Текст книги "Форт (ЛП)"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

– Мне очень жаль, генерал Уодсворт, – сказал он, – но лейтенант Деннис скончался сегодня утром. Можете быть уверены, он получил лучшее лечение, какое мы только могли предложить, но, увы, наши старания оказались тщетны. – Маклин встал.

Уодсворт тоже встал. Он посмотрел на серьезное лицо Маклина, и тут, к своему стыду, почувствовал, как по щекам покатились слезы. Он резко отвернулся.

– Здесь нечего стыдиться, – сказал Маклин.

– Он был славным человеком, – произнес Уодсворт, и он знал, что плачет не из-за смерти Денниса, а из-за бессмысленных потерь и общей нерешительности всей этой кампании. Он шмыгнул носом, взял себя в руки и снова повернулся к Маклину. – Пожалуйста, поблагодарите вашего доктора за все его попытки спасти жизнь лейтенанта Денниса.

– Непременно, – сказал Маклин, – и будьте уверены, мы предадим лейтенанта Денниса земле по-христиански.

– Похороните его в мундире, пожалуйста.

– Разумеется, мы так и сделаем, – пообещал Маклин. Он взял у Мура шпагу в ножнах. – Полагаю, вы принесли ее, потому что она принадлежала лейтенанту? – спросил он Мура.

– Да, сэр.

Маклин протянул шпагу Уодсворту.

– Вы, возможно, пожелаете вернуть ее его семье, генерал, и можете передать им от его врага, что их сын геройски погиб в бою. Они могут им гордиться.

– Непременно, – сказал Уодсворт и взял шпагу. – Благодарю, что не отказали в моей просьбе, – обратился он к Маклину.

– Признаться, бо́льшая часть нашего разговора доставила мне удовольствие, – сказал Маклин и указал рукой на засеку, словно хозяин, провожающий почетного гостя к парадной двери. – Мне искренне жаль вашего лейтенанта Денниса, – произнес он, шагая на запад рядом с куда более высоким американцем. – Может быть, однажды, генерал, мы с вами сможем в мирное время посидеть и поговорить обо всем этом.

– Я бы хотел.

– И я был бы рад, – сказал Маклин, останавливаясь у самой засеки. Он лукаво улыбнулся. – И пожалуйста, передайте мой привет юному Джеймсу Флетчеру.

– Флетчеру, – произнес Уодсворт, словно впервые слышал это имя.

– У нас есть подзорные трубы, генерал, – с усмешкой сказал Маклин. – Мне жаль, что он выбрал не нашу сторону. Правда, очень жаль, но передайте ему, что его сестра в добром здравии и что тираны выдают ей и ее матери паек. – Он протянул руку. – Мы не возобновим нашу канонаду, пока вы не скроетесь в лесу.

Уодсворт помедлил, затем пожал протянутую руку.

– Благодарю вас, генерал, – сказал он, а затем начал долгий, одинокий путь обратно, по гребню хребта.

Маклин остался у засеки, наблюдая за одинокой фигурой Уодсворта.

– А он, я думаю, славный человек, – сказал он, когда американец отошел достаточно далеко, чтобы не слышать.

– Он мятежник, – неодобрительно произнес Мур.

– А родись мы с тобой здесь, – сказал Маклин, – то, весьма вероятно, тоже стали бы мятежниками.

– Сэр! – в голосе Джона Мура прозвучал шок.

Маклин рассмеялся.

– Но мы с тобой родились за морем, да и не так уж много лет прошло с тех пор, как у нас в Шотландии были свои мятежники. А он мне и вправду понравился. – Он все еще смотрел на Уодсворта. – Он из тех, кто носит свою честность напоказ, как медаль, но, к счастью для нас с тобой, он не солдат. Он школьный учитель, так что нам повезло с врагами. А теперь давай вернемся внутрь, пока они снова не начали по нам палить.

* * *

В сумерках того же дня лейтенанта Денниса похоронили в его зеленом мундире. Четверо горцев дали залп в гаснущий свет, а затем в землю вбили деревянный крест. Имя «Деннис» нацарапали на кресте углем, но два дня спустя какой-то капрал забрал крест на растопку.

А осада продолжалась.

* * *

Трое красномундирников выскользнули из палаточного лагеря в середине того дня, когда вражеский офицер приходил к форту под флагом перемирия. Они понятия не имели, зачем приходил мятежник, да им и было все равно. Их волновали часовые, расставленные, чтобы мешать солдатам ускользать из лагеря в лес, но этот пикет было довольно легко обойти, и трое солдат исчезли среди деревьев, а затем повернули на запад, в сторону врага.

Двое были братьями по фамилии Кэмпбелл, третий – Маккензи. Все трое были одеты в темные килты Аргайла и несли мушкеты. Слева от них палили пушки. Это были спорадические, внезапные, отрывистые звуки, ставшие частью их повседневной жизни.

– Туда, вниз, – сказал Джейми Кэмпбелл, указывая путь, и все трое последовали по едва заметной тропе, которая вела под гору через лес. Все трое возбужденно ухмылялись. День был серый, и с юго-запада накрапывал легкий дождь.

Тропа вела к болотистому перешейку, соединявшему полуостров Маджабигвадус с материком. Джейми, старший из братьев и признанный лидер троицы, не хотел добираться до перешейка, а надеялся пройти по лесистому склону чуть выше болота. Мятежники патрулировали эту местность. Он их там видел. Иногда рота капитана Каффре отправлялась туда же и устраивала засаду на патруль мятежников или дразнила американцев музыкой флейт и насмешками. Однако в этот день лес над болотом казался пустым. Троица присела в кустах и уставилась на запад, в сторону вражеских позиций. Справа от них деревья редели, а впереди была небольшая поляна, на которой бил родник.

– Ни чертовой души, – проворчал Маккензи.

– Они сюда приходят, – сказал Джейми. Ему было девятнадцать, у него были темные глаза, черные волосы и настороженное лицо охотника. – Следи за склоном, – сказал он брату, – не хватало еще, чтобы нас нашел треклятый Каффре.

Они ждали. Птицы, уже привыкшие к пушечной пальбе, как и солдаты, громко чирикали на деревьях. Маленький зверек со странными полосками промелькнул через поляну. Джейми Кэмпбелл погладил приклад своего мушкета. Он любил свой мушкет. Он обрабатывал приклад маслом и ваксой, так что дерево было гладким, как шелк, и ласка темных изгибов оружия напомнила ему о вдове сержанта в Галифаксе. Он улыбнулся.

– Там! – прошипел его брат Робби.

На дальнем краю поляны появились четверо мятежников. Они были в тусклых коричневых куртках, штанах и шляпах, увешанные ремнями, подсумками и штыками в ножнах. Трое несли по два ведра каждый, четвертый держал в руках мушкет. Они поплелись к роднику и, наклонившись, принялись наполнять ведра.

– Огонь! – скомандовал Джейми, и три мушкета громко полыхнули.

Одного из мужчин у родника отбросило в сторону, его кровь мелькнула красной вспышкой под серым дождем. Четвертый мятежник выстрелил в ответ в дым среди деревьев, но Маккензи и братья Кэмпбелл уже бежали прочь, с улюлюканьем и смехом.

Это была забава. Генерал запретил ее и грозил страшной карой любому, кто покинет позиции, чтобы без разрешения пострелять по врагу, но молодые шотландцы любили риск. Если мятежники не идут к ним, они сами придут к мятежникам, чего бы там ни хотел генерал. Теперь им оставалось лишь благополучно вернуться в палатки, не попавшись на глаза.

А завтра повторить всё заново.

* * *

Сэмюэл Адамс прибыл в штаб генерал-майора Горацио Гейтса в Провиденсе, Род-Айленд, ближе к вечеру. Надвигались тяжелые грозовые тучи, и на западе уже ворчал гром. Было жарко и влажно, и Адамса провели в небольшую гостиную, где, несмотря на открытые окна, едва ощущаемый ветерок не приносил облегчения. Он вытер лицо большим платком в горошек.

– Желаете чаю, сэр? – спросил бледный лейтенант в мундире Континентальной армии.

– Я буду эль, – твердо сказал Сэмюэл Адамс.

– Эль, сэр?

– Эль, – еще тверже повторил Сэмюэл Адамс.

– Генерал Гейтс вскоре выйдет к вам, сэр, – отстраненно и, как заподозрил Адамс, не совсем правдиво произнес лейтенант, а затем исчез в недрах дома.

Принесли эль. Он был кисловат, но пить было можно. Гром зазвучал громче, хотя дождь не начинался и ветер по-прежнему не ощущался через открытые окна. Адамс подумал, не принимает ли он за гром грохот осадных орудий, бьющих по британцам в Ньюпорте, но все донесения гласили, что попытки выбить тот гарнизон оказались безнадежными, и мгновение спустя далекая вспышка молнии подтвердила, что это действительно был гром. Где-то завыла собака, и раздался сердитый женский голос. Сэмюэл Адамс закрыл глаза и вскоре сам не заметил, как задремал.

Его разбудил стук подбитых гвоздями сапог по деревянному полу в коридоре. Он выпрямился как раз в тот момент, когда в гостиную вошел генерал-майор Горацио Гейтс.

– Вы прискакали из самого Бостона, мистер Адамс? – громогласно поприветствовал его генерал.

– Именно так.

Несмотря на жару, Гейтс был в шинели, которую теперь швырнул лейтенанту.

– Чаю, – сказал он, – чаю, чаю, чаю.

– Слушаюсь, ваша честь, – ответил лейтенант.

– И чаю для мистера Адамса!

– Я буду эль! – крикнул Адамс вдогонку, но лейтенант уже ушел.

Гейтс отстегнул шпагу в ножнах, которую носил поверх мундира Континентальной армии, и швырнул ее на стол, заваленный бумагами.

– Как обстоят дела у вас в Бостоне, Адамс?

– Творим Господне дело, – мягко произнес Адамс, хотя Гейтс совершенно не уловил иронии.

Генерал был высоким мужчиной, на несколько лет моложе Сэмюэла Адамса, который после долгой поездки по Бостонской почтовой дороге ощущал на себе каждый из своих прожитых пятидесяти семи лет. Гейтс свирепо уставился на бумаги под шпагой. Он, подумал Адамс, был из тех офицеров, что любят свирепо смотреть. У него были тяжелые челюсти, а напудренный парик был чуть маловат и не скрывал седины. Из-под парика стекали струйки пота.

– А как ваши дела на этом прекрасном острове? – спросил Адамс.

– Острове? – спросил Гейтс, с подозрением глядя на своего гостя. – А, Род-Айленд. Чертовски глупое название. Во всем виноваты французы, Адамс, французы. Если бы треклятые французы сдержали слово, мы бы уже выбили врага из Ньюпорта. Но французы, черт бы их побрал, не хотят приводить свои корабли. Любители сотрясать попусту воздух, все до единого, будь они прокляты.

– И все же они наши доблестные союзники.

– Как и треклятые испанцы, – пренебрежительно бросил Гейтс.

– Как и треклятые испанцы, – согласился Адамс.

– Пустомели и паписты, – сказал Гейтс, – что это за союзники, а?

Он сел напротив Адамса, раскинув длинные ноги в сапогах на выцветшем ковре. На подошвах его сапог налипли грязь и конский навоз. Он сложил пальцы домиком и уставился на гостя.

– Что привело вас в Провиденс? – спросил он. – Нет, пока не говорите. Подавайте на стол.

Последние слова были обращены уже к бледному лейтенанту, который поставил на стол поднос и затем в неловкой тишине налил две чашки чая.

– Можете идти, – сказал Гейтс несчастному лейтенанту. – Человек не может жить без чая, – заявил он Адамсу.

– Благословение Британской империи? – лукаво предположил Адамс.

– Гром, – сказал Гейтс, отметив раскат, прозвучавший громко и близко, – но сюда он не дойдет. Всё затихнет к ночи.

Он шумно отхлебнул чаю.

– Что слышно из Филадельфии?

– Немногое из того, что нельзя прочесть в газетах.

– Мы копаемся, – сказал Гейтс, – копаемся, мнемся и канителимся. Нам нужно куда больше энергии, Адамс.

– Уверен, ваша честь правы, – сказал Адамс, переняв обращение к генералу у лейтенанта.

Гейтса прозвали «Бабулей», хотя Адамс считал это прозвище слишком мягким для человека столь обидчивого и трепетно относящегося к своему достоинству. «Бабуля» родился и вырос в Англии и много лет прослужил в британской армии, прежде чем нехватка денег, медленное продвижение по службе и честолюбивая жена заставили его осесть в Вирджинии. Его несомненные способности администратора принесли ему высокий чин в Континентальной армии, но не было секретом, что Горацио Гейтс считал свой чин недостаточно высоким. Он открыто презирал генерала Вашингтона, полагая, что победа придет лишь тогда, когда генерал-майор Горацио Гейтс получит командование над армиями патриотов.

– И как бы ваша честь предложили нам вести кампанию? – спросил Адамс.

– Ну, уж точно не сидеть на своей жирной заднице, пялясь на врага в Нью-Йорке, – энергично заявил Гейтс, – черта с два!

Адамс сделал легкое движение руками, которое можно было истолковать как согласие. Когда он снова опустил руки на колени, то заметил легкую дрожь в пальцах. Она не проходила. Возраст, должно быть, подумал он и мысленно вздохнул.

– Конгресс должен прийти в себя, – заявил Гейтс.

– Конгресс, разумеется, внимательно прислушивается к настроениям в Массачусетсе, – сказал Адамс, подвешивая жирную морковку прямо перед жадным ртом Гейтса.

Генерал хотел, чтобы Массачусетс потребовал отставки Джорджа Вашингтона и назначения Горацио Гейтса командующим Континентальной армией.

– И вы со мной согласны? – спросил Гейтс.

– Как я могу не согласиться с человеком вашего военного опыта, генерал?

В этом ответе Гейтс услышал то, что хотел услышать. Он встал и налил себе еще чаю.

– Итак, штат Массачусетс просит моей помощи? – спросил он.

– А я еще даже не изложил своей цели, – с притворным восхищением сказал Адамс.

– Не так уж и трудно догадаться, не правда ли? Вы отправили своих мужеложцев в залив Пенобскот, а они не могут справиться с делом. – Он повернул к Адамсу презрительное лицо. – Сэм Сэвидж написал мне, что британцы сдались. Это же неправда, да?

– Увы, неправда, – со вздохом ответил Адамс. – Гарнизон, похоже, оказался более крепким орешком, чем мы предполагали.

– Маклин, верно? Компетентный генерал. Не блестящий, но компетентный. Желаете еще чаю?

– Этого вполне достаточно, и он восхитителен, – сказал Адамс, коснувшись пальцем нетронутой чашки.

– Вы послали своё ополчение. Сколько?

– Генерал Ловелл командует примерно тысячей человек.

– И чего он хочет?

– Помощи регулярных войск.

– Ага! Он хочет настоящих солдат, значит? – Гейтс выпил вторую чашку чая, налил третью и снова сел. – И кто за это платит?

– Штат Массачусетс, – ответил Адамс.

Бог свидетель, Массачусетс уже потратил целое состояние на экспедицию, но, похоже, предстояло потратить еще одно, и он молился, чтобы у бригадного генерала Маклина в его игрушечном форте был спрятан огромный сундук с сокровищами, иначе долг штата будет неподъемным.

– Провиант, транспорт, – настаивал Гейтс, – за все это надо платить!

– Разумеется.

– И как вы доставите мои войска к реке Пенобскот?

– В Бостоне есть суда, – сказал Адамс.

– Вам следовало обратиться ко мне ещё месяц назад, – сказал Гейтс.

– Воистину так.

– Но, полагаю, Массачусетс хотел присвоить всю славу себе, не так ли?

Адамс мягко склонил голову в знак согласия и попытался представить этого раздражительного, обидчивого, злопамятного англичанина во главе Континентальной армии, и возблагодарил судьбу за Джорджа Вашингтона.

– Лейтенант! – рявкнул Гейтс.

Бледный лейтенант появился в дверях.

– Ваша честь?

– Передайте моё почтение полковнику Джексону. Его люди выступают в Бостон на рассвете. С оружием, боеприпасами и дневным рационом. Полные приказы последуют сегодня вечером. Передайте полковнику, что он должен вести подробный, заметьте, подробный, список всех расходов. Идите.

Лейтенант ушел.

– Нечего канителиться, – сказал Гейтс Адамсу. – Генри Джексон – хороший солдат, и его полк не уступит ни одному из тех, что я видел. Они покончат с этим упрямством Маклина.

– Вы очень добры, генерал, – сказал Адамс.

– Вовсе не добр, а эффективен. Нам нужно выиграть войну! Нечего посылать пустомель и мужеложцев делать солдатскую работу. Вы окажете мне честь отобедать со мной?

Сэмюэл Адамс мысленно вздохнул при этой перспективе, но он понимал, что ради дела свободы приходится идти на жертвы.

– Это будет особая честь, ваша честь, – сказал он.

Потому что, наконец, полк обученных американских солдат отправлялся в залив Пенобскот.

Письмо бригадного генерала Ловелла коммодору Солтонстоллу, 5 августа 1779 года:

«Я зашел так далеко, как только мог, в рамках нынешнего плана и нахожу его неэффективным для цели вытеснения или уничтожения кораблей. Посему я должен просить ответа от вас, рискнете ли вы направить свои корабли вверх по реке, чтобы уничтожить их, или нет, дабы я мог действовать соответственно».

Из протокола Военного совета бригадного генерала Ловелла, Маджабигвадус, 11 августа 1779 года:

«Великий недостаток дисциплины и субординации, многие офицеры крайне нерадивы в исполнении своих обязанностей, солдаты питают отвращение к службе, а лес, в котором мы стоим лагерем, настолько густ, что при тревоге или в любой особой ситуации почти четверть армии уклоняется и скрывается».

Из журнала сержанта Лоуренса, Королевская артиллерия. Форт Георга, Маджабигвадус, 5 и 12 августа 1779 года:

«Генерал был весьма удивлен, увидев, как много людей покинуло сегодня форт, чтобы без разрешения пострелять по врагу. Он заверяет их, что всякий, кто вновь будет виновен в подобном, будет строжайше наказан за неповиновение приказам».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Среда, 11 августа, началась с густого тумана и полного штиля. Мелкие волны устало плескались о берег гавани, где кричала одинокая чайка. Пелег Уодсворт, стоя на Дайс-Хед, не видел ни вражеского форта, ни их кораблей. Мир был окутан туманом. Пушки молчали, потому что белая пелена скрывала цели как от мятежников, так и от людей короля.

Полковник Сэмюэл Маккоб привел двести человек из ополчения округа Линкольн на луг прямо под Дайс-Хед. Это были те самые люди, что бежали с батареи «Полумесяц», и теперь они ждали генерала Ловелла, который решил отправить их обратно на батарею.

– Если вы упали с лошади, – спросил Ловелл Пелега Уодсворта накануне вечером, – что вы делаете?

– Забираетесь обратно в седло?

– Именно так, именно так, – заявил Ловелл.

Генерал, который всего пару дней назад был в отчаянии, очевидно, снова взобрался в собственное седло уверенности.

– Вы отряхиваетесь, – сказал Ловелл, – и снова карабкаетесь наверх! Нашим парням нужно показать, что они всё ещё могут победить врага.

Джеймс Флетчер ждал вместе с Пелегом Уодсвортом. Флетчеру предстояло провести людей Маккоба к кукурузному полю Джейкоба Дайса, что раскинулось в сотне шагов вверх по склону от покинутой батареи. Там ополченцы должны были спрятаться. Это была ловушка, придуманная Ловеллом, который был уверен, что Маклин не устоит перед приманкой. Уодсворт убеждал Ловелла атаковать форт в лоб, но генерал настоял, что людям Маккоба нужно поднять боевой дух.

– Им нужна победа, Уодсворт, – заявил Ловелл.

– Воистину так, сэр.

– В нынешнем положении, – с мрачной честностью признал Ловелл, – мы не готовы штурмовать форт, но если уверенность ополченцев вернется, если их патриотический пыл воспламенится, то я верю, что для них не будет ничего невозможного.

Пелег Уодсворт искренне надеялся, что так и будет. Из Бостона пришло письмо с предупреждением, что из гавани Нью-Йорка вышел флот британских военных кораблей, и, как предполагалось, хотя никто не мог сказать наверняка, флот направлялся в залив Пенобскот. Времени оставалось мало. Возможно, вражеский флот плыл в другое место, в Галифакс или, может, вниз по побережью к Каролинам, но Уодсворт опасался, что со дня на день увидит над дальними островами в заливе Пенобскот верхушки мачт. Некоторые уже призывали снять осаду, но Ловелл не желал и думать о провале. Вместо этого он хотел, чтобы его ополченцы одержали хотя бы маленькую победу, которая поднимет боевой дух и в итоге приведет к великому триумфу.

Так и была придумана эта засада. Маккобу надлежало отвести своих людей в укрытие на кукурузном поле, откуда он должен был выслать небольшой патруль, чтобы занять покинутую батарею. Эти люди должны были нести кирки и лопаты, чтобы казалось, будто они возводят новый вал, обращенный к британцам. Это должно было выглядеть как вызов, который, по уверению Ловелла, спровоцирует ответную реакцию из форта Георга. Маклин пошлет людей, чтобы прогнать небольшой патруль, и тогда ловушка захлопнется. Когда британцы атакуют солдат, укрепляющих вал, люди Маккоба появятся из кукурузного поля и ударят врагу во фланг.

– Вы дадите по ним залп, – напутствовал Ловелл Маккоба накануне вечером, – а затем погоните их штыками. Пули и штыки! Вот что сработает.

В рассветном тумане появился генерал Ловелл.

– Доброе утро, полковник! – весело крикнул генерал.

– Доброе утро, сэр, – ответил Маккоб.

– Доброе утро, доброе утро, доброе утро! – крикнул Ловелл собравшимся, которые по большей части его проигнорировали. Один или двое ответили на приветствие, но без особого энтузиазма.

– Ваши люди в добром расположении духа? – спросил генерал Маккоба.

– Готовы и рвутся в бой, сэр, – ответил Маккоб, хотя на самом деле его люди выглядели оборванными, угрюмыми и подавленными. Дни, проведенные в лесном лагере, сделали их грязными, а дождь сгноил кожу на ботинках, хотя оружие было достаточно чистым. Маккоб осмотрел оружие, подергал кремни, вытащил штыки из ножен и провел пальцем внутри ствола, чтобы убедиться, что на металле не осталось порохового нагара. – Они не посрамят честь штата, сэр, – сказал Маккоб.

– Будем надеяться, что враг попадётся в нашу ловушку! – заявил Ловелл. Он посмотрел вверх. – Туман редеет?

– Немного, – ответил Уодсворт.

– Тогда вам следует идти, полковник, – сказал Ловелл, – но позвольте мне сперва сказать пару слов солдатам.

Ловелл хотел их вдохновить. Он знал, что боевой дух опасно низок, ежедневно получал доклады о дезертирах и тех, кто прятался в лесу, уклоняясь от службы, и потому он встал перед людьми Маккоба и напомнил им, что они прежде всего американцы, что их дети и дети их детей захотят услышать об их доблести, что они должны вернуться домой с лаврами на челе. Некоторые кивали, пока он говорил, но большинство слушало с ничего не выражающими лицами, пока Ловелл переходил к тщательно подготовленной кульминации.

– Пусть грядущие поколения скажут, – провозгласил он с ораторским пафосом, – что там они стояли, как вдохновенные мужи, там они сражались, и в бою некоторые пали, но остальные остались победителями. Твердыми и несгибаемыми!

Он резко замолчал, словно ожидая одобрительных криков, но солдаты лишь безучастно смотрели на него, и Ловелл, смутившись, жестом велел Маккобу вести их вниз по склону. Уодсворт смотрел, как они проходят мимо. У одного подошвы ботинок были привязаны к верху бечевкой. Другой хромал, кто-то вообще был без обуви. Часть солдат были седыми стариками, а другие выглядели до смешного юными. Он пожалел, что Ловелл не додумался попросить у Солтонстолла роту морпехов, но генерал и коммодор теперь едва разговаривали друг с другом. Они обменивались между собой напыщенными письмами. Коммодор настаивал, что корабли нельзя атаковать, пока не взят форт, а генерал был уверен, что форт неприступен, пока на плаву остаются британские корабли.

– По-моему, все прошло очень хорошо, – сказал Ловелл Уодсворту, – вы не находите?

– Ваша речь, сэр? Она была зажигательной.

– Просто напоминание об их долге и нашей судьбе, – сказал Ловелл. Он смотрел, как последние ополченцы исчезают в тумане. – Когда прояснится, – продолжил он, – вы могли бы заняться теми новыми батареями?

– Да, сэр, – без энтузиазма ответил Уодсворт.

Ловелл хотел, чтобы он установил новые орудийные батареи, которые могли бы обстреливать британские корабли. Эти новые батареи, как теперь настаивал Ловелл, были ключом к успеху армии, но Уодсворту эта идея казалась бессмысленной. Строительство новых батарей отвлекло бы орудия от обстрела форта, что было их основной задачей, и, кроме того, артиллеристы уже предупредили Ловелла, что у них заканчиваются боеприпасы. Двенадцатифунтовые ядра были почти полностью израсходованы, а для всех восемнадцатифунтовых орудий оставалось менее двухсот выстрелов. В нехватке пороха и ядер винили полковника Ревира, но, по совести говоря, все ожидали, что британцы будут разбиты в течение недели после прибытия флота, а в итоге армия стояла лагерем перед фортом Георга уже почти три недели. Не хватало даже мушкетных патронов, потому что запасные боеприпасы не были должным образом защищены от дождя. Генерал Маклин, с горечью подумал Уодсворт, никогда бы не позволил патронам своих солдат прийти в негодность. Прошедшая встреча с шотландцем выбила его из колеи. Странно было испытывать такую симпатию к врагу, а непринужденная уверенность Маклина подточила надежды Уодсворта.

Ловелл услышал отсутствие энтузиазма в голосе Уодсворта.

– Мы должны избавиться от этих кораблей, – энергично заявил он. Верхушки мачт четырех британских кораблей теперь были видны над туманом, и Уодсворт инстинктивно бросил взгляд на юг, где боялся увидеть прибытие вражеских подкреплений, но длинный морской плес Пенобскота был полностью окутан туманом. – Если мы сможем установить эти новые батареи, – продолжал Ловелл, все еще говоря так, словно обращается к предвыборному собранию, а не беседует со своим заместителем, – то мы нанесем врагу такой урон, что коммодор сочтет безопасным войти в гавань.

Внезапно Уодсворту захотелось совершить убийство. Ответственность за захват форта лежала не на Солтонстолле, а на Ловелле, а Ловелл делал все что угодно, лишь бы уклониться от исполнения этой обязанности.

Это жестокое чувство было настолько чуждо Пелегу Уодсворту, что на мгновение он умолк.

– Сэр, – наконец произнес он, подавив горький порыв, – корабли неспособны…

– Корабли являются ключевым элементом обороны! – возразил Ловелл, не дав Уодсворту даже сформулировать возражение. – Как я могу бросить своих людей вперед, если у них на фланге корабли?

«Легко», – подумал Уодсворт, но знал, что, сказав это, ничего не добьется.

– И если коммодор не избавит меня от этих кораблей, – продолжал Ловелл, – то нам придется сделать это самим. Нам нужно больше батарей, Уодсворт, больше батарей. – Он ткнул пальцем в своего заместителя. – Вот ваша задача на сегодня, генерал. Устройте мне орудийные позиции.

Уодсворту было ясно, что Ловелл сделает что угодно, лишь бы не штурмовать форт. Он будет обкусывать края, но никогда не вцепится в сердцевину. Пожилой человек боялся неудачи в великом начинании и потому искал успехов помельче, рискуя при этом потерпеть поражение, если британские подкрепления прибудут раньше американских. Но Ловелла невозможно было убедить действовать смелее, и потому Уодсворт дождался, пока туман рассеется, а затем спустился на пляж, где обнаружил капитана морской пехоты Карнса, стоявшего рядом с двумя большими ящиками. Орудия на высотах начали стрелять, и Уодсворт слышал более отдаленный грохот ответного огня британских пушек.

– Боеприпасы для двенадцатифунтовых орудий, – весело приветствовал Карнс Уодсворта, указывая на два ящика, – любезно предоставлены «Уорреном».

– Они нам нужны, – сказал Уодсворт, – благодарю вас.

Карнс кивнул на вытащенный на берег баркас.

– Мои люди таскают первые ящики на батареи, а я стерегу остальное, чтобы какой-нибудь прохвост-приватир не стащил. – Он пнул гальку. – Слыхал, ваши ополченцы замыслили удивить врага?

– Надеюсь, что враг этого не слыхал, – ответил Уодсворт.

– Враг, поди, и рад ничего не делать, – сказал Карнс, – пока мы тут сидим сложа руки.

– Мы не только этим занимаемся, – сказал Уодсворт, ощетинившись на скрытый упрек, с которым, будь он честен, пришлось бы согласиться.

– Нам следовало бы атаковать форт, – сказал Карнс.

– Воистину так.

Карнс бросил на высокого собеседника проницательный взгляд.

– Как по-вашему, сэр, ополченцы справятся?

– Если им сказать, что кратчайший путь домой лежит через форт, то да. Но я бы хотел, чтобы морпехи шли впереди.

Карнс на это улыбнулся.

– А я бы хотел, чтобы ваша артиллерия сосредоточила огонь.

Уодсворт вспомнил, как вблизи выглядела западная стена форта Георга, и понял, что морпех безусловно прав. Хуже того, Карнс служил артиллерийским офицером в Континентальной армии, а значит, знал, о чем говорит.

– Вы говорили об этом с полковником Ревиром? – спросил он.

– С полковником Ревиром невозможно говорить, сэр, – с горечью произнес Карнс.

– Может, нам стоит поговорить с ним вдвоем, – сказал Уодсворт, хотя и страшился этого разговора. Полковник Ревир на любую критику отвечал воинственно, но если уж тратить оставшиеся боеприпасы с умом, то и орудия следовало наводить умело. Уодсворт почувствовал укол совести за то, что сам приложил руку к назначению Ревира в экспедицию, но тут же отогнал горькие мысли. В экспедиции и без того слишком много искали виноватых. Армия винила флот, флот с презрением отзывался об армии, и почти все жаловались на артиллерию.

– Поговорить-то с ним можно, – сказал Карнс, – но, при всем уважении, сэр, вам бы лучше просто его сместить.

– О, что вы, конечно нет, – сказал Уодсворт, пытаясь предотвратить уничижительную тираду, которая, он знал, не заставит себя ждать.

– Он наблюдает за стрельбой в сотне шагов от своих орудий, – сказал Карнс, – и считает выстрел удачным, если ядро просто попало в форт. Я ни разу не видел, чтобы он скорректировал прицел! Я сказал ему, что нужно долбить в один и тот же участок стены каждым треклятым орудием, какое у него есть, а он лишь велел мне попридержать язык.

– Он бывает очень колючим в словах, – сочувственно произнес Уодсворт.

– Он отчаялся, – мрачно сказал Карнс.

– Сомневаюсь, – из верности долгу возразил Уодсворт. – Он ненавидит британцев.

– Тогда пусть, черт побери, убивает их, – мстительно бросил Карнс, – но я слышал, на ваших военных советах он голосует за снятие осады?

– Как и ваш брат, – с улыбкой ответил Уодсворт.

Карнс усмехнулся.

– Джон рискует потерять свой корабль, генерал! Стоя на якоре в этой реке, денег не заработаешь. Он хочет, чтобы «Гектор» был в море и охотился на британские грузы. А что теряет полковник Ревир, оставаясь здесь? – Он не стал дожидаться ответа, а кивнул в сторону якорной стоянки, где выкрашенный в белый цвет баркас с Касл-Айленда только что отошел от «Сэмюэла». – А вот и сам герой, легок на помине, – мрачно произнес он. Полковник Ревир, может, и подчинился приказу спать на берегу, но все равно наведывался на «Сэмюэл» два-три раза в день, и сейчас его, очевидно, везли на берег после одного из таких визитов. – Он отправляется на «Сэмюэл» завтракать, – сказал Карнс.

Уодсворт промолчал.

– А затем обедать, – неумолимо продолжал Карнс.

Уодсворт по-прежнему молчал.

– И обычно ужинает он тоже на «Сэмюэле», – закончил Карнс.

– Мне нужна лодка, – внезапно сказал Уодсворт, пытаясь прервать очередное брюзжание, – и я уверен, полковник окажет мне любезность.

Обычно на гальке стояло с полдюжины баркасов, а их команды дремали выше линии прилива, но сейчас на пляже находилась только лодка, доставившая Карнса и боеприпасы, а ее гребцы таскали эти боеприпасы вверх по утесу, и потому Уодсворт пошел туда, куда должен был пристать баркас Ревира.

– Доброе утро, полковник! – крикнул он, когда Ревир приблизился. – Вам привезли свежие боеприпасы для двенадцатифунтовых орудий!

– Маккоб ушел? – таков был ответ Ревира.