Текст книги "Стриптиз (СИ)"

Автор книги: Дарья Белова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Глава 34

Выбегаю из клуба, стуча каблуками по плитке. Никто меня не останавливает, никто ничего не говорит. На мне вульгарное белое платье, полностью покрытое какими-то пайетками. Они трясутся и мерцают, когда я быстрым шагом выхожу через главный вход.

Хочется сказать, что я Золушка, которая убегает с бала. Но это не так. Я сейчас вне сказки. Просто жестокая история разворачивается перед моим носом. И будь это и правда мультик, я бы предпочла в нем не участвовать. Даже канал не переключишь.

Какая-то апатия накатывает, а вместе с ней и усталость. Держусь цепкими пальцами за эту реальность из последних сил. С каждым выдохом тело становится тяжелым и вязким.

Олег стоит у машины и курит. На секунду засмотрелась. В памяти фиксирую его, руку, ладонь, где между пальцев зажата белая сигарета, губы, к которым он ее подносит и втягивает никотин, и сизый дым, что издалека кажется серым и плотным.

Замедляюсь. Не могу по-другому. Я не знаю, что мне делать, что говорить. Врываясь к нему в кабинет, я думала лишь о том, чтобы выпросить разрешение уйти с работы. Ни Игната не было в моих мыслях, ни девчонок. Ведь вариантов отпроситься было много. Но я выбрала один. Самый простой и самый сложный одновременно.

– Не помню, чтобы ты курил сигареты, – аккуратно начинаю разговор. Руки не знаю, куда деть. Нервы натянуты как гитарные струны. Играть на них будет только очень больно.

Олег смотрит, прищурив глаза. Дышит часто. Чувствую, что хочет что-то сказать, но медлит.

Не знаю, как себя вести. Как правильно себя вести. Никто уже не подскажет и не научит.

– Я редко курю. – Уводит взгляд в сторону

– И почему сейчас куришь? – настаиваю. А потом корю себя за настойчивость. Снова что-то жду от него, а что именно – не могу понять.

– Последние два дня очень интересными выдались. Нинель…

Нас прерывает звонок. Снова засасывает обратно в жизнь.

Звонит мама.

Я понимаю, что боюсь брать трубку. Страх этот такой объемный и плотный, как тот сигаретный дым, что Олег выпустил из своего рта.

– Мама? – тихо отвечаю. Глаза зажмуриваю.

– Нина, я вызвала скорую. Мы ждем тебя.

– Да, мам, я… – перевожу взгляд на Олега. Тот просто впитывает меня в себя. Каждое слово, каждый взгляд, каждое мимолетное движение, – уже еду. Скоро буду. Как Аленка?

– Лучше. Приступ, мне кажется, купировала. Но все равно, неспокойно мне, Нина. Ой, как неспокойно.

У самой все органы ледяной водой обдают от этого чувства беспомощности. Холод внутри такой ощутимый, выдыхать его можно. И двигаться начинаю заторможено, мысли замораживаются.

– Я скоро, мам. Скоро.

Надо было добавить, чтобы не отходила от Аленки, обнимала ее, рассказывала что-то. Нужно ребенка отвлекать, говорить, что все хорошо, дарить тепло и заботу. Но знаю, что мама и так это сделает. Мне не досталась чуточка ее тепла, но внучку не обделила.

Олег открывает мне пассажирскую дверь и подает руку. Опираюсь и усаживаюсь. В другой ситуации поблагодарила бы, может, и улыбнулась. Но пока я мало верю в происходящее.

Кожа покрывается уродскими пятнами. Хочется чесать и раздирать до кровавых следов. Боль ведь отрезвляет. Это и нужно – здраво мыслить, но понимаю, что сложно. Мне кажется, я не умею.

Олег быстро обходит машину и занимает водительское сиденье. С хлопком двери весь шум улицы остался снаружи. Между нами невкусная тишина.

– Перестань так делать. – Мажет взглядом по моим бедрам. Я царапала кожу отчаянно быстро, чтобы успеть до того, как Олег сядет в машину.

– Как? – прячу руку и отворачиваюсь к окну.

– Не переживай. – Говорит уверенно. – Ты… когда сильно нервничаешь, начинаешь кожу расчесывать, – указывает на мои красные следы от ногтей на бедре.

– Это с детства, – краснею. Мне неуютно от его замечания.

Олег недовольно вздыхает.

Заводит машину и выезжает.

– Адрес, – выкрикиваю.

– Я запомнил, когда вызывал тебе такси. – Ровно растягивает слова. Еще немного, и его голос, тон и правда успокоят меня. Словно он сам придает мне уверенности. Дико звучит.

– Хм… это ты запомнил, – но хочу уколоть.

Олег игнорирует мой выпад. Только укоризненно переводит взгляд. В глазах быстро читаю недовольство, но оно негрубое. И злости там нет. Ореховые глаза так и остались мягкими и теплыми.

– Дважды ты царапала себе кожу бедра. Я замечал бордовые бороздки. Иногда ты так хитро улыбаешься, что не сразу понятно, это твоя особенность или ты и правда хочешь схитрить. Ты стараешься не пить алкоголь, делаешь только несколько глотков и отставляешь его в сторону. Кроме того коктейля, что заказывал тебя я. Видел, как тебе нравилось танцевать, но ровно до тех пор, пока не приходилось что-то с себя снимать. В такой момент ты становилась неловкой и неуклюжей.

– Так себе комплимент для стриптизерши.

А у самой сердце увеличилось в размерах, давит на грудную клетку, каждый удар отдается вибрацией по всему телу.

– Но играть с теми мужиками за столиком у тебя получалось неплохо, – грустно скользит по мне взглядом.

– С тобой я не играла, – тихо говорю.

– И это я тоже уже понял. Тебе не понравилось то красное платье, ты безумно ревновала меня к Дане, а из приватов бежишь как ошпаренная.

– Раньше ты не подмечал детали…

Это правда. И мне было это неважно. Главное, что видела я. Выходит, либо я не знала Ольшанского вовсе, либо он изменился.

– Ты другой, Олег. Стал другим. Я больше тебя не знаю, получается. Только в памяти какие-то детали всплывают. Оказывается, ничего незначащие. Банальные привычки.

– Я тебя тоже не знаю, Нинель. Могу лишь догадываться, наблюдая за тобой. А пять лет назад… – закусывает губу. В мою сторону уже не смотрит. Мы едем быстро, вжимаюсь в спинку кресла. Но такая езда Ольшанского нисколько не беспокоит. Он уверен в себе и относительно расслаблен, – это было пять лет назад. Целая жизнь прошла за это время. И между нами тоже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Давлю улыбку. Я понимаю, что ей не время и не место. Но легкое дежавю окутывает сейчас дымкой.

– Когда ты таскался за мной в бар, то говорил практически то же самое, Ольшанский. “Я наблюдаю за тобой какой день, и могу только догадываться, какая ты. А мне хочется узнать тебя ближе”, – чуть занижаю голос.

Олег тоже старается не улыбаться. Ведь обстановка не вполне располагает к таким беседам.

– И сколько я так за тобой, – останавливается и переводит взгляд на меня и мое тело, обводит и греет, – таскался?

– Четыре дня, смены, точнее.

– Странно.

– Почему?

– Ты, выходит, оказалась крепким орешком, Нинель. Я должен был управиться за один день.

Грубая шутка. И смеяться не к месту. Но не могу сдержаться. Черт, как у него так получается?

– Все-таки ты самоуверенный…

– Мудак? – зло выплевывает слово. А мне почему-то сердце прокалывают тонкой иглой от смены его настроения. Или от его тона, вновь холодного и отстраненного.

– Нет. Не он, – не хочу называть это слово. Но за твоей и самоуверенностью я и пошла. Не знаю, что в ней такого примечательного было, только на четвертом свидании ты лишил меня девственности.

– И ты пошла… со мной, – на секунду прикрывает глаза. Морщится, будто ему неприятно это слышать.

– Да.

– Тебе никто раньше не говорил, что с малознакомыми мужчинами никуда не надо ходить?

– Нет, – шепчу.

Мы с мамой никогда не делились ничем таким. Отношения – тема запретная, любовь – непонятная, ласка и забота – чуждые. Я никогда не знала и не понимала, что можно, а что нельзя. Только щупала как слепой котенок, а потом обжигалась. Жестко так, до кровавых отметин.

– Никогда так больше не делай, Нинель. Это опасно. Пиздец, как опасно. – В каждом его слове такая злость и ненависть. Пугает. Хочется развернуть его к себе и крикнуть прямо в лицо, что я не знала. Меня не научили. Я просто хотела любви! Чтобы меня кто-то любил.

– Поздно предупреждаешь, Ольшанский. Надо было раньше, – грустно. Хочу завершить разговор.

Я вижу свой двор. Сердце заколотилось в нечитаемом ритме. Снова пальцами ползу по бедру, ногти уже впились в белую кожу. Режу ее, и это отрезвляет.

Олег перехватывает ладонь и слегка сжимает. Дергаюсь от резкой, теплой волны, что маленькими, но упрямыми потоками хлынула от его руки на мою. И убирать он не спешит. Держит. Держит крепко.

– Вон, – голос дрожит, – вон подъезд.

Перед нами только что затормозила машина скорой помощи. Понимаю, это к нам. Ко мне.

И с новой силой обливает леденящей водой сразу сверху вниз, перекрывая доступ кислорода.

Я не хочу отпускать Олега. Он какая-то невидимая мне поддержка. Без слов, без взглядов. Просто его горячая рука, накрывающая мою. Это спасает меня, держит еще в настоящем, но и губит одновременно.

– Мне пойти с тобой? – губит сильнее, добивает. Потому что я не знаю, что он хочет от меня на самом деле. Это банальная вежливость и забота? Или желание узнать меня настоящую, вспомнить тут Нину, что ждала его каждый вечер после того, как он уложит дочь спать.

Мотаю головой. Я безумно этого хочу. Душа кричит об этом. Или это та Нина, доверчивая, незнающая своих границ.

Выхожу из машины. Руками обхватываю себя за предплечья. Мне не холодно, но тело все дрожит, каждая мышца неприятно вибрирует.

– Нинель, – Олег выходит из машины и движется в мою сторону. Цепляю его силуэт. Он высокий, красивый. Взгляд снова хмурый, о чем-то думал сейчас. Не могу оторваться от него, как магнит в него вшит какой-то.

Ольшанский раздевается. Снимает пиджак и протягивает мне. Потом расстегивает рубашку. Черт, зависаю. Мне к дочери надо бегом подниматься, а я мыслями целую его кубики.

– Надень, – приказывает еще.

– Рубашку?

– Ты же не будешь в таком виде с врачами разговаривать, – обводит взглядом. Ему нравится, уверена.

– Не буду, – слушаюсь. Накидываю на платье его рубашку, застегиваю. Длина до середины бедра, длиннее, чем мое платье. Снова хочется ухмыльнуться.

– Теперь иди. Беги, точнее.

Он забирает пиджак и надевает на себя. Без рубашки смотрится смешно, но обворожительно.

– Ольшанский, то пиджак, то рубашка. Следующими отдашь брюки? – все-таки не сдерживаюсь и улыбаюсь ему. Это же его такая забота. Пока мне хватит и ее. Такой маленькой, но теплой.

– Сама блядь снимешь, – а он не улыбается. Хмурится только еще больше. – Иди, Нинель.

Киваю быстро-быстро и правда бегу к подъезду.

– Я буду здесь, пока не уедет скорая, – слышу последнее, перед тем как закроется подъездная дверь.

Глава 35

Телефон только и успеваю ставить на зарядку. Куколка часто звонит. Часто по видеосвязи. Аленка с ней долго общается, потом к ним присоединяется “дедушка”, и так они втроем что-то обсуждают.

Иногда в камеру попадаю я. Но мне так не хочется светиться! В зеркало на себя стараюсь не смотреть. В больнице с душем проблемы. Приходится выкручиваться. Голову мыла последний раз дома перед сменой. Это было пять дней назад. Гребаных пять дней!

Страшно представить, сколько грязи я смою с себя, как только залезу под струи горячей воды. Уже кожу свербит от этого желания. Потребность практически базовая.

– И как ты все вытерпела, Аленка? – Григорий сопереживает. Он всегда общается с дочерью как с полноценным взрослым человеком.

Дочка вздыхает, возводит глаза к небу и уверенным голосом отвечает:

– Ничего особенного не было. – Поправляет прядь волос и улыбается. Ждет, когда ее похвалят за смелость.

– Молодец. Ты просто умничка. Уколы, ингаляции, много-много врачей, а ты не испугалась. Такая ты смелая!

Слушаю и понимаю, что в моей жизни таких слов не было. Ни разу не хвалили, не говорили, что я умничка и молодец. А так этого хотелось. Стремилась. Делала все, чтобы меня похвалили.

– А как дела у мамы? – слышу я наконец голос Куколки.

– У мамы дела так себе, – Аленка быстро переводит камеру на меня, а я отворачиваюсь.

– Почему?

Хочется рычать. Человек города не может жить без нормального туалета, горячей воды и правильного питания. А больница для меня что-то вроде леса в черте мегаполиса. Все, что мне необходимо как женщине, тут отсутствует.

– Куколка, я в душе пять дней не была, – шепчу я.

– Зато посмотри какая у вас прекрасная палата. И рядом никого нет, – поддерживает.

Это правда. Не знаю уж, повезло или постарался кто, но нам досталась единственная одноместная палата со свежим ремонтом и возможностью открывать окно.

– Врач заходит несколько раз в день. Проверяет. Переживает. – Говорю уже больше себе, нежели Куколке. – Такое хорошее отношение, даже удивляюсь. В прошлый раз, когда мы попали в больницу, такого не было.

– Симпатичный?

Ее глаза засверкали, видно издалека.

– Ай, – Куколка крикнула.

Я смеюсь. “Дедушка” Григорий ущипнул свою Марусю.

Нас прерывает медсестра, которая заходит забрать Аленку на последнюю ингаляцию.

Дочь никогда их не любила. Первое время со слезами и истерикой позволяла надеть на себя маску. Сейчас восторга в ее глазах нет, просто свыклась. Мой маленький боец.

Уже привычный маршрут по коридору до конца. Небольшая комнатушка с двумя ингаляторами на столе. Перед нами мама с сыном возраста чуть старше Аленки. Его глаза красные – плакал. Но изучает нас, а потом отворачивается к маме и жмется. Новенькие. За эти пять дней много, кого видела в стенах больницы. Лица менялись часто. Кто-то задерживался на сутки, а кого-то выписали буквально вчера.

– Аленка к нам пришла, – медсестра всегда рада ей, – присаживайся, моя хорошая.

Та уже без помощи усаживается на высокий стул и ждет, пока ей выдадут маску и настроят ингалятор. Я просто наблюдаю за ней. За ее самостоятельностью, смелостью, упорством. И горжусь ей, неимоверно.

– Вот, надеваем и дышим.

– Прошу прощения, а врач еще на месте? Хочу узнать, когда нам ожидать выписки?

– Я ему передам, чтобы зашел к Вам, – мило улыбается. Непривычно для больницы. Подозрительно.

Сажусь на соседний стул и просто жду. На таймере две минуты. После можно возвращаться в палату.

Телефон, как всегда, сжимаю в руке. Чехол обклеен любимой Эльзой Аленки, и он стал похож на детскую раскраску.

Олег звонил всего лишь раз, в ночь нашего приезда в больницу. Вспоминаю, и такой трепет прорастает из самого центра в груди, но вместе с тем кутает прохладой, неприятной такой, немного зябкой.

– У вас все в порядке? – первый его вопрос. Конечно, я не ждала от него признаний, приветствий, но мне не хватило ласки.

– Да, все хорошо.

Потом молчание. И никто не спешил класть трубку.

– Вас там никто не обидит, Нинель. Можешь не переживать и не нервничать, – я понимала, что хочет сказать мне Олег. Его забота она такая. Теперь другая. Тогда, пять лет назад, она заключалась… вспомнить не могу. Детали, поведение – да, а вот то, как проявлял он заботу обо мне, нет. Разве только квартиру снял…

– Спасибо, Олег, – не хочу прощаться, смертельно не хочу. Как часть себя оторвать и выбросить в огонь.

Он хотел мне что-то сказать, даже слышала его вдох. Не вышло, не получилось. Видно, было не время.

– Нинель.

Олег словно находился передо мной. Он тер глаза и запрокидывал голову,

– … пока.

Ольшанский первым положил трубку. Аленка к моменту его звонка уже спала. Ей вкололи лекарство. А я плакала в подушку, что снова как-то по-дурацки все выходит. Я словно не заслужила.

– Мам, я все, – Аленка спускается со стула, вырвав грубо меня из воспоминаний.

– Умничка, – целую в щечку.

Наш врач ждет уже в палате. Это снова странно. В прошлые разы никто и никогда нас не ждал. Мы словно не пациенты обычной городской больницы, а важные гости.

– Ну что, красавица, – обращается к Аленке. В бумагах смотрит на цифры – анализы, какие-то еще бумаги листает, слушает Аленку. Боже, он даже играет с ней, рассказывает какую-то историю. Дочь смеется заливисто. – Завтра утром мы вас выписываем. Пора вам, залежались у нас.

– Правда? – я не верю, что он говорит. Казалось, все пять дней, что мы здесь, превратились в полный месяц.

– Да, я уже приготовил бумаги к выписке. Так что утром собираете сумки и, надеюсь, больше не увидимся, да, принцесса? – снова милое обращение к Аленке.

Та прыгает, радуется. Как и я. Хочется домой безумно. И Аленке тоже. Последние пару дней не знала уже, чем ее развлекать, чтобы только не бегала по коридорам.

***

Всю ночь плохо сплю. Почему-то боялась проспать. Выписка из больницы кажется каким-то величайшим событием.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И завтрак не могу есть. Кусок в горло не лезет. Дочь, естественно, тоже отодвигает геркулесовую кашу. Ко мне возвращается моя Аленка. Немного вредная, чуть-чуть противная, но упрямая и знающая, что она любит, а что нет, что хочет, а что нет.

Нас вышел провожать весь персонал отделения. Это тоже странно. Аленку обнимают, мне желают счастья, здоровья, что там еще было, не помню. От неловкости тушевалась, боялась даже долго смотреть в глаза.

Только выйдя из здания больницы, я сделала самый глубокий за пять дней вдох. Так, чтобы легким больно было, разрывало их от переизбытка.

Олег стоит прямо у лестницы, ведущей к ступеням. Облокотился на машину и всматривается в нас.

Глава 36

Ольшанский руки скрестил на груди и немного хмурится от солнца – оно ослепляет.

А я ругаюсь. На весь свет, на Господа, если он есть, на высшие силы и чистый разум. Это самый неудачный и неподходящий момент, чтобы с ним встречаться.

– Привет, – подходим с Аленкой ближе.

Я стараюсь хоть как-то скрыть свои грязные волосы. На мне его рубашка, подвязанная поясом, и старые кеды. На лице абсолютный ноль косметики.

Ольшанский стоит и пытается не улыбаться. Хочется сейчас ругаться. Как посмел не предупредить? Невозможный мужчина.

– Я смотрю, настроение у вас отличное, – переводит взгляд на Аленку. – Давай знакомиться заново, – он протягивает ей руку.

Неуклюже поправляю рубашку. Она мятая и, что уж, не совсем чистая.

– Зачем? – дочь упрямо смотрит в его глаза. Проказница!

Олег тормозит. Снова сдвинул брови и переводит взгляд на меня.

– Думаю, ты меня успела забыть.

– Нет. Ты принц.

– Принц, – странно ухмыляется. А я наблюдаю за этими двумя, и сердце словно растаявшим мороженым обтекает.

– Мы познакомились, когда она потерялась на пирсе в яхт-клубе, – уточняет Олег, но на меня не смотрит. Снова уставился на Аленку. Улыбается, немного усмехается и следит за каждым ее движением. А та уже крутится рядом, не может усидеть на одном месте.

– Я знаю, Олег. Я вас видела.

– Видела… Но так и не подошла, не объяснилась, – тон моментом становится холодным.

Ольшанский будто в чем-то меня обвиняет. Душит невысказанными претензиями.

– Нам домой надо…

– Я отвезу, – переводит взгляд на непоседливую Аленку. Дочь нашла какой-то цветочек на клумбе и рассматривает его.

– Олег, – Боже, я не хочу, чтобы он смотрел на меня такую. И как это все объяснить?

– Принц, а ты мне мороженое обещал, – Аленка подбегает быстро.

Ольшанский садится на корточки и берет ее маленькую ручку, которая тонет в его руке. Рассматривает ладошку, хмыкает себе под нос и стреляет ореховым взглядом сначала в Аленку, по-доброму, а потом в меня, немного развязно и озлобленно.

– Аленка, ты только из больницы. Какое мороженое? – пытаюсь переубедить.

На меня не обращает внимания. Взгляд впивается в Олега. Руки скрестила ровно так, как и Ольшанский, когда ждал нас у машины.

– Семечко, может, мама права?

На ее лице ни одной эмоции. Точнее, есть только одна – не проведешь.

Олег вздыхает. Прочитал ее.

– У нашего дома есть небольшое кафе. Там есть мороженое, – подсказываю. Маленькая девочка просто уделала в своем стремлении и упертости всех.

– Хорошо. Тогда марш в машину, – Олег сдается. Улыбается. У него дикое желание ее обнять. Откуда только оно взялось? Но сдерживается.

Алена впереди всех, я же иду последней. Часть меня так радуется Ольшанскому, который не просто решил встретить нас из больницы, еще и в кафе согласился пойти. А другая… Не понимаю его мотивов. Он то ласково мне улыбается, то хмуро и зло смотрит в глаза.

– Олег, нам нужно автокресло, – не вовремя вспоминаю я. Не люблю ездить, не пристегнув ребенка.

– Все есть, Нинель. Я купил.

Заглядываю на заднее сиденье. Там и правда автокресло. По возрасту и весу. Дорогое. Безумно. Когда изучала этот вопрос, указанная на боковине фирма была в лидерах по краш-тестам. Но я все равно не могла себе его позволить. Пришлось искать аналоги.

Аленка без капли стеснения забирается и ждет, когда же ее пристегнут. Олег ловко справляется. Завороженно наблюдаю, как он ловко это делает, словно пристегивал ремни тысячу раз. Ах да, он и делал.

Шустро ищу в своей сумочке хоть какой-то блеск для губ.

– Черт, – ругаюсь. Ничего нет. Только использованная упаковка из-под влажных салфеток, бумажки, фантики. Еще игрушка из киндера завалялась. Сжимаю миниатюрку от обиды.

Зубами несколько раз закусываю губы, придавая им цвет. Наверняка же бледная, как больничная простынь. Стыдно. Ольшанский вон какой красивый, видный. Терпкостью и сладостью пахнет, свежими и чистыми вещами. Я же…

– Нинель, – галантно открывает мне пассажирскую дверь и небрежно касается спины. Кожу даже сквозь ткань прокалывают мелкие разряды тока.

– Я тебе потом верну деньги. – В глаза смотреть боюсь.

– Деньги?

– За автокресло. Оно дорогое. – Коротко скольжу взглядом по его губам. Он кривит их в злой усмешке. Ольшанский недоволен. Что-то в нем осталось неизменным.

– Отдашь приватами, – шепчет на ухо. Этот шепот ползет по тонкой и чувствительной коже, приятно щекочет. Хочу повторить, чтобы шептал что-то на ушко. Мне нравится. – Сколько у нас их получается? Посчитаешь? – играет со мной. Немного злых оттенков и масса недовольств.

Вскидываю взгляд. Смотрю в его глаза, он прищурил их и давит своей силой и мощью.

Олег с громким хлопком закрывает дверь и обходит машину. Сейчас тишина в салоне. Даже Аленка молчит.

Ольшанский невозможный. Никогда не угадаешь, что он сделает следующим шагом. Можно только почувствовать.

Он садится на водительское кресло и заводит машину. Оборачивается к Аленке и весело ей подмигивает. Взгляд только задерживает на ней.

– Пятнадцать. – Уверенно говорю.

– Что пятнадцать? – все внимание на Аленку. Все еще дотошно ее рассматривает.

– Ты просил посчитать. Вот, – заключаю. Колю взглядом, – получилось пятнадцать. Ну и чаевые.

Олег не комментирует. Просто выезжает с парковки и встраивается в ряд. Движение быстрое.

Молчание в салоне пугает, нервирует. Хочется снова руку опустить на бедро и расчесать кожу. Кошу взгляд на Ольшанского, тот весь внимания на дороге. Но, черт, то и дело также облизывает взглядом.

– Достань сигареты из бардачка, пожалуйста, – просит нежно. Или это только кажется.

– Олег, – прерываю. – Не кури при Аленке, прошу.

– Почему? – тон беспокойный. Ласкает клеточки, обволакивает, что хочется жмуриться от удовольствия.

– У нее астма. Сигаретный дым может вызвать приступ. Такое уже случалось. Так вот реагирует ее организм на этот аллерген, – невнятно пожимаю плечами.

– Блядь… – ругается тихо.

Правой рукой растирает виски. В зеркало ловит Аленку и часто-часто поглядывает на нее. У дочери глаза посоловели, моргает очень медленно. Понимаю, еще минута-другая, и человек заснет.

– Тебе поэтому деньги нужны?

Наши секреты и тайны вскрываются с такой скоростью, что пугает. Я думала там, в его кабинете, мы сказали друг другу максимум. Не рассчитывала, что день за днем пластырь будем срывать с окровавленной раны махом. Больно.

– Да. Лечение в санатории на пару месяцев. Астма – заболевание хроническое. Полностью излечить его невозможно. Но есть множество поддерживающих комплексов и процедур.

– И почему не сказала раньше?

– Что бы это изменило? – смотрю вперед, хочется так же как и Аленка прикрыть глаза. Сказывается бессонная ночь.

Ольшанский замолкает. В салоне снова тишина. Дочь уснула, да и я, мне кажется, отключилась на какое-то время. Только постоянно Олег переводил на меня короткие взгляды. Я чувствовала жжение на губах, на щеках, на груди – она плохо скрывалась под тканью рубашки – да и на бедрах жгло сильно, как полуденные солнечные лучи. Ему, как сумасшедшему, хотелось коснуться их. Уверена в этом.

Рука Ольшанского касается оголенной шеи. Он нежно проводит пальцами по ключице. Это обезоруживает больше, чем его обворожительная улыбка. Просто убивает. Нежно и томно сдавливает дыхание.

– Нинель, мы приехали. – Дыхание близко. Просыпаться не хочется. А хочется притянуть его к себе. Тесно-тесно, без свободных жалких сантиметров и сказать, как скучала.

Аленка ворочается.

Открываю глаза. Медленно. Словно еще мимолетный сон удерживает прочными нитями. Я вижу глаза Олега. В них целая буря эмоций. Не прочитать сразу.

– Ты поднимешься? – тихо спрашиваю. Боюсь услышать ответ. В представлении холодная квартира. Начинаю дрожать. Холод спутывает.

– Могла бы и не спрашивать. – Делает паузу. Она заполняет узкое пространство и рвет на корявые кусочки. – Нам нужно будет поговорить, Нинель.

Киваю головой, болванчиком.

– Ты обещал Аленке кафе.

– И мороженое, – ведет бровями.

Снова пауза. И невнятные сантиметры между телами. Он не отступает. Становится не по себе. Я вся грязная, пахну, скорее всего, неприятно, да и одета ужасно. Хочется быть другой.

– Пять лет назад было жарко. – продолжает он, – конец весны жаркий, лето жаркое. Ненавижу жару. Мне кажется, ты тоже. Если это так, то я каждый вечер приносил тебе мороженое. Шоколадное. Ты же его любила?

Разряд молнии проходит сквозь тело, через сердце. Оно вспыхивает синим пламенем, горит. Тело пылает изнутри. Это больно, невыносимо. Но огонь такой красивый.

– И сейчас люблю. Мороженое.

Атласные ленты натягиваются между нами. Соединяют взгляды, что их сложно даже перерезать острыми ножницами.

– А я люблю…

– Мятное. Помню. Его не везде можно было купить. И оно дорогое, жуть.

– Как полуприват, – улыбается. Черт, эта улыбка снова привораживает. Нет больше злых взглядов и ощущение недосказанности.

– Это как? – спрашиваю.

Аленка ерзает сильнее. Уже ведь проснулась, а мама ее никак не может отлипнуть от своего первого мужчины. Впитываю в себя все, что увидела и почувствовала. Как губка.

– Когда уходишь со сцены, а в толпу мужиков кидаешь свои лифчик и трусики. – Ни капли стеснение в его тоне.

Ольшанский с неохотой возвращается на место. Кажется, даже воздух вокруг стал видимым и цветным. Он сверкает и блестит. Перед глазами расплывается все, словно я еще сплю.

– Ну что, семечко. Сначала домой, а потом в кафе? – оборачивается он к Аленке. Дает мне передышку. Каждый его взгляд, направленный на меня, о чем-то. Он либо давит камнем – убивает, либо облизывает сверху донизу – ласкает. Ни разу не пустой.

Мы заходим вместе в подъезд. Снова судорожно рыщу в сумке ключи. Пальцы пока не слушаются, а перед глазами еще мерцает. Пахнет волшебством. Как дура в это верю.

И дверь поддается, как назло, не сразу. В квартире бардак, собирались ведь в спешке. На кухне немытая посуда, уверена. Хоть убегай и не оглядывайся. Я грязная, пропахла потом, в неубранной квартире встречаю мужчину, который мне небезразличен. Провал по всем фронтам.

Ольшанский заходит словно хозяин, разувается. Его, понимаю, ничего не смущает.

– Я в душ. Быстро, – проскальзываю и закрываюсь на замок. Трушу. Меня качает из стороны в сторону.

Воду в душе делаю сначала горячую, чтобы унять дрожь. Растираю кожу мочалкой. Хочу смыть с себя больничный запах. Дважды наношу гель для душа. Любимый. Шампунь, бальзам, маска, скраб. Запуталась в последовательности. Я так тороплюсь. Но если спросить себя почему – не отвечу. Движения быстрые, неуклюжие, как и сама я, когда волнуюсь.

Из комнаты доносятся голоса. Прислушиваюсь. Они тихие-тихие, слов не разобрать. Только понимаю, что Аленка рассказывает что-то Олегу, а тот удивляется и комментирует.

Душа согрета, укутана.

Мажусь кремом, самым вкусным. И крашусь. Только потом полностью оглядываюсь в зеркале и с шумным выдохом выхожу.

– Привет, – тихо говорю. Даже сама не слышу свой голос. Глухим он стал.

Олег медленно осматривает меня с ног до головы. А я стою и не могу пошевелиться. И резко превращаюсь в какое-то подобие желе. Взглядом целует, а я позволяю это делать, потому что хочу, люблю, жажду.

– Привет, – смотря в глаза, отвечает. Низкая вибрация играет по телу. Мышцы, что желе, подрагивают от нее. – А мы тут вот, – указывает на гору кукол Эльзы. Они все разные и уже немного страшные. У кого-то от волос мало что осталось, кому-то фломастерами подрисовали макияж.

– Играете? – смотрю на Аленку. Та улыбается, веселится. Ей и дела нет до того, что у ее матери мозги плавятся и тело не подчиняется.

Что-то рассказывает мне, бровки ходят вверх-вниз, губки расползаются в улыбке, а глаза с хитринкой бросают вызов.

Но собирается дочь быстро. Еще пыталась переубедить Аленку, но та наотрез. Они с Олегом за эти двадцать минут уже скооперировались.

– Я говорила, что в кафе есть фри, – говорит Аленка.

– Но ты не хочешь ею делиться, да? – спрашивает Олег.

– Не хочу, – Аленка возвращает ему холодный взгляд. Ольшанский только ловит его и дарит ответную улыбку.

– А я ее и не люблю, семечко.

Знаю, он прекрасный отец. Никогда не видела его с ребенком, но уверена – его дочери несказанно повезло.

– Ты тогда только мороженое будешь? – дочка не отстает от Ольшанского.

– А ты?

Думает. И играет. Ей нравится с ним играть. Потому что Олег ей поддается. Ловко, хитро.

– Фри.

– Туше.

– Это что такое?

Скрываю улыбку.

– Это значит, что ты умненькая девчушка, – а вот Олег улыбается.

– Я знаю.

А теперь он смеется. Открыто и чисто.

– Она прелестная, – говорит это и смотрит на Аленку, хотя слова были сказаны мне.