Текст книги "Форт (ЛП)"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В воскресенье, 18 июля 1779 года, Пелег Уодсворт присутствовал на службе в церкви Крайст-Черч на Салем-стрит, где настоятелем был преподобный Стивен Льюис, который еще два года назад служил капелланом в британской армии. Настоятель был взят в плен вместе с остатками разбитой британской армии при Саратоге, однако в плену он изменил присяге и поклялся в верности Соединенным Штатам Америки. И потому в это летнее воскресенье его паства пополнилась горожанами, которым было любопытно, о чем он будет проповедовать, когда его новая родина вот-вот начнет экспедицию против его бывших товарищей.

Преподобный Льюис выбрал для проповеди отрывок из Книги пророка Даниила. Он поведал историю Седраха, Мисаха и Авденаго – трех мужей, брошенных в печь царя Навуходоносора, которые, по спасительной милости Божьей, выжили в пламени. Больше часа Уодсворт размышлял, какое отношение этот отрывок из Писания имеет к военным приготовлениям, поглотившим весь Бостон, и не заставляет ли какая-то древняя, оставшаяся в душе верность настоятеля колебаться. Но вот преподобный Льюис перешел к заключительной части своей речи. Он рассказал, как все люди короля собрались, чтобы поглядеть на казнь мучеников, но вместо этого увидели, что «огонь не имел над ними силы».

– Люди короля, – яростно повторил настоятель, – увидели, что «огонь не имел над ними силы»! Вот Божье обетование, в двадцать седьмом стихе третьей главы Книги пророка Даниила! Огонь, разожженный людьми короля, не имел силы!

Преподобный Льюис смотрел прямо на Уодсворта, повторяя последние слова:

– Не имел силы!

Уодсворт подумал о красномундирниках, ждущих в Маджабигвадусе, и помолился, чтобы их огонь и впрямь не имел силы. Он подумал о кораблях, стоящих на якоре в бостонской гавани, подумал об ополченцах, собиравшихся в Таунсенде, в ожидании погрузки на корабли, и снова помолился, чтобы огонь неприятеля оказался бессилен.

После службы Уодсворт пожал множество рук и принял добрые пожелания от многих прихожан, но из церкви не ушел. Вместо этого он подождал под органными хорами, пока не остался один, а затем вернулся в неф, наугад открыл дверцу одной из скамей-кабинок и опустился на колени на недавно вышитую подушечку с флагом Соединенных Штатов. Вокруг флага были вышиты слова «Бог присматривает за нами», и Уодсворт помолился, чтобы это было правдой, и помолился, чтобы Бог присмотрел за его семьей, и он перечислил членов этой семьи одного за другим. Элизабет, его дорогая жена, затем Александр, Чарльз и Зилфа. Он молился, чтобы кампания против британцев в Маджабигвадусе была скорой и успешной. Скорой, потому что следующий ребенок Элизабет должен был появиться на свет через пять-шесть недель, и он боялся за жену и хотел быть рядом, когда родится дитя. Он молился за людей, которых поведет в бой. Он шептал молитву, слова были лишь едва внятным бормотанием, но каждое из них звучало отчетливо и горячо в его душе. Дело наше правое, говорил он Богу, и люди могут за него умереть, и он молил Бога принять этих людей в их новый небесный дом, и он молился за вдов, что непременно появятся, и за сирот, что неизбежно останутся.

– И если будет на то воля Твоя, Боже, – произнес он чуть громче, – не дай Элизабет овдоветь и позволь моим детям расти при живом отце.

Он задался вопросом, сколько еще таких молитв возносится в это воскресное утро.

– Генерал Уодсворт, сэр? – раздался за его спиной неуверенный голос.

Уодсворт обернулся и увидел высокого, стройного молодого человека в темно-зеленом сюртуке военного мундира, перехваченном белым ремнем. Молодой человек выглядел встревоженным, возможно, беспокоился по поводу того, что прервал молитву Уодсворта. Его темные волосы были собраны в короткую толстую косичку. На мгновение Уодсворт решил, что этого человека прислали к нему с приказом, но тут в памяти всплыл образ мальчика, гораздо более юного, и это воспоминание позволило ему узнать молодого человека.

– Уильям Деннис! – с неподдельным удовольствием воскликнул Уодсворт. Он быстро прикинул в уме и понял, что Деннису должно быть уже девятнадцать. – Восемь лет прошло с нашей последней встречи!

– Я надеялся, вы меня вспомните, сэр, – с довольным видом сказал Деннис.

– Конечно, я вас помню! – Уодсворт протянул руку через дверцу скамьи, чтобы пожать руку молодому человеку. – И помню очень хорошо!

– Я слышал, что вы здесь, сэр, – сказал Деннис, – и взял на себя смелость вас разыскать.

– Я рад!

– И вы теперь генерал, сэр.

– Немалый карьерный рост для школьного учителя, не правда ли? – криво усмехнулся Уодсворт. – А вы?

– Лейтенант Континентальной морской пехоты, сэр.

– Поздравляю вас.

– И направляюсь в Пенобскот, сэр, как и вы.

– Вы на «Уоррене»?

– Так точно, сэр, но приписан к «Вендженс». – «Вендженс» был одним из приватиров, двадцатипушечным кораблем.

– Значит, мы разделим с вами победу, – сказал Уодсворт. Он открыл дверцу скамьи и указал на улицу. – Прогуляетесь со мной до гавани?

– Конечно, сэр.

– Вы ведь присутствовали на церковной службе, надеюсь?

– Преподобный Фробишер проповедовал в Западной церкви, – сказал Деннис, – и мне хотелось его послушать.

– Похоже, он не впечатлил вас, – с усмешкой заметил Уодсворт.

– Он выбрал отрывок из Нагорной проповеди, – сказал Деннис. – «Ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

– А! – скривился Уодсворт. – Хотел ли он сказать этим, что Бог не на нашей стороне? Если так, то звучит удручающе.

– Он уверял нас, сэр, что явленные истины нашей веры не могут зависеть от исхода битвы, кампании или даже войны. Он сказал, что нам не дано знать волю Божью, сэр, за исключением той ее части, что освещает нашу совесть.

– Полагаю, это действительно так, – согласился Уодсворт.

– И он сказал, что сама война – дело рук самого дьявола, сэр.

– Это сущая правда, – сказал Уодсворт, когда они вышли из церкви, – но едва ли это уместная проповедь для города, который вот-вот отправит своих людей на войну?

Он закрыл церковную дверь и увидел, что гонимая с моря ветром морось прекратилась, и небо очищается от высоких, быстро движущихся облаков. Он пошел с Деннисом к воде, размышляя о том, когда же флот сможет выйти в море. Коммодор Солтонстолл отдал приказ сниматься с якоря еще в прошлый четверг, но ему пришлось отложить выход, потому что ветер очень быстро перерос в шторм, достаточно сильный, что мог порвать якорные канаты. Но в конечном итоге огромный флот всё равно выйдет в море. Он пойдет на восток, навстречу врагу, навстречу дьявольскому делу.

Он взглянул на Денниса. Юноша вырос и стал настоящим красавцем. Его темно-зеленый сюртук был с белыми обшлагами, а белые бриджи – с зелеными кантами. На боку висела прямая шпага в кожаных ножнах, отделанных серебряными дубовыми листьями.

– Я никогда не понимал, – сказал Уодсворт, – почему морпехи носят зеленое. Разве синий не соответствовал бы в большей степени, так сказать, цвету моря?

– Мне рассказывали, сэр, что в Филадельфии в наличии было только зеленое сукно.

– А! Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Как ваши родители?

– Прекрасно, сэр, благодарю вас, – с воодушевлением ответил Деннис. – Они будут рады узнать, что я вас встретил.

– Передайте им мое почтение, – сказал Уодсворт.

Он учил Уильяма Денниса читать и писать, учил его грамматике и на латыни, и на английском, но потом семья переехала в Коннектикут, и Уодсворт потерял с ними связь. Впрочем, Денниса он помнил хорошо. Он был смышленым мальчиком, живым и шаловливым, но никогда не проявлявшим злобы.

– Я ведь вас однажды выпорол, не так ли? – спросил он.

– Дважды, сэр, – с усмешкой ответил Деннис, – и, признаюсь, я заслужил оба наказания.

– Эту обязанность я никогда не исполнял с удовольствием, – сказал Уодсворт.

– Но считали её необходимой?

– О да, несомненно.

Их разговор то и дело прерывали люди, желавшие пожать им руки и пожелать успеха в борьбе с британцами. «Задайте им жару, генерал», – сказал один, и это чувство разделяли все, кто обращался к ним. Уодсворт улыбался, пожимал протянутые руки и наконец отделался от доброжелателей, войдя в таверну «Гроздь Винограда», расположенную неподалеку от Длинной пристани.

– Думаю, Господь простит нас за то, что мы переступили порог таверны в воскресный день, – сказал он.

– В наши дни она больше похожа на штаб-квартиру армии, – с усмешкой заметил Деннис.

Таверна была забита людьми в мундирах, многие из которых толпились у стены, где были вывешены объявления. Их было так много, что одни закрывали другие. Одни предлагали вознаграждение тем, кто готов служить на приватирах, другие были вывешены штабом Соломона Ловелла.

– Нам велено сегодня ночевать на кораблях! – крикнул какой-то мужчина, затем увидел Уодсворта. – Это потому, что мы завтра отплываем, генерал?

– Надеюсь, что так, – ответил Уодсворт, – но проследите, чтобы к ночи все были на борту.

– А ее можно прихватить с собой? – со смехом спросил мужчина. Он обнимал одну из местных девок, хорошенькую рыжую девицу, которая уже выглядела изрядно пьяной.

Уодсворт проигнорировал вопрос и провел Денниса к пустому столу в глубине зала, который гудел от разговоров, исполненных надежд и оптимизма. Здоровенный мужчина в просоленном морском бушлате встал и стукнул кулаком по столу. Когда в зале воцарилась тишина, он поднял кружку.

– За победу при Багадусе! – крикнул он. – Смерть тори, и да настанет день, когда мы пронесем башку жирного Георга по Бостону на острие штыка!

– От нас многого ждут, – сказал Уодсворт, когда аплодисменты стихли.

– Король Георг, быть может, и не осчастливит нас своей башкой, – с усмешкой заметил Деннис, – но я уверен, что в остальном мы ожиданий не обманем. – Он подождал, пока Уодсворт закажет устричную похлебку и эль. – Вы знали, что люди выкупают доли в экспедиции?

– Доли?

– Владельцы приватиров, сэр, продают долю в добыче, которую рассчитывают захватить. Полагаю, вы не вложились?

– Я никогда не был спекулянтом, – сказал Уодсворт. – Как это работает?

– Ну, капитан Томас с «Вендженс», сэр, рассчитывает захватить добычи на полторы тысячи фунтов и предлагает сто долей в этой ожидаемой добыче по пятнадцать фунтов за штуку.

– Господи помилуй! А что, если он не захватит добра на полторы тысячи фунтов?

– Тогда выкупившие доли от добычи проиграют, сэр.

– Полагаю, что так, да. И что, люди покупают?

– Желающих много! Кажется, доли «Вендженс» торгуются уже выше двадцати двух фунтов за штуку.

– В каком мире мы живем, – с усмешкой произнес Уодсворт. – Скажите мне, – он пододвинул кувшин с элем к Деннису, – чем вы занимались до того, как пошли в морскую пехоту?

– Я учился, сэр.

– В Гарварде?

– В Йеле.

– В таком случае я порол вас недостаточно часто и недостаточно сильно, – сказал Уодсворт.

Деннис рассмеялся.

– Я хочу посвятить себя праву.

– Благородное стремление.

– Надеюсь, сэр. Когда британцы будут разбиты, я вернусь к учебникам.

– Вижу, вы носите их с собой, – сказал Уодсворт, кивнув на похожий на книгу бугорок в фалде сюртука лейтенанта, – или это Священное Писание?

– Беккариа[18]18
  Чезаре Беккариа Бонезана – итальянский мыслитель, публицист, юрист, философ, правовед, экономист и общественный деятель, считающийся одним из величайших представителей итальянского Просвещения. Получил всемирную известность благодаря своему основному труду – трактату «О преступлениях и наказаниях» (Dei delitti e delle pene). В своем сочинении Беккариа выразил гуманистические взгляды эпохи Просвещения на систему уголовного правосудия, подвергнув резкой критике феодальный инквизиционный процесс и особенно пытки как неотъемлемый атрибут последнего. Одним из первых в Европе Беккариа выступил за отмену смертной казни и других наиболее жестоких наказаний. Трактат имел огромный резонанс в Европе, он существенно повлиял на умы общественности и государственных деятелей того времени, что способствовало проведению первых либеральных реформ правосудия и уголовного права в ряде стран.


[Закрыть], сэр, – ответил Деннис, вытаскивая книгу из кармана в фалде. – Я читаю его для удовольствия, или, лучше сказать, для просвещения?

– Надеюсь, и для того, и для другого. Я слышал об этой книге, – сказал Уодсворт, – и очень хотел бы её прочесть.

– Вы позволите одолжить вам книгу, когда я закончу?

– Это было бы очень любезно, – сказал Уодсворт.

Он открыл книгу «О преступлениях и наказаниях» Чезаре Беккариа, недавно переведенную с итальянского, и увидел мелкие карандашные пометки на полях почти каждой страницы. И подумал, как печально, что такой превосходный молодой человек, как Деннис, вынужден идти на войну. Затем он подумал, что, хотя дождь и впрямь может лить и на праведных, и на неправедных, немыслимо было представить, что Бог допустит, чтобы порядочные люди, сражающиеся за правое дело, проиграли. Это была утешительная мысль.

– Вы не считаете, что идеи Беккариа несколько странные? – спросил он.

– Он полагает, что смертная казнь через суд – это и неправильно, и неэффективно, сэр.

– Неужели?

– Он доказывает это весьма убедительно, сэр.

– Еще бы!

Они поели, а после прошли несколько шагов до гавани, где мачты многочисленных кораблей возвышались подобно лесу. Уодсворт поискал глазами шлюп, который должен был нести его в бой, но не смог разглядеть «Салли» в путанице корпусов, мачт и такелажа. Где-то в вышине крикнула чайка, по причалу пробежала собака с головой трески в зубах, а к генералу подковылял безногий нищий.

– Ранен при Саратоге, сэр, – произнёс нищий, и Уодсворт протянул ему шиллинг.

– Найти вам лодку, сэр? – спросил Деннис.

– Будьте любезны.

Пелег Уодсворт смотрел на флот и вспоминал свои утренние молитвы. В Бостоне было столько уверенности, столько надежд и столько ожиданий, но война, как он знал по опыту, и впрямь была делом самого дьявола.

Пришло время им отправляться на войну.

* * *

– Это неподобающе, – сказал доктор Калф.

Бригадный генерал Маклин, стоявший рядом с доктором, проигнорировал протест.

– Это неподобающе! – громче повторил Калф.

– Это необходимо, – возразил генерал Маклин таким резким тоном, что доктор вздрогнул.

В то воскресное утро войска молились под открытым небом. Шотландские голоса мощно звучали на порывистом ветру, который приносил хлесткие заряды дождя, пестрившие гавань. Преподобный Кэмпбелл, капеллан 82-го полка, проповедовал по тексту из Книги пророка Исаии: «В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим, и крепким, левиафана». Маклин согласился, что текст был уместен, но сомневался, хватит ли у него меча достаточно крепкого, большого и тяжелого, чтобы покарать войска, которые, он знал, непременно придут, чтобы выбить его отсюда. Дождь теперь лил ровнее, заливая вершину хребта, где строился форт и где два полка выстроились в каре.

– Война для этих людей дело новое, – объяснил Маклин Калфу, – и большинство из них никогда не видело боя, так что им нужно усвоить, каковы последствия неповиновения.

Он подошел к центру каре, где был установлен Андреевский крест. Молодой человек, раздетый до пояса, был привязан к кресту, подставив спину ветру и дождю.

Сержант сунул сложенную полоску кожи между зубами молодого человека.

– Закуси, парень, и прими наказание как мужчина.

Маклин возвысил голос, чтобы его слышал каждый солдат:

– Рядовой Макинтош пытался дезертировать. Тем самым он нарушил присягу своему королю, своей стране и Богу. За это он будет наказан, как и всякий, кто попытается последовать его примеру.

– Я не против наказания, – сказал Калф, когда бригадный генерал снова подошел к нему, – но неужели это нужно делать в день Господень? Неужели нельзя подождать до завтра?

– Нет, – отрезал Маклин, – нельзя. – Он кивнул сержанту. – Исполняйте свой долг.

Порку исполнят двое мальчиков-барабанщиков, а третий будет отбивать удары на барабане. Рядового Макинтоша поймали, когда он пытался прокрасться через низкий болотистый перешеек, соединявший Маджабигвадус с материком. Это был единственный путь с полуострова, если не считать кражи лодки или, в крайнем случае, переправы вплавь через гавань, и Маклин выставил в лесу у перешейка пикет. Они привели Макинтоша обратно, и его приговорили к двумстам ударам плетью. Это было самое суровое наказание, какое Маклин когда-либо назначал, но людей у него и так было мало, и ему нужно было удержать других от дезертирства.

Дезертирство было проблемой. Большинство солдат были вполне довольны своим статусом, но всегда находилось несколько человек, которым просторы Северной Америки сулили лучшую жизнь. Жизнь здесь была куда легче, чем в горах Шотландии, и Макинтош сделал свой выбор, а теперь должен был понести наказание.

– Один! – выкрикнул сержант.

– Вложитесь как следует, – велел Маклин двум барабанщикам, – вы здесь не для того, чтобы его щекотать.

– Два!

Пока кожаные плети хлестали спину несчастного, мысли Маклина отвлеклись. За годы службы он видел много порок и отдавал приказы о казнях, потому что порка и казнь являются тем, что заставляет солдат исполнять свой долг. Он видел, что многие солдаты в ужасе смотрят на это зрелище, так что наказание, вероятно, было действенным. Маклину не доставляли удовольствия карательные парады, да и никто в здравом уме не стал бы ими наслаждаться, но они были неизбежны, и, если повезет, Макинтош исправится и станет порядочным солдатом.

И с каким же левиафаном, размышлял Маклин, придется им сразиться? Неделю назад в Маджабигвадус зашла шхуна под командованием капитана-лоялиста с донесением, что мятежники в Бостоне собирают флот и армию.

– Нам сказали, что к вам идет сорок или больше кораблей, сэр, – сообщил ему капитан шхуны, – и они набрали свыше трех тысяч человек.

Может, это было правдой, а может, и нет. Капитан шхуны не был в Бостоне, а лишь слышал слух в Нантакете, а слух, как знал Маклин, мог раздуть роту до батальона, а батальон – до целой армии. Тем не менее он отнесся к информации достаточно серьезно, чтобы отправить шхуну обратно на юг с депешей сэру Генри Клинтону в Нью-Йорк. В депеше лишь говорилось, что Маклин ожидает скорого нападения и без подкреплений не продержится. Почему, недоумевал он, ему дали так мало людей и кораблей? Если короне действительно нужен этот клочок земли, то почему не прислать достаточные силы?

– Тридцать восемь! – крикнул сержант.

На спине Макинтоша уже показалась кровь, разбавленная дождем, но ее все же хватило, чтобы струйка потекла вниз и окрасила пояс его килта в темный цвет.

– Тридцать девять, – взревел сержант, – и вложитесь как следует!

Маклина злило время, которое этот карательный парад отнимал у его приготовлений. Он знал, что времени мало, а форт далеко не завершен. Ров вокруг четырех стен был едва ли в два фута глубиной, сами валы – ненамного выше. Это было лишь подобие форта, жалкое земляное укрепление, а ему нужны были и люди, и время. Он предложил плату любому гражданскому, кто согласится работать на строительстве форта, а когда добровольцев оказалось недостаточно, послал патрули для принудительной вербовки.

– Шестьдесят один! – выкрикнул сержант.

Макинтош уже скулил, звук был приглушен кожаным кляпом. Он перенес вес, и кровь захлюпала в одном башмаке, а затем полилась через край.

– Он долго не выдержит, – прорычал Калф. Калф заменял батальонного хирурга, который слег с лихорадкой.

– Продолжать! – велел Маклин.

– Вы хотите его убить?

– Я хочу, – сказал Маклин, – чтобы батальон больше боялся плети, чем врага.

– Шестьдесят два! – крикнул сержант.

– Скажите-ка мне, – внезапно повернулся Маклин к доктору, – зачем распускают слух, будто я собираюсь вешать любого гражданского, который поддержит мятеж?

Калф почувствовал себя неуютно. Он вздрогнул, когда поротый снова застонал, затем дерзко посмотрел на генерала.

– Чтобы убедить таких недовольных покинуть этот край, разумеется. Вы же не хотите, чтобы мятежники прятались в здешних лесах.

– Но я и не хочу прослыть вешателем! Мы пришли сюда не преследовать людей, а убедить их вернуться к своей законной присяге. Я был бы признателен, доктор, если бы в поселении был пущен встречный слух. Что я не намерен вешать никого, будь он мятежник или нет.

– Кровь Христова, да я уже кость вижу! – запротестовал доктор, не обращая внимания на наставления Маклина.

Скулеж перешел в стоны. Маклин видел, что мальчики-барабанщики теперь били с меньшей силой. И даже не потому, что их руки ослабли, а из милосердия, и ни он, ни сержант их не поправили.

Маклин остановил наказание на сотом ударе.

– Снять его, сержант, – приказал он, – и отнести в дом доктора. – Он отвернулся от кровавого месива на кресте. – Всякий, кто последует примеру Макинтоша, окажется на этом же кресте! А теперь распустить людей по местам.

Гражданские, вызвавшиеся добровольно или призванные на работы принудительно, побрели вверх по холму. Один из них, высокий и костлявый, с космами темных волос и гневными глазами, протолкнулся мимо адъютантов Маклина и предстал перед генералом.

– Бог покарает вас за это! – прорычал он.

– За что? – осведомился Маклин.

– За работу в день Господень! – сказал мужчина. Он возвышался над Маклином. – За всю свою жизнь я никогда не работал в день Господень, никогда! Вы вынуждаете меня грешить!

Маклин сдержал гнев. С дюжину других мужчин остановились и наблюдали за костлявым, и Маклин подозревал, что они присоединятся к протесту и откажутся осквернять воскресенье работой, если он уступит.

– По какой причине вы отказываетесь работать в воскресенье, сэр? – спросил Маклин.

– Это день Господень, и нам велено свято его чтить. – Мужчина ткнул пальцем в бригадного генерала, едва не коснувшись груди Маклина. – Это заповедь Божья!

– А Христос велел вам отдавать кесарю кесарево, – возразил Маклин, – а сегодня кесарь требует, чтобы вы строили форт. Но я пойду вам навстречу, сэр, я безусловно пойду вам навстречу, не заплатив вам. Работа – это оплачиваемый труд, но сегодня вы безвозмездно окажете мне помощь, а это, сэр, уже не работа, а христианский поступок.

– Я не стану… – начал было мужчина.

– Лейтенант Мур! – Маклин поднял свою терновую трость, подзывая лейтенанта, хотя жест выглядел угрожающе, и костлявый отступил на шаг. – Верните мальчиков-барабанщиков! – крикнул Маклин. – Мне нужно выпороть еще одного! – Он снова перевел взгляд на мужчину. – Вы либо помогаете мне, сэр, – тихо сказал он, – либо я прикажу выпороть вас.

Высокий мужчина взглянул на пустой Андреевский крест.

– Я буду молиться о вашей погибели, – пообещал он, но огонь в его голосе угас. Он бросил на Маклина последний вызывающий взгляд и отвернулся.

Гражданские работали. Они подняли стену форта еще на фут, уложив бревна на низкую земляную берму. Одни валили новые деревья, расчищая сектора обстрела для форта, другие кирками и лопатами рыли колодец в северо-восточном бастионе. Маклин приказал обтесать один длинный еловый ствол и очистить от коры, а затем матрос с «Олбани» прикрепил к тонкому концу ствола небольшой шкив, и сквозь его блок продели длинный канат. В юго-западном бастионе прорубили глубокую яму, и еловый ствол подняли в качестве флагштока. Солдаты забили яму камнями, и, когда сочли, что мачта стоит прочно, Маклин приказал поднять «Юнион Джек» в сырое небо.

– Мы назовем это место… – он сделал паузу, когда ветер подхватил флаг и расправил его в пасмурном свете дня. – «Форт Георга», – нерешительно произнес Маклин, словно пробуя имя на вкус. Оно ему понравилось. – «Форт Георга», – твердо объявил он и снял шляпу. – Боже, храни короля!

Горцы 74-го полка принялись за земляное укрепление поменьше, представлявшее собой орудийную позицию, которую они возводили у самого берега, напротив входа в гавань. У кромки воды почва была податливее, и они быстро насыпали земляной полумесяц, укрепив его камнями и бревнами. Другие бревна раскололи, чтобы соорудить платформы для пушек, которые должны были смотреть на вход в гавань. Подобная же батарея возводилась на Кросс-Айленде, так что вражеский корабль, отважившийся войти в гавань, оказался бы под огнем трех бортовых залпов капитана Моуэта и артиллерии с бастионов по обеим сторонам входа.

Дождь перестал, и над широким плесом реки поплыл туман. Над Маджабигвадусом ярко реял новый флаг, но надолго ли, думал Маклин, надолго ли?

* * *

Понедельник в Бостоне выдался погожий. Ветер дул с юго-запада, и небо было ясным.

– Барометр показывает, что давление растет, – объявил коммодор Солтонстолл генералу Соломону Ловеллу на борту континентального фрегата «Уоррен». – А значит, мы отплываем, генерал.

– И да дарует нам Господь благополучное плавание и триумфальное возвращение, – ответил Ловелл.

– Аминь, – неохотно процедил Солтонстолл, а затем отрывисто отдал приказ поднять флаги, предписывающие флоту сниматься с якоря и следовать за флагманом из гавани.

Соломон Ловелл, которому было под пятьдесят, нависал над коммодором. Ловелл был фермером, законодателем и патриотом, и в Массачусетсе считалось, что имя Соломон дано ему не просто так, поскольку он был известен как человек мудрый, рассудительный и здравомыслящий. Соседи в Уэймуте избрали его в Ассамблею в Бостоне, где он пользовался популярностью, ибо в склочном законодательном собрании Ловелл неизменно выступал миротворцем. Он обладал неугасимым оптимизмом и верой в то, что справедливость и готовность понять точку зрения другого человека приведут к всеобщему процветанию, а его высокий рост и крепкое телосложение, заработанное годами тяжелого труда на ферме, довершали образ человека, внушавшего полное доверие. Лицо у него было длинное, с твердым подбородком, а в глазах плясали веселые искорки. Густые темные волосы с сединой на висках придавали ему весьма представительный вид, и потому неудивительно, что его коллеги-законодатели сочли нужным присвоить Соломону Ловеллу высокий чин в ополчении Массачусетса. На Ловелла, считали они, можно положиться. Несколько недовольных ворчали, что военного опыта у него почти нет, но сторонники Ловелла, а их было много, верили, что Соломон Ловелл – это именно тот человек, кто нужен для этой задачи. Он умел добиваться своего. А недостаток опыта восполнялся его заместителем, Пелегом Уодсвортом, который сражался под командованием генерала Вашингтона, и коммодором Солтонстоллом, командующим флотом, который был офицером еще более опытным. При необходимости у Ловелла всегда будет под рукой совет знатока, способный отточить его здравые суждения.

Огромный якорный канат дюйм за дюймом вползал на борт. Матросы у кабестана распевали, шагая по кругу.

– Вот веревка! – крикнул боцман.

– Чтоб повесить Папу! – отозвались матросы.

– И кусок сыра!

– Чтоб он им подавился!

Ловелл одобрительно улыбнулся, затем прошелся к кормовым релингам и уставился на флот, дивясь тому, как быстро Массачусетс сумел собрать столько кораблей. Ближе всего к «Уоррену» стоял бриг «Дилиджент», захваченный у Королевского флота Британии, а за ним – шлюп «Провиденс», который его и захватил. Оба судна несли по двенадцать орудий и принадлежали Континентальному флоту. За ними на якоре стояли, подняв флаг Массачусетского флота с сосной, два брига, «Тираннисайд» и «Хазард», и бригантина «Эктив». Они были вооружены четырнадцатью пушками и, как и «Уоррен», были полностью укомплектованы экипажами, поскольку Генеральный суд и Военный совет разрешили вербовочным командам забирать моряков из бостонских таверн и с торговых судов в гавани.

«Уоррен» с его восемнадцати– и двенадцатифунтовыми орудиями был самым мощным кораблем в этой флотилии, но еще семь кораблей могли сравниться или превзойти по огневой мощи любой из трех британских шлюпов, что, по донесениям, ждали у Маджабигвадуса. Эти семь кораблей были приватирами. «Гектор» и «Хантер» несли по восемнадцать орудий каждый, в то время как «Чарминг Салли», «Генерал Патнэм», «Блэк Принс», «Монмут» и «Вендженс» – по двадцать. Были и приватиры поменьше, вроде «Скай Рокет» с его шестнадцатью пушками. Всего к Маджабигвадусу должны были отправиться восемнадцать военных кораблей, на которых было установлено более трехсот орудий, а двадцать один транспортный корабль вез людей, припасы, пушки и пламенные надежды Массачусетса. Ловелл гордился своим штатом. Он восполнил нехватку припасов, и теперь на кораблях было достаточно продовольствия, чтобы кормить тысячу шестьсот человек в течение двух месяцев. Да одной только муки шесть тонн! Шесть тонн!

Ловелл, размышляя о невероятных усилиях, приложенных для снабжения экспедиции, постепенно осознал, что с других кораблей «Уоррену» что-то кричат. Якорь все еще не был поднят, но боцман приказал матросам прекратить пение и остановиться. Похоже, флот все-таки никуда не пойдет. Коммодор Солтонстолл, стоявший у штурвала фрегата, повернулся и подошел к Ловеллу.

– Похоже, – кисло произнес коммодор, – командир вашей артиллерии не явился на свой корабль.

– Он должен быть там, – сказал Ловелл.

– Должен?

– Приказы были ясны. Офицеры должны были явиться на борт вчера вечером.

– С «Сэмюэла» сообщают, что полковника Ревира на борту нет. Так что нам делать, генерал?

Вопрос застал Ловелла врасплох. Он думал, что его просто информируют, а не просят принять решение. Он уставился на сверкающую под солнцем воду, словно далекий «Сэмюэл», бриг, перевозивший пушки экспедиции, мог подсказать ему ответ.

– Ну? – поторопил его Солтонстолл. – Мы отплываем без него и его офицеров?

– Его офицеров? – переспросил Ловелл.

– Оказывается, – Солтонстолл, казалось, наслаждался, сообщая дурные вести, – полковник Ревир позволил своим офицерам провести последнюю ночь на берегу.

– На берегу? – изумленно переспросил Ловелл, затем снова уставился на далекий бриг. – Нам нужен полковник Ревир, – сказал он.

– Да неужели? – язвительно спросил Солтонстолл.

– О, это хороший офицер! – с энтузиазмом воскликнул Ловелл. – Он один из тех, кто поднял тревогу, и скакал всю ночь, чтобы предупредить Конкорд и Лексингтон. Доктор Уоррен, упокой Господь его душу, послал этих пламенных патриотов с заданием, а этот корабль ведь назван в честь доктора Уоррена, не так ли?

– Разве? – безразлично бросил Солтонстолл.

– Доктор Уоррен был величайшим патриотом, – проникновенно сказал Ловелл.

– И какое это имеет отношение к отсутствию полковника Ревира? – резко спросил Солтонстолл.

– Это… – начал Ловелл и понял, что понятия не имеет, что ответить. Он выпрямился и расправил плечи. – Мы будем его ждать, – твердо объявил он.

– Мы будем ждать! – крикнул Солтонстолл своим офицерам. Он снова зашагал по шканцам, от правого борта к левому и от левого к правому, время от времени бросая на Ловелла злобный взгляд, словно генерал был лично ответственен за пропавшего офицера. Ловеллу была неприятна враждебность коммодора, и он снова отвернулся, чтобы посмотреть на флот. Многие корабли уже отдали топсели[19]19
  В морской терминологии фраза «отдали топсели» означает «распустили (развернули) верхние паруса», чтобы поймать ветер и начать движение корабля.


[Закрыть], и теперь матросы карабкались по реям, чтобы убрать парусину.

– Генерал Ловелл? – новый голос отвлек его, и Ловелл обернулся. Он увидел высокого офицера морской пехоты, чье внезапное появление заставило генерала невольно отступить на шаг. В лице морпеха читалось такое напряжение и такая свирепость, что оно внушало трепет. Один его вид производил неизгладимое впечатление. Он был даже выше Ловелла, который и сам был не маленького роста, и зеленый сюртук его мундира не мог скрыть его широченные плечи. Он почтительно держал в руках шляпу, открывая черные волосы, коротко остриженные почти по всей голове, но сзади оставленные достаточно длинными, чтобы заплести в короткую, просмоленную косичку.

– Меня зовут Уэлч, сэр, – произнес морпех голосом, таким же низким и суровым, как его лицо. – Капитан Джон Уэлч из Континентальной морской пехоты.