Текст книги "Форт (ЛП)"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА ВТОРАЯ

Полковник Пол Ревир стоял посреди двора Бостонского арсенала, широко расставив ноги. На нем был светло-голубой мундир с коричневыми обшлагами, белые бриджи из оленьей кожи и сапоги до колен. На толстом коричневом ремне висела морская абордажная сабля. Широкополая фетровая шляпа затеняла его широкое, упрямое, изрезанное морщинами раздумий лицо.

– Ты успеваешь записывать, парень? – грубо спросил он.

– Да, сэр, – ответил мальчик. Ему было двенадцать, и он был сыном Джосайи Флинта, который управлял арсеналом из своего кресла с высокой спинкой и мягкими подушками. Кресло выволокли из конторы и поставили рядом со столом на козлах, где мальчик и составлял список. Флинт любил сидеть во дворе, когда позволяла погода, чтобы присматривать за всем, что творилось в его владениях.

– Цепи, – диктовал Ревир, – банники, щупы для проверки стволов и съемники к ним[12]12
  Специфические инструменты для инспекции орудийных стволов, которые использовались артиллеристами, чтобы убедиться, что пушка не разорвется при выстреле.
  Артиллерийский щуп или трещотка (searcher) – длинный деревянный шест, на конце которого крепилась металлическая головка с несколькими острыми, пружинящими стальными крючками, направленными в стороны и назад. Инструмент вводили в ствол пушки и тянули обратно. Если внутри ствола была скрытая трещина, каверна или раковина (дефект литья), стальной крючок со звоном цеплялся за этот дефект. Если щуп намертво цеплялся своим крючком за глубокую каверну внутри ствола, его невозможно было просто вытащить, поскольку крючки крепко впивались в металл. Чтобы высвободить щуп использовался специальный съемник (reliever). Инструмент представлял собой полое металлическое кольцо (или цилиндр) на длинной рукоятке. Его надевали на древко застрявшего щупа и толкали вглубь ствола. Кольцо доходило до крючков, сжимало их вместе, и тогда оба инструмента можно было безопасно извлечь.


[Закрыть]. Я не слишком быстро?

– Съемники, – пробормотал мальчик, макая перо в чернильницу.

– Ну и жара сегодня, – проворчал Джосайя Флинт из глубин своего кресла.

– Лето же, – отозвался Ревир, – должно быть жарко. Прибойники, парень, и пыжовники. Гвозди, дульные пробки, пальники, запальные крышки[13]13
  Речь идет об артиллерийских принадлежностях (инструментах расчета) для дульнозарядных пушек эпохи Революционных и Наполеоновских войн.
  Прибойник (rammer) – деревянный шест с плоским деревянным цилиндром на конце. Используется для того, чтобы с усилием протолкнуть (прибить) пороховой картуз, пыж и чугунное ядро до самого дна ствола (к казеннику).
  Пыжовник (wad hook) – деревянный шест, на конце которого закреплен двойной стальной штопор (похож на переплетенные рога). Используется для извлечения из ствола не до конца сгоревших остатков порохового мешка (картуза) или тлеющих кусков ткани (пыжей). Если их не вытащить, новый пороховой заряд, засунутый в пушку, мог взорваться прямо в руках заряжающего.
  Гвозди для заклёпывания (spikes) – использовались в ситуации, когда пушку приходилось бросать, или наоборот, когда солдаты захватывали вражескую пушку, которую не могли утащить с собой. Гвоздь вбивался молотком прямо в запальное отверстие (vent) и обламывали его. В запальное отверстие при этом нельзя было вставить запал и, соответственно, поджечь заряд. Поэтому «заклепанные» пушки не могли стрелять.
  Дульная пробка (tompion) – деревянная затычка, которая плотно вставлялась в дуло пушки, когда из неё не стреляли. Защищала ствол от дождя, снега, морских брызг, пыли и птиц.
  Пальник (instock) – деревянное древко около метра длиной, на конце которого было железное разветвление (как вилка или клещи). В эти зажимы вставлялся тлеющий фитиль (slow match). Пальником артиллерист поджигал порох в запальном отверстии. Длинная палка позволяла канониру стоять сбоку от пушки, чтобы его не отбросило страшной отдачей и не обожгло вырывающимся из запала пламенем.
  Запальная крышка (vent-cover) – представляла собой кусок толстой кожи (часто подбитый свинцом для тяжести), с кожаным ремешком и пряжкой. Крышка пристегивалась ремнем поверх казенника пушки, чтобы закрыть крошечное запальное отверстие (vent). Она не давала дождю и росе намочить запальный порох перед боем.


[Закрыть]. Что я забыл, мистер Флинт?

– Протравники[14]14
  Протравник (priming wire) – длинный, жесткий металлический стержень (обычно из латуни или меди), заостренный на одном конце, с кольцом-рукояткой на другом. В дульнозарядных пушках использовался для прокалывания картуза с пороховым зарядом через запальное отверстие, а также для прочистки этого отверстия от нагара.


[Закрыть], полковник.

– Пиши протравники, парень.

– Протравники, – повторил мальчик, заканчивая список.

– И еще что-то вертится на уме, – нахмурившись, сказал Флинт, но, подумав мгновение, покачал головой. – А может, и ничего.

– Поройся-ка в отцовских запасах, парень, – сказал Ревир, – и сложи все это в кучи. Нам нужно знать, сколько чего есть. Запиши количество и доложи мне. Ступай.

– И ведра, – торопливо добавил Джосайя Флинт.

– Точно, ведра! – крикнул Ревир вслед мальчику. – Да только не дырявые!

Он сел на освободившийся стул и стал смотреть, как Джосайя Флинт впивается зубами в куриную ножку. Флинт был человеком огромных размеров, его живот вываливался из-за ремня, и, казалось, он вознамерился стать еще толще, потому что всякий раз, как Ревир наведывался в арсенал, он заставал своего друга за едой. Перед ним стояла тарелка с кукурузным хлебом, редиской и курицей, на которую он неопределенно махнул рукой, словно приглашая полковника Ревира разделить с ним трапезу.

– Вы еще не получили приказы, полковник? – спросил Флинт. Пуля раздробила ему нос при Саратоге за несколько минут до того, как пушечное ядро оторвало ему правую ногу. Дышать носом он больше не мог, и потому воздух ему приходилось втягивать ртом, одновременно с пережевыванием пищи. Из-за этого его слова постоянно прерывались сопением. – Вы давно уже должны были их получить, полковник.

– Они и сами не знают, что им делать. То ли мочиться, то ли блевать, мистер Флинт, – сказал Ревир, – но я не могу ждать, пока они что-то решат. Пушки должны быть готовы!

– Никто лучше вас с этим не справится, полковник, – сказал Джосайя Флинт, выковыривая застрявший в зубах кусочек редиски.

– Но я ведь не учился в Гарварде, верно? – с натужным смехом спросил Ревир. – Если бы я говорил по-латыни, мистер Флинт, я бы уже генералом был.

– Hic, haec, hoc[15]15
  Дословный перевод с латыни: «Этот, эта, это». С точки зрения грамматики, это именительный падеж единственного числа латинского указательного местоимения (по родам). Таблица склонения местоимения «hic, haec, hoc» было самым первым, что заставляли зазубривать наизусть мальчиков в привилегированных школах (например, в Итоне, Харроу или просто с домашним учителем), когда они начинали изучать латынь. Классическое образование являлось символом принадлежности к классу джентльменов. Если персонаж может процитировать «hic, haec, hoc», значит, его родители могли позволить себе отправить его в хорошую школу. Офицер аристократического происхождения мог использовать эту фразу, чтобы подчеркнуть свою образованность перед людьми более низкого происхождения.


[Закрыть], – пробубнил Флинт с набитым хлебом ртом.

– Полагаю, что так, – сказал Ревир. Он вытащил из кармана сложенную газету «Бостон Интеллидженсер» и разложил ее на столе, затем достал очки для чтения. Он не любил их носить, подозревая, что они придают ему невоенный вид, но без них он не мог прочесть заметку о вторжении британцев в восточный Массачусетс. – Кто бы мог подумать, – сказал он, – что эти проклятые красномундирники вернутся в Новую Англию!

– Это ненадолго, полковник.

– Надеюсь, – сказал Ревир. Правительство Массачусетса, узнав, что британцы высадились в Маджабигвадусе, решило отправить экспедицию на реку Пенобскот, для чего собирался флот, рассылались приказы ополчению и назначались офицеры. – Так-так, – проговорил Ревир, вглядываясь в газету. – Кажется, теперь и испанцы объявили войну британцам!

– И Испания, и Франция, – сказал Флинт. – Теперь красномундирники долго не протянут.

– Будем молиться, чтобы они продержались достаточно долго и дали нам шанс сразиться с ними при Мадже… – Ревир запнулся. – Маджабигвадусе, – поправился он. – Интересно, что означает это название?

– Какой-нибудь индейский бред, – сказал Флинт. – Вероятно, «Место, Где Ондатра Обоссала Себе Лапы».

– Вероятно, – рассеянно ответил Ревир. Он снял очки и уставился на козлы для подъема орудий, ждавшие своего часа, чтобы снять пушечный ствол с прогнившего от сырости лафета. – Вам уже присылали заявку на пушки, мистер Флинт?

– Только на пятьсот мушкетов, полковник, для сдачи в аренду ополченцам по доллару за штуку.

– В аренду!

– В аренду, – подтвердил Флинт.

– Если оружием будут убивать британцев, – сказал Ревир, – то его поставки не должны зависеть от денег.

– Всё всегда зависит от денег, – сказал Флинт. – Во дворе у Эпплби лежат шесть новых британских девятифунтовок, но нам их не видать. Их продадут с молотка.

– Совет должен их выкупить, – сказал Ревир.

– У Совета нет денег, – сказал Флинт, обгладывая косточку. – Не хватает звонкой монеты, чтобы платить жалованье, нанимать приватиров, закупать припасы да еще и пушки покупать. Придется вам обходиться теми орудиями, что у нас уже есть.

– Придётся, – неохотно процедил Ревир.

– И я надеюсь, у Совета хватит ума назначить вас командовать этими пушками, полковник!

На это Ревир ничего не ответил, лишь уставился на подъемные козлы. У него была обаятельная улыбка, согревавшая сердца, но сейчас он не улыбался. Он кипел.

Он кипел от ярости, потому что Совет уже назначил командиров экспедиции, которая должна была выбить британцев из Маджабигвадуса, но до сих пор никто не был назначен командовать артиллерией, а Ревир знал, что без пушек там не обойтись. Он также знал, что он является лучшим кандидатом на эту должность, ведь именно он, в конце концов, командует артиллерийским полком штата Массачусетс. Однако Совет до сих пор демонстративно воздерживался от отправки ему каких-либо приказов.

– Они назначат вас, полковник, – преданно сказал Флинт. – Они обязаны!

– Не бывать этому, если майор Тодд добьется своего, – горько бросил Ревир.

– Полагаю, он учился в Гарварде, – сказал Флинт. – Hic, haec, hoc.

– В Гарварде или в Йеле, скорее всего, – согласился Ревир. – И он хотел управлять артиллерийским полком, как бухгалтерской конторой! Списки да предписания! Я ему говорил, что сперва надо выучить канониров, потом изгнать британцев, а уж после этого можно заняться составлением списков, сколько душе угодно. Но он же не слушал. Вечно твердил, что у меня нет порядка, но я-то знаю свои пушки, мистер Флинт, я знаю свои пушки. В артиллерийском деле есть мастерство, искусство, и не у каждого есть к этому чутье. Этому по книжкам не научишься, не в артиллерии. Это искусство.

– Сущая правда, – прохрипел Флинт с набитым ртом.

– Но я подготовлю им пушки, – сказал Ревир, – чтобы у того, кто будет ими командовать, все было как надо. Списков, может, им и не хватит, мистер Флинт, – он усмехнулся, – но пушки у них будут что надо, в полной готовности. Восемнадцатифунтовые и поболее! Убийцы ублюдков в красных мундирах! Орудия, чтобы кромсать англичан на куски, вот что у них будет. Уж я об этом позабочусь.

Флинт прервался, чтобы рыгнуть, и нахмурился.

– А вы уверены, что хотите отправиться в эту Маджу, как ее там?

– Конечно, уверен!

Флинт похлопал себя по животу, затем засунул в рот две редиски.

– Эта экспедиция не будет легкой прогулкой, полковник.

– Что вы имеете в виду, Джосайя?

– Там, на востоке? – спросил Флинт. – Кроме москитов, дождя да ночевок под деревом, вы там ничего не найдете. – Он боялся, что его другу не дадут командовать артиллерией экспедиции, и таким неуклюжим способом пытался его утешить. – Да и вы уже не так молоды, как прежде, полковник!

– Сорок пять – это еще далеко не старость! – возразил Ревир.

– Достаточно, чтобы набраться уже ума, – сказал Флинт, – и ценить настоящую постель, да еще и с бабой под боком.

– Настоящая постель, мистер Флинт, – это место рядом с моими пушками. Рядом с моими пушками, что нацелены на англичан! Это все, о чем я прошу, – шанс послужить своей стране.

Ревир пытался попасть на войну с самого начала мятежа, но его прошения о зачислении в Континентальную армию отклонялись по причинам, о которых он мог лишь догадываться, но так и не смог узнать наверняка. Поговаривали, будто генерал Вашингтон желает видеть в своих рядах людей благородного происхождения, и этот слух лишь усиливал обиду Ревира. Ополчение Массачусетса было не столь разборчиво, однако до сих пор служба Ревира протекала без особых событий. Да, он ходил к Ньюпорту, чтобы помочь выбить оттуда британцев, но та кампания провалилась еще до того, как Ревир со своими пушками прибыл на место. И вот его поставили командовать гарнизоном батареи на Касл-Айленде, но его молитвы о том, чтобы британский флот пришел и был разбит его пушками, так и остались без ответа. Пол Ревир, ненавидевший британцев настолько сильно, что от чистой ярости порой дрожало все его тело, до сих пор так и не убил ни одного красномундирника.

– Вы обязательно услышите призыв горна, полковник, – уважительно сказал Флинт.

– Услышу, – согласился Ревир.

Часовой открыл ворота арсенала, и во двор с улицы вошел человек в выцветшем синем мундире Континентальной армии. Он был высок, хорош собой и на несколько лет моложе Ревира, который поднялся, настороженно приветствуя гостя.

– Полковник Ревир? – спросил вошедший.

– К вашим услугам, генерал.

– Я – Пелег Уодсворт.

– Я знаю, кто вы, генерал, – сказал Ревир, улыбаясь и пожимая протянутую руку. Он отметил, что Уодсворт на улыбку не ответил. – Надеюсь, вы принесли мне добрые вести от Совета, генерал?

– Я хотел бы переговорить с вами, полковник, – сказал Уодсворт. – Пару слов. – Бригадный генерал бросил взгляд на чудовищного Джосайю Флинта, развалившегося в своем мягком кресле. – Наедине, – угрюмо добавил он.

Так что призыву горна пришлось подождать.

* * *

Капитан Генри Моуэт стоял на берегу Маджабигвадуса. Это был коренастый мужчина с багровым лицом, которое сейчас закрыла тень от его двуугольной шляпы. Его флотский мундир был темно-синим, со светло-голубыми обшлагами, весь в белых разводах от морской соли. Капитану было за сорок, он был моряком до мозга костей и стоял, широко расставив ноги, словно удерживая равновесие на шканцах. Его темные волосы были напудрены, и тонкая струйка пудры осыпалась на спину мундира. Он свирепо смотрел на баркасы, пришвартованные у борта его корабля, «Олбани».

– Какого дьявола они там так долго возятся? – прорычал он.

Его спутник, доктор Джон Калф, понятия не имел, что вызвало задержку на борту «Олбани», и потому ничего не ответил.

– Вы не получали никаких сведений из Бостона? – спросил он вместо этого Моуэта.

– Нам не нужны сведения, – отрезал Моуэт. Он был старшим морским офицером в Маджабигвадусе и, как и бригадный генерал Маклин, шотландцем, но если генерал был мягок и говорил вкрадчиво, то Моуэт славился своей прямотой. Он теребил рукоять своей шпаги. – Ублюдки явятся за нами, доктор, помяните мое слово, ублюдки обязательно явятся. Слетятся сюда, как мухи на дерьмо, доктор.

Калф подумал, что сравнение британского присутствия в Маджабигвадусе с дерьмом было не слишком удачным, но комментировать это не стал.

– Думаете их будет много? – спросил он.

– Может, они и проклятые мятежники, но они не совсем уж конченые дураки. Конечно, они заявятся сюда в большом количестве. – Моуэт все так же смотрел на стоявший на якоре корабль, затем сложил руки рупором. – Мистер Фарраби, – взревел он через воду, – что, черт побери, там у вас происходит?

– Заводим новый строп, сэр! – донесся ответ.

– Сколько пушек вы отправите на берег? – поинтересовался доктор.

– Столько, сколько прикажет Маклин, – сказал Моуэт.

Три его боевых шлюпа стояли на якорях, растянувшись линией поперек входа в гавань, их правые борта были обращены ко входу, чтобы встретить огнём пушек любой мятежный корабль, который осмелится войти в гавань. Но, следовало признать, бортовые залпы у них были хилые. Шлюп «Норт», стоявший ближе всего к берегу Маджабигвадуса, нес двадцать орудий, по десять с каждого борта, в то время как «Олбани», в центре, и «Наутилус» имели по девять пушек в бортовом залпе. Таким образом, вражеский корабль встретили бы всего двадцать восемь орудий, ни одно из которых не стреляло ядром тяжелее девяти фунтов. Однако, последние сведения, полученные Моуэтом из Бостона, гласили, что у мятежников в гавани находится фрегат с тридцатью двумя орудиями, большинство из которых куда крупнее его маленьких пушек. Кроме того, мятежному фрегату «Уоррен» будут помогать приватиры из Массачусетса, большинство из которых были вооружены не хуже его собственных боевых шлюпов.

– Предстоит драка, – кисло сказал он. – Славная драка.

Люди мистера Фарраби справились наконец с заведением нового стропа потому как с палубы «Олбани» подняли девятифунтовый пушечный ствол и осторожно опустили в один из ожидавших баркасов. Более тонны металла висело на ноке рея, прямо над головами моряков с косичками, ждавших в лодке внизу. Моуэт свозил на берег орудия левого борта, чтобы они могли защищать форт, который Маклин строил на гребне Маджабигвадуса.

– Если вы снимете все пушки с левого борта, – с недоумением спросил Калф, – то что будет, если враг пройдет мимо вас?

– Тогда, сэр, мы покойники, – коротко ответил Моуэт. Он смотрел, как баркас опасно низко осел в неспокойной воде, приняв на себя вес пушечного ствола. Лафет доставят на берег другой лодкой и, как и ствол, втащат наверх, к месту строительства форта, на одной из двух пар волов, реквизированных с фермы Хатчингсов. – Покойники! – почти весело повторил Моуэт. – Но, чтобы убить нас, доктор, они сперва должны мимо нас пройти, а я не собираюсь кого-либо пропускать.

Калф почувствовал облегчение от воинственности Моуэта. Шотландский морской капитан был хорошо известен в Массачусетсе, хотя правильнее сказать, был печально известен. Но для всех лоялистов, вроде Калфа, Моуэт был героем, внушавшим уверенность. Его захватили в плен мятежные гражданские, самопровозглашенные «Сыны свободы», когда он прогуливался по берегу в Фалмуте. Его освобождение было результатом переговоров с видными гражданами этого гордого портового города, и условием освобождения Моуэта было то, что он сдастся на следующий день, дабы законность его ареста могли установить юристы. Но вместо этого Моуэт вернулся с флотилией, которая бомбардировала город от рассвета до заката, а когда большинство домов лежало в руинах, он послал на берег десантные партии, чтобы поджечь обломки. Две трети Фалмута были уничтожены, чтобы донести до всех простое послание – с капитаном Моуэтом шутки плохи.

Калф слегка нахмурился, когда бригадный генерал Маклин и два младших офицера зашагали по каменистому пляжу к Моуэту. Калф все еще сомневался в шотландском генерале, опасаясь, что тот слишком мягок в обхождении, но у капитана Моуэта, очевидно, таких сомнений не было, потому что он широко улыбнулся, когда Маклин подошел.

– Вы ведь не пришли докучать мне, Маклин, – с притворной суровостью сказал он. – Ваши драгоценные пушки уже в пути!

– Я не сомневался вас, Моуэт, ни минуты не сомневался, – сказал Маклин. – Ни на мгновение. – Он коснулся шляпы, приветствуя доктора Калфа, затем снова повернулся к Моуэту. – Как ваши бравые молодцы сегодня утром, Моуэт?

– Трудятся, Маклин, трудятся в поте лица!

Маклин указал на двух своих спутников.

– Доктор, позвольте представить вам лейтенанта Кэмпбелла из Семьдесят четвертого, – Маклин сделал паузу, позволяя Кэмпбеллу в темном килте отвесить доктору легкий поклон, – и казначея Мура из Восемьдесят второго.

Джон Мур поклонился более изящно, Калф в ответ приподнял шляпу, и Маклин повернулся, чтобы взглянуть на три шлюпа, к бортам которых жались баркасы.

– Все ваши баркасы заняты, Моуэт?

– Заняты, и чертовски правильно делают. Праздность поощряет дьявола.

– Сущая правда, – согласился Калф.

– А я как раз надеялся передохнуть, – весело сказал Маклин.

– Вам нужна лодка? – спросил Моуэт.

– Я бы не стал отрывать ваших матросов от их обязанностей, – сказал бригадный генерал, а затем бросил взгляд мимо Моуэта туда, где молодой человек и девушка тащили тяжелую деревянную весельную лодку к набегающему приливу. – Это не тот ли молодой человек, что провел наши корабли в гавань?

Доктор Калф обернулся.

– Джеймс Флетчер, – угрюмо произнес он.

– Он лоялен? – спросил Маклин.

– Он чертовски легкомысленный дурак, – сказал Калф, а затем неохотно добавил: – но его отец был верен королю.

– Тогда, будем надеяться, каков отец, таков и сын, – сказал Маклин и повернулся к Муру. – Джон? Спроси мистера Флетчера, не может ли он уделить нам час своего времени? – Было очевидно, что Флетчер и его сестра собирались отплыть к своей рыбацкой лодке, «Фелисити», стоявшей на более глубокой воде. – Скажи ему, я желаю осмотреть Маджабигвадус с реки и заплачу за его время.

Мур отправился выполнять поручение, а Маклин смотрел, как с палубы «Олбани» поднимают еще один пушечный ствол. Лодки поменьше перевозили на берег другие припасы: патроны и солонину, бочки с ромом и пушечные ядра, пыжи и прибойники. Одним словом, весь военный скарб, который тащили или несли туда, где запланированный генералом форт являлся все еще не более чем квадратом, расчерченным на тонком дерне на вершине хребта. Джон Наттинг, американский лоялист и инженер, ездивший в Британию, чтобы убедить правительство оккупировать Маджабигвадус, как раз размечал план цитадели на расчищенной земле. Форт был задуман довольно простым. Земляные валы образуют квадрат с ромбовидными бастионами по четырем углам. Каждая из сторон этого квадрата будет длиной в двести пятьдесят шагов, а перед ними будет вырыт ров с крутыми склонами. Но даже такой простой форт требовал обустройсва помостов для стрелков и амбразур, а также каменных погребов, которые сохранили бы боеприпасы сухими, и колодца, достаточно глубокого, чтобы обеспечить обильное водоснабжение. Пока что солдаты жили в палатках, но Маклин хотел, чтобы эти уязвимые лагеря были защищены фортом. Он хотел высоких стен, толстых стен, стен, укомплектованных людьми и утыканных пушками, потому что знал, что юго-западный ветер принесет не только запах соли и моллюсков. Он принесет мятежников, целую их тучу, и вокруг всё очень быстро провоняет пороховым дымом, дерьмом и кровью.

– У дочери Фиби Перкинс прошлой ночью началась лихорадка, – грубо бросил Калф.

– Надеюсь, она выживет? – спросил Маклин.

– На все воля Божья, – ответил Калф таким тоном, будто Богу до этого нет особого дела. – Ее назвали Темперанс.

– Темперанс! Ох, бедняжка, бедняжка. Я помолюсь за неё, – сказал Маклин. «И за нас тоже помолюсь», – подумал он, но вслух не сказал.

Потому что мятежники были уже близко.

* * *

Пелег Уодсворт чувствовал себя неловко, ведя полковника Ревира в сумрачную громаду одного из арсенальных складов, где под высокими стропилами над ящиками с мушкетами, тюками сукна и штабелями окованных железом бочек ссорились воробьи. Уодсворт, конечно, был старше по званию, но он был почти на пятнадцать лет моложе полковника и чувствовал смутную неполноценность рядом с человеком столь очевидно компетентного. Ревир слыл гравером, серебряных дел мастером и литейщиком, и это было видно по его рукам. Это были сильные, в шрамах от ожогов, руки человека, который умел и создавать вещи и чинить их, руки практика. Пелег Уодсворт был учителем, и хорошим учителем, но он знал презрение родителей своих учеников, считавших, что будущее их детей не в грамматике или дробях, а в практическом владении инструментами и в работе с металлом, деревом или камнем. Уодсворт мог разбирать латынь и греческий, он был на «ты» с трудами Шекспира и Монтеня, но перед сломанным стулом чувствовал себя беспомощным. Ревир, он знал, был его полной противоположностью. Дай Ревиру сломанный стул, и он починит его на совесть, да так, что стул станет столь же крепким, прочным и надежным, как и сам мастер.

Но был ли Ревир действительно надёжен? Именно этот вопрос и привел Уодсворта в арсенал, и он жалел, что ему вообще поручили это разбирательство. В центре склада Ревир наконец остановился и повернулся к нему. Уодсворт почувствовал, что язык прилип к гортани, но тут возня за грудой сломанных мушкетов дала ему желанную передышку.

– Мы здесь не одни? – спросил он.

– Это крысы, генерал, – с усмешкой сказал Ревир. – Крысы. Уж больно они любят жир на патронах.

– Я думал, патроны хранят в Общественном погребе.

– Здесь их держат в достаточном количестве для пристрелки, генерал, и крысам они нравятся. Мы зовем их красномундирниками, потому что для нас они считай враги.

– Кошки-то с ними наверняка справятся?

– Кошки у нас есть, генерал, но битва идет жестокая. Добрые американские кошки и патриотичные терьеры против грязных британских крыс, – сказал Ревир. – Полагаю, вы желаете убедиться, что артиллерийский обоз в полном порядке, генерал?

– Уверен, что с ним всё в порядке.

– О да, на это можете положиться. На данный момент, генерал, у нас есть два восемнадцатифунтовых орудия, три девятифунтовых, одна гаубица и четыре малютки.

– Маленькие гаубицы?

– Четырехфунтовые пушки, генерал, и я, признаюсь, из них и по крысам стрелять бы не стал. Нужно что-то покрепче, вроде французских четырехфунтовок. И если у вас есть влияние, генерал, а я уверен, что есть, попросите Военный совет выделить нам еще восемнадцатифунтовых орудий.

Уодсворт кивнул.

– Обязательно об этом упомяну, – пообещал он.

– Пушки у вас есть, генерал, уверяю вас, – сказал Ревир, – со всеми принадлежностями, порохом и ядрами. Я из-за подготовки обоза последние несколько дней и на Касл-Айленде почти не бывал.

– Ах да, Касл-Айленд, – произнес Уодсворт. Он был на голову выше Ревира, что давало ему повод не встречаться с полковником взглядом, хотя и чувствовал, что Ревир пристально смотрит на него, словно вызывая на плохие новости. – Вы командуете на Касл-Айленде? – спросил Уодсворт не потому, что нуждался в подтверждении, а от отчаяния, лишь бы что-то сказать.

– Чтобы это выяснить, вам не нужно было сюда приходить, – с усмешкой ответил Ревир. – Но да, генерал, я командую артиллерийским полком Массачусетса, а поскольку большинство наших орудий установлено на острове, то командую и там тоже. А вы, генерал, будете командовать в Маджаджусе?

– В Маджаджусе? – переспросил Уодсворт и понял, что Ревир имеет в виду Маджабигвадус. – Я заместитель командующего, – продолжил он, – генерала Ловелла.

– А в Маджаджусе завелись британские крысы, – сказал Ревир.

– Насколько мы можем судить, – ответил Уодсворт, – они высадили не менее тысячи человек и располагают тремя боевыми шлюпами. Силы не сказать, чтобы огромные, но и не смехотворные.

– Смехотворные, – повторил Ревир, словно его позабавило это слово. – Но, чтобы избавить Массачусетс от этих крыс, генерал, вам понадобятся пушки.

– Несомненно.

– И вашим пушкам понадобится командир, – многозначительно добавил Ревир.

– Несомненно, – ответил Уодсворт.

Все высшие назначения в экспедиции, которую в спешке готовили для изгнания британцев из Маджабигвадуса, уже были сделаны. Соломон Ловелл будет командовать сухопутными силами, коммодор Дадли Солтонстолл с континентального фрегата «Уоррен» – флотом, а сам Уодсворт будет заместителем Ловелла. Войска, набранные из ополченцев округов Йорк, Камберленд и Линкольн, также получили своих командиров. Генерал-адъютант, генерал-квартирмейстер, главный хирург и бригадные майоры, в свою очередь, тоже уже получили свои приказы. Оставалось назначить лишь командира артиллерийского обоза[16]16
  В XVIII веке артиллерия не была органической частью пехотных полков. Она существовала как отдельная структура. Артиллерийский обоз (Artillery Train) представлял собой совокупность всего, что необходимо для того, чтобы пушки могли двигаться, стрелять и ремонтироваться в полевых условиях. Он включал как сами пушки и боеприпасы к ним, так и транспорт, мобильные кузницы, а также многочисленный персонал (не только канониры, но и огромное количество гражданских специалистов – кузнецов, плотников, возничих и т.п.). Должность командующего артиллерийским обозом (Commander of the Artillery Train), таким образом, объединяла в себе как функции боевого командира, так и крупного логистического менеджера. Одним из самых известных «командующих артиллерийским обозом» того периода считается Генри Нокс. Его легендарный переход зимой 1775–1776 годов, когда он протащил «благородный поезд артиллерии» (Noble Train of Artillery), состоявший из десятка тяжелых орудий, от захваченного форта Тикондерога до Бостона через заснеженные горы, считается шедевром логистики. Без этих пушек американцы не смогли бы выбить британцев из Бостона.


[Закрыть].

– Пушкам понадобится командующий, – надавил на Уодсворта Ревир, – а я командую артиллерийским полком.

Уодсворт посмотрел на рыжего кота, умывавшегося на бочке.

– Никто, – осторожно произнес он, – не станет отрицать, что вы – самый подходящий человек на роль того, кто мог бы командовать артиллерией в Маджабигвадусе.

– Значит, мне стоит ожидать письма от Военного совета? – спросил Ревир.

– Если я буду удовлетворен, – сказал Уодсворт, заставляя себя поднять тему, которая и привела его в арсенал.

– Удовлетворены чем, генерал? – спросил Ревир, все так же глядя Уодсворту в лицо.

Пелег Уодсворт заставил себя посмотреть в спокойные карие глаза.

– Была подана жалоба, – сказал он, – относительно заявок на пайки для Касл-Айленда. Вопрос об излишках, полковник…

– Излишки! – прервал его Ревир, не сердито, а тоном, говорившим, что это слово его забавляет. Он улыбнулся, и Уодсворт неожиданно для себя почувствовал к этому человеку симпатию. – Скажите мне, генерал, – продолжил Ревир, – сколько войск вы поведете в Маджаджус?

– Мы не можем знать наверняка, – ответил Уодсворт, – но рассчитываем взять пехоты не менее полутора тысяч человек.

– И вы заказали пайки на это количество?

– Разумеется.

– А если к исполнению долга явятся лишь четырнадцать сотен, генерал, что вы будете делать с излишками пайков?

– Все они будут учтены, – сказал Уодсворт, – разумеется.

– Это война! – энергично воскликнул Ревир. – Война и кровь, огонь и железо, смерть и разрушения, а на войне за все не отчитаешься! Я составлю вам сколько угодно отчетов, когда война закончится.

Уодсворт нахмурился. На войне, разумеется, всякое случается, вот только гарнизон Касл-Айленда, как и сам полковник Ревир, еще не сделал ни одного выстрела по врагу.

– Утверждается, полковник, – твердо сказал Уодсворт, – что ваш гарнизон состоял из фиксированного числа людей, однако в заявки на пайки систематически включались тридцать несуществующих канониров.

Ревир снисходительно улыбнулся, словно уже слышал все это раньше.

– Систематически, – с насмешкой повторил он. – Систематически, говорите? Длинными словами врага не убьешь, генерал.

– Еще одно длинное слово, – сказал Уодсворт, – это казнокрадство.

Теперь обвинение было высказано вслух. Слово повисло в пыльном воздухе. Утверждалось, что Ревир заказывал лишние пайки, которые затем продавал для личной выгоды, хотя Уодсворт и не произнес это обвинение целиком. В этом не было нужды. Полковник Ревир посмотрел в лицо Уодсворту и печально покачал головой. Он повернулся и медленно подошел к девятифунтовой пушке, стоявшей в глубине склада. Орудие было захвачено при Саратоге, и теперь Ревир провел по его длинному стволу умелой, широкой ладонью.

– Годами, генерал, – тихо заговорил он, – я преследовал и продвигал дело свободы. – Он смотрел на королевский вензель на казенной части орудия. – Когда вы, генерал, учились по книжкам, я мчался в Филадельфию и Нью-Йорк, чтобы нести идею свободы. Я шёл на сознательный риск быть схваченным и оказаться в тюрьме ради нашего общего дела свободы. Я сбрасывал тюки с чаем в Бостонскую гавань и скакал во весь опор, чтобы предупредить Лексингтон о том, что британцы начали войну. Тогда мы и встретились впервые, генерал. В Лексингтоне.

– Я помню это, – начал Уодсворт.

– И я рисковал благополучием моей дорогой жены, – горячо прервал его Ревир, – и будущим своих детей, служа делу, которому я безгранично предан, генерал. – Он обернулся и посмотрел на Уодсворта, стоявшего в столпе солнечного света, падавшего из широкой распахнутой двери. – Я с самого начала был патриотом, генерал, и я реальными делами доказал свой патриотизм.

– Никто и не предполагает…

– Нет, предполагают, генерал! – с внезапной страстью воскликнул Ревир. – Они предполагают, что я нечестный человек! Что я стану воровать у дела, которому посвятил всю свою жизнь! Это майор Тодд обвинил меня, не так ли?

– Я не вправе разглашать…

– Вам и не нужно, – язвительно бросил Ревир. – Это совершенно точно майор Тодд. Я ему не нравлюсь, генерал, и я сожалею об этом, как и о том, что майор ни черта не смыслит в том, о чем говорит! Мне сообщили, генерал, что тридцать человек из ополчения округа Барнстабл направлены ко мне для обучения артиллерийскому делу, и я соответственно заказал на них пайки. А потом майор Феллоуз по своим причинам, генерал, по своим веским причинам, задержал этих людей, и я все это объяснил, но майор Тодд не из тех, кто прислушивается к голосу разума, генерал.

– Майор Тодд – человек усердный, – сурово сказал Уодсворт, – и я не утверждаю, что это он выдвинул жалобу, а лишь то, что он в высшей степени рачительный и достойный офицер.

– Выпускник Гарварда, я полагаю? – резко спросил Ревир.

Уодсворт нахмурился.

– Не думаю, что это имеет отношение к делу, полковник.

– Уверен, что не думаете, но майор Тодд все равно неверно понял ситуацию, генерал, – сказал Ревир. Он сделал паузу, и на миг показалось, что его негодование вот-вот разразится с яростью грома, но вместо этого он улыбнулся. – Это не казнокрадство, генерал, – сказал он, – и я не сомневаюсь, что проявил небрежность, не проверив книги, но ошибки случаются. Я сосредоточился на том, чтобы сделать нашу артиллерию боеспособной, генерал, боеспособной! – Он подошел к Уодсворту, понизив голос. – Все, о чем я когда-либо просил, генерал, – это шанс сражаться за свою страну. Сражаться за дело, которое я люблю. Сражаться за будущее моих дорогих детей. У вас есть дети, генерал?

– Есть.

– И у меня. Милые создания. И вы думаете, я бы рискнул именем своей семьи, их репутацией и делом, которому я предан, ради тридцати буханок хлеба? Или ради тридцати сребреников?

Еще будучи школьным учителем, Уодсворт научился судить о своих учениках по их поведению. Мальчики, как он обнаружил, редко смотрели в глаза начальству, когда лгали. Девочек было куда труднее раскусить, но мальчики, когда врали, почти всегда выглядели неуверенно. Их взгляд блуждал. Но взгляд Ревира был тверд, лицо серьезно, и Уодсворт почувствовал огромное облегчение. Он сунул руку под мундир и достал сложенную и запечатанную бумагу.

– Я надеялся, что вы убедите меня, полковник, ей-богу, надеялся. И вы это сделали. – Он улыбнулся и протянул бумагу Ревиру.

Глаза Ревира заблестели, когда он взял предписание. Он сломал печать и развернул бумагу. Это было письмо, написанное Джоном Эвери, заместителем секретаря Государственного совета, и подписанное генералом Соломоном Ловеллом. Письмо назначало полковника Пола Ревира командиром артиллерийского обоза, который должен был сопровождать экспедицию в Маджабигвадус, где ему приказывалось сделать все, что в его силах, чтобы «пленить, убить или уничтожить все силы неприятеля». Ревир перечитал предписание, затем утер щеку.

– Генерал, – сказал он, и голос его дрогнул, – это все, чего я желал.

– Я рад, полковник, – тепло ответил Уодсворт. – Вы получите приказы позже сегодня, но я могу сообщить вам их суть уже сейчас. Ваши пушки следует доставить на Длинную пристань для погрузки, и вы должны взять из общественного погреба столько пороха, сколько вам потребуется.