуверенный, что бесит иногда.

– Ольшанский!

Он переводит взгляд на Аленку. И снова долго ее рассматривает. Вижу ли я грусть в его глазах? Возможно. Но мне важнее, чтобы он видел в этом маленьком человечке мою дочь, Алену.

– И тебе привет, семечко.

Опускается на корточки и берет ее ладошку. На одном пальчике колечко с голубым камешком – комплект украшений Эльзы.

– Привет. Красивый пакет. Что там?

Олег смеется. Вот в кого она такая прямая?

– Прости. Аленка иногда забывается, что неправильно спрашивать, что человек прячет в сумке. Да, Алена? – стараюсь придать голосу строгости. Но никто на меня внимания не обращает. Эти оба все еще изучают друг друга.

Олег протягивает ей блестящий пакет. Дочка смотрит сначала с недоверием и переводит взгляд на меня.

– Это тебе, – говорит Олег.

Стоит ли его спрашивать, где мой подарок? Аленка же не постеснялась. Может, пора позаимствовать у нее смелости?

– Помочь открыть?

Аленка открывает пакет и достает большую коробку. Там все диснеевские принцессы. Фигурки с ее ладошку. У них большие мультяшные глаза, непропорциональное тело и широкие улыбки.

– Нравится? – Олег переводит взгляд то на коробку с куклами, то на Аленку. Он и правда переживает, потому что искал, заказывал. Взял не просто первую попавшуюся. Я знаю этот набор, его не в каждом магазине можно купить. Да и стоят эти коллекционные куколки как несколько приватов. Черт, я теперь все буду исчислять приватами?

– Спасибо, – маленькая принцесса скрывает свою радость. Уверена. Глазки только стали большими, как у кукол.

Олег поднимается на ноги. Взгляды наши встречаются. Я даже слышу щелчок зажигалки, которая открыла огонь между нами. Ладонь моментально потеет, а дыхание сбивается. Только Ольшанский на меня так действует.

– С тобой вот были сложности, – Олег говорит, не прерывая взгляда.

– Сложности?

– Да.

А потом открывает дверь и помогает сесть в машину. Опешила от такого резкого перехода. Ольшанский сам усаживает Аленку, и сам пристегивает. Все это молча. Но движения чуть резче стали. Замечаю это. Он и правда волнуется.

Олег обходит машину и садится. А я все это время наблюдаю за каждым его движением и считаю количество вдохов.

– Олег? – спрашиваю. Мы только выехали со двора. – Ну и где мой подарок? – мысленно тру ладошки.

Молчит. Думает что-то там в своей голове.

– Открой бардачок. – решается.

А у меня от нетерпения руки потряхивает. И улыбку с лица ничем не стереть.

Там белый подарочный пакет, перевязанный бантиком.

– Смотри, все в цвет платья, – хочу его расшевелить. Или приободрить. А то совсем поник. Олег не реагирует.

Открываю дальше. Я понимаю, что мне на самом деле неважно, что Олег купил мне. Да хоть шариковую ручку. Важно, что он волнуется, даря мне это. Значит, ему точно небезразлично.

– Там три кулона. Яблоко, туфельки и

– … цветочек, – на золотом браслете три маленькие фигурки. На каждом по камушку. Подозреваю, что это не фианиты.

Ольшанский уставился на дорогу, даже не хочет коротко взглянуть на меня. Угрюмый сейчас и упрямый. Вбил себе в голову, что мне не понравится. Только с чего он это взял?

Достаю браслет и сразу его надеваю на руку.

– А потом я вспомнил, что ты никогда не носила браслеты. Не любила их. Они тебе мешали.

Ценность браслета мигом упала. Потому что он вспомнил нечто важное обо мне. Он думал обо мне, что-то ворочал в своей памяти. Для меня это значит больше.

Только я никогда ему это не скажу.

– А теперь ношу, Ольшанский. Изменился не только ты, но и я, – он улыбается все же.

Олег припарковался недалеко от пристани. Смотрю завороженно на корабль и слово вымолвить боюсь. Вдруг я проснусь? А сон этот прекрасен.

– Я не знал, понравится вам или нет, но вижу, что не прогадал.

По взгляду дочки вижу, что она вся в предвкушении. Как и я.

– Идем, – Олег берет Аленку на руки и идет в сторону пристани.

Корабль небольшой, и людей на нем немного. Проходим быстро и сразу поднимаемся на верхнюю палубу. Аленка то и дело озирается по сторонам. Конечно, такого развлечения у нее еще не было.

– Ты можешь ее отпустить, Олег.

– Это же семечко. Убежит и потеряется.

Но все равно ставит ее на палубу и ладошку маленькую не отпускает. Аленка только высвобождает ее и маленькими шажочками отходит от нас.

Олег дергается. Его останавливает только моя рука. Прикасаюсь к ткани, а будто обжигаюсь. Огонь целует кожу рук, и мне так понравилось это острое жжение, хочется повторять снова и снова.

Дочь расхаживает по палубе рядом с нами. Она просто не может стоять по стойке смирно. Главное – что-то делать, хоть те же круги наматывать вокруг нас. В этом вся Алена.

Ольшанский изучающе смотрит на нее. Прищуривает глаза, вздыхает, а потом улыбается.

Она ему нравится.

Аленка не случайный ребенок от левого парня, с которым я имела неосторожность заняться сексом, она часть меня. Неотъемлемая и уже неделимая. И Олег безоговорочно ее принимает.

– Аленка похожа на нее? – подхожу ближе. Ольшанский обнимает сзади и грет. Я не взяла ветровку, и прохладный ветер с реки неприятно разносит колючие мурашки по коже.

– На Аринку?

– Да, – я так боюсь произнести имя его дочери. Не хочу полоскать острой бритвой по незаживающей ране.

Олег замолкает. Сердце сжимается, усыхает, но в грудной клетке ему тесно. Его стук глухо прокатывается по телу. Мне больно вспоминать рассказ Олега. И не представляю, каково ему.

– Ты знаешь, я сначала думал, что очень. А сейчас… Она такая шустрая, подвижная. И смелая. Аринка была полной противоположностью. И внешне, если присмотреться, она так похожа на тебя. Только глаза…

Чужие. Врывается быстрая мысль в мою голову. Канатами стягиваю это слово, чтобы не вырвалось. Оно сейчас рассечет нас.

– Олег, я бы никогда не стала скрывать от тебя ребенка.

– Знаю, Нинель.

В этот момент я перестала думать. Мои мысли утекли как вода. Ольшанский прижимает меня к себе и как-то пытается согреть: мурашки такие острые, что приносят дискомфорт от трения о его кожу. Но вместе с тем я не променяю это место ни на какое другое.

Между нами еще много вопросов. Но сейчас я, как никогда, чувствую себя защищенной и нужной. Я ему нужна не меньше, чем он мне.

– Вспомнил, что на второе свидание позвал тебя в клуб. Ты надела пиздец какое короткое платье и высоченные каблуки. Слюной весь изошел. Мечтал к тебе прикоснуться. Ты потом упала и сломала каблук. Я нес тебя на руках. Пушинка.

Улыбаюсь.

Долго.

– Блядь, Нинель, только не говори, что это была не ты, – носом ныряет в мои волосы и втягивает запах.

Теперь молчу я. Мне нравится эта игра.

– Нинель?

– Я ненавидела те босоножки. Рано или поздно точно бы ногу сломала. Купила на распродаже. Дешевые, с ужасной колодкой и такие стремные, – сдаюсь. Я ведь слышала его волнение. Сердце так бахало, сквозь мое пыталось выскочить.

Легкий укус в шею. Прокалывает возбуждением.

А потом влажный поцелуй. Запускает какую-то программу в теле. Оно перестает мне подчиняться. Уже нет прохладного ветра, а есть палящее солнце и обжигающий ветер. Душит счастьем и томлением.

Аленка потом повела Олега смотреть весь корабль. Я только следовала за ними и старалась вслушиваться в разговоры. Шептались ведь и часто косились в мою сторону.

После корабля Ольшанский повел нас в ресторан. Там был детский уголок и детское меню. Еще шумно и людно. Но Аленке понравилось, хоть и в игровой она пробыла всего ничего, да и под присмотром Олега.

Уходить ей не хотелось, а мне заканчивать этот день.

Мы мало разговаривали, больше касались друг друга и смотрели. Я подходила к нему близко-близко и делала такой глубокий вдох, что перед глазами летали белые мушки.

Ольшанский часто брал в плен прядь моих волос. Подносил к носу и также вдыхал. Его мушек я не видела, но знаю, что их видел Олег.

Взгляды ласкали, иногда целовали и заводили. Но ни разу не перешли черту.

– Нинель, – мы стоим напротив подъезда и чего-то ждем.

Аленка уснула некстати. Вечером теперь долго не уснет.

– Когда Аленке в сад? – спрашивает. Тон похолодел на несколько градусов. Я это уже подмечаю.

– Через несколько дней. Врач выписал справку, но попросил некоторое время еще побыть дома, – ухмыляюсь. Замечательно я выполняю рекомендации врача.

– Значит, твой “больничный” заканчивается…

Фраза повисла в воздухе. Его стало меньше, словно кто-то выкачивает, заполняя пространство вакуумом.

Замолкаем одновременно. Мне хочется, чтобы он продолжил, Олег, очевидно, ищет нужные слова. Между нами натянута серебряная тетива.

– И ты выйдешь в клуб? – голос отражается и эхом звучит в моей голове.

Я не хочу. Правда. Меня останавливает не только перспектива снова голой ходить и предлагать приват, терпеть чьи-то пальцы на своем теле, проглатывать сальные взгляды и молиться, чтобы я не подавилась ими. Или не отравилась. Но и Олег.

– Какой ответ ты хочешь услышать?

Ольшанский бьет по рулю. Зубы сцепил крепко, на скулах ходят желваки. Взгляд его почернел и вот-вот будет метать опасные молнии. И пахнет также сейчас. Запах сырой земли такой живой, что я чувствую ее на языке. А еще там соленый привкус злости.

– Может быть, честный?

Нервы натягиваются на металлический шарик. И холод от металла перебирается от ног до самой макушки.

Молчу. Если говорить честно, то меня тошнит сама мысль о возвращении.

– Нинель, у тебя есть время подумать, что тебе делать дальше, но, – замолкает и всматривается в меня. Взгляд горячий, а ореховые глаза стали лавой. Она льется на меня и запечатлевает мой образ огненными штрихами, – если ты выйдешь в клуб, будешь раздеваться и, блядь, приват какому-то лоху танцевать, – переводит жесткое дыхание, – придушу. Ясно?

– Да ты абьюзер, Ольшанский.

– Есть немного, – выдыхает. Только лава еще не угасла. Льется на меня, льется вязкими потоками.

– Необласканный… абьюзер.

– Обласкаешь? – хитро улыбается.

Колени свожу вместе. Один его вопрос, взгляд, а у меня объемное возбуждение закручивается. Олег все видит, тянется ко мне. В носу щекочет терпкость. И я расслабляюсь.

– Мам?

Аленка прерывает.

Пугаюсь. Платье неловко расправляю.

Грудь только колышется, будто получила желанную дозу кислорода.

– Я провожу.

– Поднимешься?

Говорим одновременно.

А потом так же одновременно улыбаемся.