Текст книги "Крест. Иван II Красный. Том 1"
Автор книги: Борис Дедюхин
Соавторы: Ольга Гладышева
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц)
Долго не могли привыкнуть к плавным и всё-таки неожиданным поворотам реки, еле различимым на крутом правом берегу деревням в утреннем мареве и одиноким крестам на утёсах. «Вот она, судьба разбойников-то», – думал Иванчик, прощаясь с заветной мечтой. Тёмно-синие просверки на воде слепили глаза, иногда паруса встречных торговых караванов густо пятнали реку, иногда целыми днями – безлюдье, изредка медведь на берегу выйдет попить и долго, поворотив голову набок, глядит в воду, надеясь изловить рыбу мохнатой когтистой лапой. Вот смеху-то бывало тогда!
А на стоянках – ежевичные заросли, незрелая малина, на грибы и не смотрели. Словом, места щедрые и приветливые.
И снова широко и вольно текут прозрачные воды, огибая меловые кряжи, утёсы и обрывы.
Андрейка с Иваном навадились пересаживаться на другие лодии, чаще к попу Акинфу, дивясь, сколь прилежен он к чтению: никто его не нудит, а он всегда с книгою. Ветер ерошит ему бороду, шевелит листы книги, а он ничего не замечает, углублён.
– А что, батюшка, трудно ли монахом быть?
– Для каждой души страждущей, обременённой монастырь – пристанище и утешение. Да я ведь в миру живу. У меня послушание такое.
– Может, в монахи лучше, чем в разбойники? – размышлял вслух Иванушка. – У меня душа тоже обременённая. Но я свободу люблю, нет, не гожусь в монахи.
– Ты Псалтырь раньше меня читать начал и молитвословие затвердил давно, – склонял его Андрейка. – А я ничего запомнить не могу, даже зависть берёт. И голуби, птицы Божии, тебя не боятся совсем, с рук клюют и на голову тебе садятся, на плечи, а от меня сразу отлетают. Почему это? Может, ты подвиг какой духовный совершишь? Юродивым, например, станешь?
Иванушка не захотел юродивым.
– Сам им становись, – сказал, – я всё-таки князь.
– Ия князь! – взвился Андрейка.
– Князь – ширше грязь!
– А ты дурак. И ноги у тебя хером.
– А у тебя колесом.
Сцепились драться, чуть за корму не вывалились.
– Чада, что вы? – решительно растащил их Акинф. – Меч язвит тело, а слово – ум. Жестокие слова рождают ярость, неправое слово есть зло невиноватому.
– Я не виноват, – сказали братья в один голос.
– Оно конечно, только помните, что раздор есть отец всего дурного.
– Прости нас, батюшка, – повинился Иванчик. Андрейка промолчал.
Вспыхивали они теперь по всякому пустячному поводу, заканчивали обоюдным несогласием и неудовольствием – до следующей сшибки. «Куда же дружба наша девается? – думал Иванчик. – И почему мы так драться полюбили?»
– Андрейка, любишь драться?
– А то!
– Но я ведь тебя больно бью?
– Так и я тебя бью!
Незаметно стало расти между ними отчуждение. Они ведь не знали, что ссору легче разжечь, чем погасить и простить друг другу.
Только миновали устье мутноводной Камы, как отвалила от левого берега большая, двенадцативёсельная лодия и пошла наперерез каравану.
– Татары! – сказал обречённо Семён.
Он был готов к встрече, уж припас загодя серебро и рухлядь ордынской страже. А чтобы те не подумали, будто русский караван хотел мимо промызнуть, велел всем резко развернуть лодии к булгарскому пристанищу. Сам город Булгары[57]57
...город Булгары... — Булгары – столица булгарского государства, его народ принадлежал к тюркской языковой группе. Государство располагалось на Средней Волге и Каме – развалины древней столицы находятся близ Казани. Было завоёвано монголами и вошло в состав Золотой Орды.
[Закрыть] был не виден – он стоял в шести вёрстах от берега на притоке Волги, крохотной речке Утке.
Золотая Орда захватила волжский путь, начиная с городов Волжской Булгарии – древнего, некогда богатого и сильного царства, а теперь такого же, как Русь, улусника и данника татарского хана.
Много съезжается разных купцов в Москву, но чтобы такое множество и такая пестрота, как тут, никогда не бывает. Кого здесь только нет – монголы и греки, арабы и жидовины, армяне и фряги, персы и хорезмийцы. И русских много: с Низа везут соль да икру, с верховьев – лён, воск, мёд, меха, кожи.
Семён объяснялся со стражниками, а Иван и Андрей в это время прошлись вдоль причала, выспрашивая, нет ли земляков. Отзывались новгородцы, тверичи, вятичи, но из Москвы не нашлось никого.
– Обидно, – огорчился Иван и тем решил утешиться: – Пошлём в Москву к отцу голубя. Принеси, Чиж, карего.
Чиж прыгнул с причала на борт лодии, спустился вниз, где стояла большая, плетённая из лозняка клетка с птицами. Вернулся и передал княжичу коричневого с белой головкой голубя.
Подошёл Семён, с ним ордынский воевода. Подобно московскому баскаку Бурлюку, и этот татарин глядел полновластным хозяином. В узких щёлках глаз – притворная доброта, в голосе – столь же притворное гостеприимство. Но он и не думал скрывать, что всё это притворное, его это тешило, как игра кошки с мышкой. Показалось ему, что Семён недостаточно много дал серебра, сразу когти выпустил:
– Узнаю Калитино семя... А в Сарай ладите, чтобы ещё двоих тверских князей живота лишить?
Семён не сумел сделать вид, будто не понял, проговорился:
– Что, Александр Тверской уже проплыл?
– Там он, и сын его там, оба смерти своей ждут, торопитесь! – с кривой ухмылкой подтвердил ордынец, видно, очень досадуя, что не в полной его власти эти богатенькие и скаредные московляне.
Иван потерянно покосился на Андрея, голубь вырвался из его рук и свечой пошёл в небо, начал выходить на первый круг. Андрей вскинул лук и пустил стрелу. Полёт её оказался удивительно точным: пронзённый ею голубь кувыркнулся в воздухе и стал отвесно падать к воде, словно большая рваная тряпка. Ударился о песчаную кромку берега, не шевельнувшись ни единым пёрышком.
– Эх, ай-яй! – восхитился Чиж. – Метко.
– Якши! – похвалил и ордынец.
Иван с Андреем, сразу побледневшие, смотрели друг на друга растерянно, непонимающе.
– Ваня, я не нарочно! Это я невзначай, ей-богу! – взмолился Андрей, но брат, не слушая его, бросился к воде.
Голубь лежал, разбросав бурые крылья и сжав в бессильные кулачки сухие лапки. Белые перья подхвостья окрасились кровью, оранжевые глаза затянулись наполовину белёсыми плёнками.
– За что? – прошептал закоченевшими губами Иван.
– Мертво бит, якши! Это по-нашенски! – подошёл ордынец.
– Нет, не якши, а яман! – Иван, пряча ослезившиеся глаза, бережно поднял мёртвую птицу и побрёл прочь.
Андрей догнал его за кустами высокого тальника.
– Вот те крест, Ваня, я не хотел! Землю есть буду!
Иван молчал, разглаживая пёрышки на теплом ещё тельце любимого карего.
– Клянусь чем хочешь, Ваня, поверь! Если бы я даже и захотел, разве бы я попал влёт? Ни за что! И не знаю, как вышло... Только сказал татарин, что князь Александр с сыном смерти ждут, руки сами вскинулись... А тут и ты, как нарочно, голубя бросил.
– Не бросал я его... Тоже нечаянно выпустил.
– Давай схороним его вот здесь, чтобы никто не видел. – Андрей достал из колчана стрелу и начал ковырять ею жёсткую и голую, без травы, землю.
– Сломаешь.
– Не-е, я их из клёна тесал.
Иван обернул голубя ветками душистой таволги, положил в ямку, сгрудил на него накопанные Андреем комочки земли.
Возвращаться к пристанищу братья не спешили. Они стояли под укрытием кустарника, обнявшись, и плакали, по-детски горько и беззащитно. Не из-за голубя лишь плакали – от жалости к самим себе. От невозможности высказать вслух то, что сжимало ужасом их юные сердца, от той семейной тайны, которая не осталась в прошлом, а напомнила о себе неожиданно и коварно. Два десятка лет прошло, ни Иван, ни Андрей не виноваты в судьбе тверских князей, но – семя Калитино!.. Как проклятие, и это им навсегда? Они и дяди-то Юрия, с которого всё началось, никогда не видели, и из тверских только Константина Михайловича знали, но если случится это, то о ком, повинном в этом, напишут неподкупные монахи в летописных Сводах, как записали о дяде Юрии?..
Где впадает в Волгу речка Уса, стоял ещё один ордынский пост. Пройти мимо не удалось. Из юрты вышел нукер, вскинул боевой лук. Стрела со свистом пролетела над водой расстояние до головной лодии, воткнулась в нарощенный борт. Пронаблюдав, как с лёгким звоном дрожит неглубоко вошедшая в дерево стрела, Семён произнёс:
– Татарская... Железная... Надо вернуть. Суши весла!
Приостановили движение все лодии, на радость изрядно уж истомлённых гребцов пошли дальше по течению плавом, а та, на которой находились княжичи, повернула берегу.
Татарский пост оказался невелик – всего три юрты стояли под прикрытием высоченной горы, и было стражникам, видно, скучно тут, на пустынном берегу. Гостям обрадовались, попросили прежде всего «русского кумыса». Бочонок доброго мёда, который вёсельники выгрузили по слову Семёна, так их обрадовал, что они даже от серебра отказались, правда, попросили вместо него етмек. Семён велел дать им несколько круглых ржаных хлебов:
– Ешьте етмек, вы ведь рожь не растите. А вот челны-то вы тоже, что ли, не строите? Не умеете, нетто? Только стрелы пускаете?
Татары необидчиво признались:
– Ни хлеба сеять не умеем, ни челны строить. Мы воины, а не плотники.
Оттолкнули лодию от берега и принялись за бочонок.
– Открыть-то сумеете? – пошутил Семён, но татары ответили с достоинством:
– Суме-е-ем!
Через три дня встретили ещё один ордынский пост. На высоком берегу располагался целый город с крепостными стенами, с высокой мечетью и даже с православной церковью. Увидев знакомый до боли шеломчик, увенчанный крестом, все дружно начали креститься, все вспомнили родной дом, и у всех снова сжались тревогой сердца: доведётся ли вернуться?
Ордынская стража пересекла в большом ушкуе ход каравана и причалилась борт о борт с головной лодией. Семён через толмача объяснил, откуда, куда и зачем движется караван. Не поскупился на серебряные дирхемы, а Алексей Босоволоков по его слову перекатил беременную бочку пива. Спросил, указывая на украшенный изображением медведя нос ушкуя:
– У вас, знать, добрые мастера есть?
– Есть, уруситы из Новгорода. Вон и воду вёслами мешают тоже урусы, рабы.
– Для них, для рабов, выходит, церковь-то?
– Для них. И для мастеровитых уруситов, для купцов тоже. Вон, смотрите, и поп ваш вышел с крестом на берег. Причаливайте, в баню нашу и в вашу церковь сходите.
Семён прикинул, что за остановку придётся дорого заплатить. Велел Босоволокову перекинуть стражникам по две лисьих шкуры и отказался:
– Торопимся мы на царский суд, хан Узбек гонца прислал.
Татары не настаивали, но и отходить не торопились. Семён ещё раз раскошелился – сыпанул всем троим без счету по горстке медных денег. Самый старший татарин потёр пальцами дирхем, даже, кажется, лизнул его – не подложный ли? Затем выхватил свою однолезную кривую саблю, махнул ею, указывая путь, и с лязгом бросил обратно в ножны.
Оттолкнули руками и вёслами ушкуй, вышли на стрежень.
– Всё! – облегчённо вздохнул Семён. – Проскочили Укек, больше не будет на пути нашем татарских ушкуйников[58]58
...больше не будет татарских ушкуйников... – Первоначально ушкуйниками (от древнерусского «ушкуй» – судно с вёслами) называли в Новгородской земле членов вооружённых дружин, которых набирали бояре для захвата колоний на севере и для торгово-разбойничьих экспедиций на Волгу. Затем этим словом стали обозначать разбойников вообще, речных пиратов.
[Закрыть], только уж в самом Сарае. Через седмицу прибудем туда.
Слышавшие его слова княжичи, бояре и слуги задумчиво молчали, об одном думали: хорошо, конечно, что больше не платить поборов алчным стражникам, но через седмицу кабы уж всего не лишиться, вплоть до головы. Уж лучше бы подольше плыть...
Но скоро, однако, все мечтать стали о том, чтобы побыстрее закончить плавание. Ведь говорится же бывалыми людьми: «Не загадывай в год, а загадывай в рот».
Поначалу, поймав попутный ветер, пошли очень свежо, во весь парус. И Волга тут была прямой, с плоскими, словно по плотницкому правилу сглаженными берегами – ни холмика, ни деревца. Учёный поп Акинф сказал, что теперь река называется Итиль, по-татарски, русская Волга кончилась. Вот те на!..
Дошли до первого поворота, и захлопотали, заполоскались паруса – ветер подул сбоку. А скоро Волга и вовсе изогнулась так, что воздушный поток стал супротивным. Осначие и парусники на всех судах забегали, засуетились, послышались громкие крики:
– Отдай отпускную!
– Становую ослабь!
– Дрок, подъёмну сверни!
Не все, однако, успели вовремя убрать паруса. Осначий на второй лодии лишь отопил рею, запутавшись становыми верёвками за нижний её конец, ветер надул скособочившийся парус и поволок лодию боком встречь течению. Следом шедшие суда не успели отвернуться, гребцы поторопились убрать весла, чтобы не поломало их, и все одиннадцать лодий, потеряв управление, сбились в кучу. Заметив это, кормчий первого насада, в котором были княжичи, поспешил на выручку, развернулся против течения.
Внезапный сильный порыв ветра был предвестником дождя. Надвинулась туча, солнце поблекло, белёсо проглядывало сквозь наволочь, а как хлынул ливень, померкло вовсе.
Исчезли из виду берега, не разобраться было, куда волочёт лодию ветер, – и на мель может посадить, и о кручу грохнуть. Оставалось одно: изо всей мочи удерживать суда на месте носом на волну.
Продержались, не понеся урона! После двух страшных раскатов грома ливень кончился, но ветер не стихал, по-прежнему был сильнее течения, гнал суда вспять.
Феофан Бяконтов, который уж не один раз ходил по волжскому пути в Сарай, вспомнил:
– За Ахматовским островом река повернёт в десную сторону, и ветер станет нам попутным. Через двадцать вёрст, правда, после Золотого острова, снова будет загиб против ветра. Но к той поре ветер, Бог даст, заляжет.
Всем гребцам дали по чарке крепкого мёда, чтобы налегли они на весла, дотянули до еле угадывавшегося вдали острова. Но оказалось это делом более сложным, чем думалось.
В течение трёх суток было одно и то же: ветер спадал к вечеру, почти перед самым закатом, а рано утром, чуть свет, задувал с прежней силой, так что шли насмарку почти все усилия, приложенные накануне при безветрии.
Гребцы обессилели, многие стёрли в кровь ладони. Все пали духом.
А тут прибавилось ещё одно огорчение: кончались запасы еды, повара кухарили брашно самое непритязательное – каши да жидкие похлёбки.
В носовом нутре судна под навесом было две каморы, одну из которых, с лавками для спанья, занимали княжичи Иван и Андрей. Как и все путешественники каравана, были они последние дни в раздражении и досаде, время проводили больше в угрюмом молчании.
Иван учился играть на волынке. Чиж показал ему, как дуть через трубку в бурдюк из снятого дудкой козлиного меха, одновременно нажимая пальцами внизу игральные трубки. Звук-то Иван создавал громкий, но на музыку, какую Чиж и Щегол умели извлекать из волынки, это не было похоже. Андрей злился:
– Ты волынишь, будто собака воет.
Иван не внял насмешке.
– Перестань, а то я буду из лука стрелять!
Он придумал себе стрельбище: открывал дверку каморки, а на корме ставил широкую Доску, в которую и пускал стрелы, развивая меткость и проверяй, гоже ли сделал оперения. Вот и сейчас начал свою стрельбу.
Иван терпеливо наблюдал, потом сказал:
– Если не прекратишь, буду музыку на волынке играть. – И продолжал увлечённо сжимать под левой мышкой мехи, а пальцами правой старался получить знакомую наголосицу.
Андрей недовольно косился, искал, как бы ещё уязвить брата:
– Знаю, зачем мучишься.
– Зачем?
– Научишься на волынке играть, на любой татарке женишься.
– Сам женись!
– Не-е, с моей ли рожей в собор к обедне!.. Это ты у нас один красно глядишь.
Иван прервал игру, посмотрел на брата раздумчиво:
– А я на тебя Узбека наведу.
– И что будет?
– Что будет, что будет? Он тебе сикалку откусит.
Андрей не нашёлся с возражением, сидел потупившись.
Иван снова надул в бурдюк воздуха, но звуков извлечь не успел: брат бросился к нему и ткнул железным наконечником стрелы в накачанный мех. Тот зашипел и сморщился. Иван ошалело смотрел на брата, не в силах поверить в произошедшее. Потом соскочил с лавки, схватил колчан Андрея и начал яростно ломать через колено его стрелы:
– Вот тебе кленовые! Вот тебе точёные! Вот тебе перёные!
Теперь Андрей остолбенел. Ещё не все стрелы привёл в негодность Иван, когда брат рысью накинулся на него. Они вывалились на обрешеченную палубу, каждый старался взять верх, упираясь руками и ногами. Силы, можно сказать, были равны, дрались ожесточённо, до крови, пачкая друг другу белые рубахи.
– А вот я сейчас плетью вас обоих, щенки бешеные! – Семён стоял над ними, спокойный и страшный.
Оба вскочили.
– Опять ты с плетью? Ну, попробуй! – Окровавленное лицо Иванчика дёргалось.
– А чего он глупости глаголит? – перебил Андрейка. – Говорит, мне Узбек сикалку откусит.
– Чай, не голову, – сказал Семён, пряча смех в бороде. – Последний раз говорю вам: если ещё раз застану, взгрею до рубцов. Я не батюшка, не пожалею.
Дядьки отмыли драчунов и переодели в чистое; идите, сказали, мол, князь Семён суд будет править промеж вас.
Заходящее солнце слепило глаза. Было жарко. Слабый боковик – люльник – покачивал судно, убаюкивал. «И почему мы подрались? – думал Иванчик, щурясь на закат. – Родные братья, а мира нет».
Семён вышел в новой льняной рубахе с полосатым поясом из шелка жёлтого, лазоревого да белого, сказал мирно:
– Славный покачень, братцы, а?
Андрей с мокрыми волосами, расчёсанными на прямой ряд, сидел молча.
– Солнце бьёт, смотреть не даёт, – продолжал Семён как ни в чём не бывало.
– Он мне стрелы все переломал, – подал Андрей свою жалобу.
– Вот что, князи, вы друг друга загрызёте, до Сарая не доехавши. А посмотрите, все бояре и слуги в ненадёванное обрядились... Однако не перед праздником.
– Перед смертью, что ли? – догадался Иванчик, холодея.
– На всякий случай, – успокоил Семён. – Завтра прибываем.
Вражду как рукой сняло. Братья поспешно пересели поближе к старшему. Тот приобнял их за плечи – ладони жёсткие, не то что у батюшки.
– Ну, сказывайте, чего не поделили?
– Он думает, если старше на один год, так я должен перед ним на задних лапах стоять! – шмыгнул носом Андрей.
– Та-а-ак... – протянул с сомнением Семён. – Ещё что?
– Он мне на волынке не даёт играть, – пожаловался Иванчик, – всю дорогу твердит: кто сильнее, за тем и правда.
– Значит, вы за правду друг дружке носы квасили? Вот так и князья русские – каждый себя правым считает.
– А ты их плетью, как нас хотел, да? Когда великим князем станешь. Они, может, плеть лучше понимают? – предположил Андрейка.
Семён оскалился от досады и вдруг длинно усмехнулся. Увёл один угол рта до самого уха. Что-то незнакомое, пугающее проступило в лице брата.
Наутро, не по обыкновению, ветра не было, и караван пошёл на вёслах очень быстро. Парусники в это время в железных напёрстках шили и латали огромными иглами парусину, исхлёстанную бурей, изорванную ветрами, и посвистывали – попутничек призывали. Княжичи не верили, что в затишь можно ветер насвистать, но к вечеру он всё-таки объявился: вступил сначала робко, будто крадучись, потом всё свежее и свежее.
– Смотри, княжич, – сказал Ивану поп Акинф, – где тень от тучки, там и рябь, значит, там ветерок погуливает, туда и надо править, ветерок ловить.
– Всё-то ты знаешь, поп, – с неудовольствием сказал Семён. Он с утра был не в духе.
– Не все, князь, – возразил Акинф. – Но я любознателен.
После полудня раздуло. Гребцы, обрадованные хоть кратким избавлением от опостылевших весельных хваток, проворно взялись за дело. Кто разворачивал грязные заштопанные холстины, кто подвязывал их к рейнам – поперечным сосновым брёвнам, кто вздымал их становыми верёвками, кто крепил углы, а осначие покрикивали:
– Рейны подымай живей!
– Тяни становую!
– Пошли, пошли, во имя Божие!
Ветерок сначала пошевеливал паруса, словно пробовал, верно ли их поставили, потом хлопнул ими раз, второй раз, стал расправлять полотнища, наполнять их пуза силой.
Пошли, обгоняя течение, которое здесь, где сужались берега, было особенно сильно. Вода лизала борт, иногда брызги перелетали на палубу, порождая на солнце несметное число крохотных радуг.
По-прежнему скудно было с харчами: каши, редька, солёные огурцы да зелёный горошек. Берега пустынны, не у кого обменять деньги на провизию. Попытались и эту беду поправить – рыбалкой.
Как только зашли в Ахтубинский рукав, на котором и стоит город Сарай-Берке, на уду стало много попадаться хорошей рыбы – лещей, судаков, сазанов. А боярину Алексею Босоволокову повезло зацепить огромную белугу. Вытаскивали её на борт баграми, хватая железными крюками одновременно за большой рот и белое брюхо. Рыбина оказалась столь велика, что ухи из неё хватило на весь караван, да ещё и засолили бочонок мяса и ведро икры.
Столица Золотой Орды объявилась вдруг и во всей красе: миновали густую и высокую гриву ветлового прибрежного леса, и показались иглы минаретов, голубые и жёлтые каменные дома, высокие тополя.
Караван стал забирать влево. Захлопали паруса, пронзительнее заплакали на ветру чайки.
Чем ближе подходили к пристанищу, тем тревожнее становилось на душе.
Можно уже было рассмотреть двугорбого верблуда, расслышать, как орёт ишак и блеют овцы.
Феофан Бяконтов отмашкой показывал кормчим, что надо пройти в дальний конец бухты, где наше, московское подворье с причалом.
Верно: знакомые бояре с осёдланными конями, епископ сарайской православной епархии Афанасий с клиром.
Свои!..
Иван опустился в исподнее нутро лодии. Голуби в просторной клетке ворковали, вздували зобы пузырями, шумно били крыльями. Княжич выбрал самого беспокойного, кинул его вверх, в небо, подумал: «Не на погибель ли тоже отправляю?»
