Текст книги "Форт (ЛП)"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

– Проклятые сукины дети, – сплюнул капитан рыбацкой лодки, когда позолоченная кормовая галерея «Камиллы» растворилась в тумане.

И океан снова опустел.

* * *

Мятежники находились в заливе Пенобскот девятнадцать дней, а господствующими высотами владели шестнадцать из них. Состоялось более двадцати военных советов. Некоторые предназначались только для морских капитанов, некоторые для старших офицеров армии, и несколько были совместными. Проводились голосования, принимались решения, а враг все еще не был ни пленен, ни уничтожен.

Воскрешение и возвращение коммодора омрачили дух Ловелла. В последнее время они с Солтонстоллом общались только письмами, но Ловелл счел своим долгом нанести визит на «Уоррен» и поздравить Солтонстолла со спасением, хотя коммодор, чье вытянутое лицо было всё покрыто красными пятнами от комариных укусов, казалось, не был благодарен за беспокойство генерала.

– Это воистину промысел Божий, что вы избежали плена или худшей участи, – неловко произнес Ловелл.

Солтонстолл хмыкнул.

Ловелл нервно затронул тему входа в гавань.

– Капитан Хакер надеялся… – начал он.

– Мне известны настроения Хакера, – прервал его Солтонстолл.

– Он считал этот маневр осуществимым, – сказал Ловелл.

– Он может думать все, что ему, черт побери, вздумается, – горячо бросил Солтонстолл, – но я не поведу свои корабли в эту треклятую дыру.

– И пока корабли не будут захвачены, – тем не менее упорствовал Ловелл, – я не думаю, что можно атаковать форт с какой-либо надеждой на успех.

– Можете быть уверены в одном, генерал, – сказал Солтонстолл, – моими кораблями нельзя рисковать в гавани, пока форт остается в руках врага.

Двое мужчин смотрели друг на друга. Пушки снова вели огонь, хотя скорострельность мятежников теперь заметно снизилась из-за нехватки боеприпасов. Дым от выстрелов поднимался над Кросс-Айлендом, над высотами Маджабигвадуса и над протокой к северу от полуострова. Еще больше дыма валило из низины у батареи «Полумесяц». Разгневанный тем, что дом и сарай Бэнкса послужили укрытием для шотландских солдат, которые столь позорно обратили в бегство его людей, Ловелл приказал сжечь эти постройки в наказание.

– И дом голландца тоже, – настоял он, и потому на рассвете сорок человек спустились вниз и подожгли дома и сараи. Они не стали задерживаться в низине, опасаясь контратаки со стороны людей Маклина, а просто разожгли огонь и снова отступили.

– Я изложу обстоятельства моим офицерам, – натянуто произнес теперь Ловелл, – и мы обсудим возможность атаки на форт. Можете быть уверены, я незамедлительно сообщу вам их решение.

Солтонстолл кивнул.

– Мое почтение, генерал.

В тот же день Ловелл отправился на «Хазард», один из кораблей флота Массачусетса, куда созвал своих бригадных майоров, командиров ополчения, полковника Ревира и генерала Уодсворта. Военный совет решено было провести в комфортной кормовой каюте брига, где любопытные солдаты не могли толпиться поблизости и подслушивать обсуждения. Капитана Джона Уильямса, командира «Хазарда», из вежливости пригласили присутствовать, и Ловелл попросил его объяснить нежелание флота входить в гавань.

– Не все так неохотно настроены, – сказал Уильямс, подумав о своем первом лейтенанте, Джордже Литтле, готовом поднять бунт, лишь бы повести крохотный бриг в гавань Маджабигвадуса и сразиться с британцами. – Но коммодор проявляет благоразумие.

– В каком смысле? – спросил Уодсворт.

– Ввести корабль достаточно легко, – ответил Уильямс, – но вывести его оттуда будет чертовски трудно.

– Цель, – тихо заметил Уодсворт, – в том, чтобы остаться в гавани. Занять ее.

– А это значит, что вам нужно уничтожить орудия в форте, – сказал Уильямс, – и есть еще кое-что. На флоте не хватает людей.

– Мы же провели принудительный набор в Бостоне! – пожаловался Ловелл.

– И они дезертируют, сэр, – сказал Уильямс. – А капитаны приватиров? Те недовольны. Каждый день, проведенный здесь, – это день, когда они не могут захватывать призы в море. Они несут убытки и уже поговаривают об уходе.

– Зачем мы привели сюда все эти корабли? – спросил Уодсворт. Он задал вопрос Уильямсу, который лишь пожал плечами. – Мы привели целый флот военных кораблей и не используем их? – спросил Уодсворт, уже горячась.

– Этот вопрос вы должны задать коммодору, – ровно ответил Уильямс.

Наступила тишина, нарушаемая лишь бесконечным скрипом помпы «Хазарда». Повреждения, полученные бригом, когда лейтенант Литтл подвел его так близко к шлюпам Моуэта, все еще не были как следует устранены. Бриг нужно было вытащить на берег, чтобы заменить доски обшивки, проконопатить и заделать течи, но помпа пока вполне справлялась, удерживая его на плаву.

– Значит, мы должны захватить форт, – сказал Пелег Уодсворт, нарушив гнетущую тишину, и тут же перекрыл хор голосов, жаловавшихся, что такой подвиг невозможен. – Мы должны завести людей в тыл форта, – объяснил он, – и атаковать с юга и востока. Стены там так и не достроены, а на восточном валу, насколько я могу судить, нет ни одной пушки.

– Ваши люди не станут атаковать, – с презрением бросил Ревир. Уже неделю на каждом военном совете полковник Ревир призывал снять осаду, и теперь он снова вернулся к этому. – Солдаты не пойдут на врага! Мы видели это вчера. Три четверти патронов для стрелкового оружия израсходованы, а половина людей прячется в лесу!

– Так вы предлагаете бежать? – спросил Уодсворт.

– Никто не смеет обвинять меня в бегстве!

– Тогда, черт побери, сражайтесь! – Гнев Уодсворта наконец прорвался, и одного этого ругательства хватило, чтобы в каюте воцарилась тишина. – Черт побери! – выкрикнул он и так ударил по столу капитана Уильямса, что оловянный подсвечник упал.

Присутствующие в изумлении уставились на него. Уодсворт и сам удивился собственной внезапной ярости и грубым словам. Он попытался умерить свой пыл, но гнев все еще кипел.

– Зачем мы здесь? – потребовал он ответа. – Не для того, чтобы строить батареи или стрелять по кораблям! Мы здесь, чтобы захватить их форт!

– Но… – начал Ловелл.

– Мы требуем у коммодора морпехов, – перебил Уодсворт своего командира, – собираем всех до единого и атакуем! Атакуем! – Он обвел взглядом каюту, видя скепсис на слишком многих лицах. Те, кто выступал за прекращение экспедиции во главе с полковником Ревиром, были ярыми сторонниками своей точки зрения, в то время как те, кто все еще желал продолжать осаду, были в лучшем случае равнодушны. – Коммодор, – продолжал Уодсворт, – не желает входить в гавань, пока там есть орудия, угрожающие его кораблям. Так заверим же его, что мы заставим эти орудия умолкнуть. Мы заведем людей в тыл вражеского укрепления и атакуем! И коммодор нас поддержит.

– Коммодор… – начал Ловелл.

Уодсворт снова прервал его.

– Мы ни разу не предложили коммодору нашу полную и безоговорочную поддержку, – с нажимом произнес он. – Мы просили его уничтожить корабли до нашей атаки, а он просил нас уничтожить форт до своей атаки. Так почему бы не пойти на компромисс? Мы атакуем вместе. Если он будет знать, что наши сухопутные силы идут на штурм, у него не останется иного выбора, кроме как поддержать нас!

– Возможно, прибудут регулярные войска, – вставил Маккоб.

– С «Дилиджента» вестей нет, – сказал Ловелл. «Дилиджент», быстроходный бриг Континентального флота, захваченный у британцев, был поставлен в устье реки Пенобскот в качестве сторожевого корабля, чтобы предупреждать о приближении любых судов, но его капитан, Филип Браун, не прислал никаких сообщений, из чего Ловелл заключил, что до прибытия любых подкреплений, для той или иной стороны, оставался по меньшей мере день.

– Мы не можем ждать, пришлет ли нам Бостон войска, – настаивал Уодсворт, – к тому же, приход британских подкреплений столь же вероятен! Нас послали сюда выполнить вполне определенную задачу, так ради всего святого, давайте сделаем это! И сделаем сейчас, пока враг не усилился.

– Сомневаюсь, что мы сможем сделать это сейчас, – сказал Ловелл, – может, завтра?

– Тогда завтра! – в сердцах бросил Уодсворт. – Но давайте сделаем это! Давайте сделаем то, за чем мы сюда пришли, то, чего ждет от нас наша страна! Давайте сделаем это!

Наступила тишина, которую нарушил Ловелл, светло оглядев каюту.

– Нам определенно есть что обсудить, – сказал он.

– И давайте не будем обсуждать это, – сурово произнес Уодсворт, – а примем решение.

Ловелл был ошеломлен такой настойчивостью своего заместителя. На мгновение показалось, что он попытается вернуть себе главенство в каюте, но лицо Уодсворта было мрачным, и Ловелл уступил требованию.

– Очень хорошо, – натянуто сказал он, – мы примем решение. Прошу всех, кто за предложение генерала Уодсворта, обозначить это сейчас.

Рука Уодсворта взметнулась вверх. Ловелл помедлил, затем поднял и свою. Другие последовали примеру Ловелла, даже те, кто обычно поддерживал прекращение осады. Все, кроме одного.

– А кто против? – спросил Ловелл.

Полковник Ревир поднял руку.

– Объявляю предложение принятым, – сказал Ловелл, – и мы будем умолять коммодора поддержать нас в завтрашней атаке.

Следующий день был пятницей, тринадцатым августа.

* * *

Утром в пятницу тринадцатого стояла ясная погода. Ветер был слабым, тумана не было, а это означало, что батарея мятежников на Кросс-Айленде открыла огонь с первыми лучами солнца, как и более далекое 18-фунтовое орудие на северном берегу за полуостровом. Ядра с силой врезались в корпуса британских шлюпов.

Капитан Моуэт смирился с обстрелом. Он дважды менял позицию своих кораблей, но теперь ему некуда было отступать, если только не уводить шлюпы далеко от форта. Помпы на всех трех шлюпах работали без остановки. Матросы, налегая на огромные рукояти, распевали шанти[38]38
  Ша́нти (англ. shanty) – особый жанр рабочих песен, которые пели матросы на парусных судах в XVIII–XIX веках. Песни служили своего рода инструментом, который помогал синхронизировать тяжелый физический труд команды. На паруснике многие задачи требовали одновременного усилия десятков людей (поднять якорь, поставить тяжелый парус, выкачать воду помпой). Без ритма люди тянули бы вразнобой, и работа была бы неэффективной. Запевала (shantyman – шантимен) пел сольную строку. Все остальные матросы хором выкрикивали припев, и именно на определенные слоги припева приходился самый сильный рывок каната или толчок вымбовки кабестана. В зависимости от работы использовались разные шанти, которые строго делились по ритму. Для долгой работы (поднятие реев с тяжелыми парусами) шанти имели медленный ритм, с паузами, чтобы матросы могли перехватить канат. Для коротких, резких рывков (например, когда нужно подтянуть шкот в конце маневра) пели шанти с быстрым и акцентированным ритмом. При поднятии якоря матросы ходили кругом, толкая рычаги кабестана, и пели песни с четким, маршевым ритмом 4/4 или 2/4. Это были самые мелодичные и длинные песни. Для работы на помпах при откачке воды пели шанти с монотонным и изматывающим ритмом.


[Закрыть]. Плотник «Олбани» латал корпус, как мог, но тяжелые 18-фунтовые ядра с дикой силой рвали дубовую обшивку.

– Я удержу ее на плаву, сэр, – пообещал плотник Моуэту на рассвете. Он законопатил три жуткие пробоины у ватерлинии шлюпа, но настоящий ремонт придется отложить до тех пор, пока шлюп не удастся вытащить на берег или поставить в док.

– К счастью, они все еще бьют слишком высоко, – сказал Моуэт.

– Молитесь Богу, чтобы так и продолжалось, сэр.

– Надеюсь, что ты, грешник, молишься! – бросил Моуэт.

– Денно и нощно, сэр, денно и нощно. – Плотник был методистом и держал в кармане своего фартука затрепанную Библию. Он нахмурился, когда ядро мятежников ударило в гакаборт, осыпав корму осколками. – Починю надводный борт, как только закончим с нижними поясами обшивки, сэр.

– Надводный борт подождет, – сказал Моуэт. Ему было все равно, как ободранно выглядит его корабль, лишь бы он держался на плаву и мог вести огонь из орудий.

Сейчас эти орудия молчали. Моуэт рассудил, что его девятифунтовые пушки нанесут мало вреда батарее на Кросс-Айленде, а ни одно из его орудий не было достаточно мощным, чтобы достать до новой батареи на севере, и потому он не тратил порох и ядра на мятежников. Одно из двенадцатифунтовых орудий капитана Филдинга, стоявшее в форте, било по Кросс-Айленду – огонь, который служил лишь для того, чтобы держать мятежников в укрытии среди деревьев. С берега донесся треск мушкетов. В последние несколько дней этот шум не утихал. Люди Маклина просачивались в леса у перешейка или рыскали по полям и сараям поселения в поисках патрулей мятежников. Они делали это без приказа, и Маклин, хотя и одобрял рвение, стоявшее за такой охотой на мятежников, приказал прекратить ее. Моуэт предположил, что шквал выстрелов исходил от легкой роты капитана Каффре, которая не прекращала беспокоить вражеские порядки.

– На палубе! – крикнул дозорный с фок-мачты. – Человек за бортом!

– У нас человек за бортом? – потребовал ответа Моуэт у вахтенного офицера.

– Нет, сэр.

Моуэт пошел на нос и увидел, что со стороны входа в гавань к «Олбани» действительно плывет человек. Он выглядел изможденным. Сделав несколько гребков, он повисал в воде, а затем снова слабо пытался плыть, и Моуэт крикнул боцману, чтобы тот бросил ему конец. Человеку потребовалось мгновение, чтобы найти линь, затем его подтащили к борту шлюпа и втянули на палубу. Это был моряк с длинной косичкой, свисавшей по голой спине, и татуировками китов и якорей на груди и предплечьях. Он постоял, мокрый и дрожащий, а затем, обессиленный, сел на один из лафетов девятифунтового орудия.

– Как тебя зовут, моряк? – спросил Моуэт.

– Фримен, сэр, Малахия Фримен.

– Принесите ему одеяло, – приказал Моуэт, – и чаю. Добавьте в чай порцию рома. Откуда ты, Фримен?

– С Нантакета, сэр.

– Славное место, – сказал Моуэт. – Так что привело тебя сюда?

– Меня силой забрали, сэр. В Бостоне.

– На какое судно?

– На «Уоррен», сэр.

Фримен был молод, едва ли двадцати лет, по прикидкам Моуэта, и он приплыл с «Уоррена» под покровом ночи. Он добрался до пляжа под Дайс-Хед, где дрожал от холода, дожидаясь, пока на рассвете отступят сторожевые лодки. Затем он поплыл к шлюпам.

– Кто ты по специальности, Фримен? – спросил Моуэт. Он видел, что руки Фримена почернели от постоянного лазания по просмоленным снастям. – Марсовый?

– Так точно, сэр, уже четыре года.

– Его Величество всегда ценит хорошего марсового, – сказал Моуэт, – и готов ли ты служить Его Величеству?

– Так точно, сэр.

– Мы приведем тебя к присяге, – сказал Моуэт, затем подождал, пока одеяло накинут на плечи дезертира, а в руки сунут кружку горячего чая с ромом. – Сначала выпей.

– Они идут за вами, сэр, – сказал Фримен, стуча зубами.

– За мной?

– Коммодор, сэр. Он придёт сегодня, сэр. Нам сказали об этом вчера вечером. И он ставит фальшборт на носу «Уоррена», сэр.

– Фальшборт?

– Они укрепляют нос, сэр, и кладут три слоя бревен поперек бака, сэр, чтобы защитить морпехов.

Моуэт посмотрел на дрожащего человека. У него мелькнула мысль, что мятежники подослали Фримена с заведомо ложными сведениями, но в этом не было особого смысла. Если бы Солтонстолл хотел ввести Моуэта в заблуждение, он, конечно, притворился бы, что отступает, а не атакует. Так значит, мятежники наконец-то идут? Моуэт посмотрел на запад, где за Дайс-Хед виднелись стоявшие на якоре военные корабли.

– Сколько кораблей придет? – спросил он.

– Не знаю, сэр.

– Я так и думал, – сказал Моуэт. Он подошел к главным вантам и оперся подзорной трубой на один из выбленок. И в самом деле, он увидел, что на носу «Уоррена» работают люди. Казалось, они заводили новые снасти на бушприт, а другие тащили бревна с баркаса. Значит, наконец-то они идут?

– Это будет не раньше дневного прилива, – сказал он своему первому лейтенанту.

– Это дает нам почти целый день на подготовку, сэр.

– Да, это так. – Моуэт сложил трубу и посмотрел на небо. – Барометр? – спросил он.

– Все еще падает, сэр.

– Значит, надвигается еще и непогода, – сказал Моуэт. Небо сейчас было ясным, но он полагал, что к ночи придут облака, туман и дождь, и к тому времени, он знал, он уже будет либо мертв, либо в плену. Он не питал иллюзий. Его маленькая флотилия могла нанести серьезный урон американским кораблям, но победить их он не мог. Как только «Уоррен» развернется бортом к шлюпам, он сможет громить их из орудий, которые были вдвое тяжелее британских пушек, и поражение было неизбежно. «Уоррен» безусловно пострадает, но «Олбани» погибнет. Этого было не избежать, так что самое большее, на что мог надеяться Моуэт, – это серьезно повредить «Уоррен», а затем благополучно доставить своих людей на сушу, где они смогут помочь Маклину защищать форт.

– Всех морпехов вернуть на борт, – сказал он своему первому лейтенанту, – и все орудия зарядить двойным зарядом. Палубы посыпать песком. Скажите хирургу, чтобы точил свои гребаные ножи. Мы будем драться до последнего, но, Богом клянусь, они узнают, что сражались с Королевским флотом.

Затем он послал сообщение Маклину.

«Мятежники приближаются».

* * *

Пелег Уодсворт искал добровольцев. Ополчение, по правде говоря, его разочаровало, и, за исключением первого дня на берегу, когда они взобрались на утес, чтобы отбросить сильный вражеский пикет, сражались они без особого рвения. Но это не означало, что среди них не было храбрецов, а Уодсворту нужны были только храбрые. Он ходил по лесу и разговаривал с группами людей, он говорил с пикетами, занимавшими земляные укрепления на опушке леса, и всем им он рассказывал о своем плане.

– Мы пойдем вдоль берега гавани, – говорил он, – и как только окажемся в тылу врага, между ним и его кораблями, мы начнем штурм. Мы будем не одни. Коммодор войдет в гавань и сразится с врагом, и его корабли будут обстреливать форт, пока мы атакуем. Мне нужны люди, готовые пойти на этот штурм, люди, готовые взобраться со мной на холм и штурмовать вражеские валы. Мне нужны храбрецы.

Вызвалось четыреста сорок четыре человека. Они собрались среди деревьев на вершине Дайс-Хед, где их ждали лейтенант Даунс и пятьдесят морпехов, и где Уодсворт разделил ополченцев-добровольцев на четыре роты. Индейские воины составили свою собственную небольшую роту. Был ранний полдень. Утро было ясным, но теперь небо затянуло тучами, и с морского плеса наплывал запоздалый туман.

– Туман поможет нам укрыться, – заметил Уодсворт.

– Значит, Бог – американец, – сказал лейтенант Даунс, заставив Уодсворта улыбнуться, затем лейтенант морской пехоты посмотрел за спину Уодсворта. – Генерал Ловелл идет, сэр, – тихо сказал он.

Уодсворт обернулся и увидел приближающихся Соломона Ловелла и майора Тодда. Плохие вести? Неужели коммодор Солтонстолл передумал?

– Сэр, – осторожно поприветствовал он генерала.

Ловелл выглядел бледным и осунувшимся.

– Я решил, – медленно произнес он, – что должен пойти с вами.

Уодсворт колебался. Он думал возглавить эту атаку, а Ловелл поведет отдельный отряд с оставшимися людьми по гребню хребта, но что-то в лице Ловелла подсказало ему принять решение старшего по званию. Ловелл хотел участвовать в этом штурме, потому что ему нужно было доказать себе, что он сделал все, что мог. Или, возможно, подумал Уодсворт менее великодушно, Ловелл думал о своем вкладе в историю и знал, что вся слава достанется тому, кто возглавит успешный штурм форта Георга.

– Конечно, сэр, – сказал он.

Ловелл выглядел убитым горем.

– Я только что приказал снять большие пушки с высот, – сказал он, указывая на север, в сторону леса, где были установлены орудия Ревира.

– Вы приказали… – в недоумении начал Уодсворт.

– К ним больше нет боеприпасов, – мрачно прервал его Ловелл.

Уодсворт хотел было заметить, что боеприпасы можно доставить, если не из Бостона, то, возможно, из погребов «Уоррена», но тут он понял, почему Ловелл отдал этот, на первый взгляд, пораженческий приказ убрать орудия. Потому что генерал наконец осознал, что это последний шанс мятежников. Если эта атака провалится, то уже ничто не сработает, по крайней мере, до прибытия американских подкреплений, а до того дня в тяжелых орудиях больше не будет нужды.

– Полковники Маккоб и Митчелл возглавят атаку вдоль хребта, – продолжал Ловелл.

Ни Ловелл, ни Уодсворт не ждали многого от второй атаки, которую должны были предпринять те, кто не вызвался добровольцем, однако их видимое присутствие на хребте должно было удержать часть британских защитников на западной стороне форта, ради чего эта вторая атака и затевалась.

– Для нас честь, что вы здесь с нами, сэр, – великодушно сказал Уодсворт.

– Я не буду вмешиваться в ваше развертывание, – пообещал Ловелл.

Уодсворт улыбнулся.

– Теперь мы все в руках Божьих, сэр.

И если Бог будет милостив, мятежники спустятся с длинного холма на виду у форта и под огнем его пушек. Они пройдут мимо дымящихся останков сожженных домов и сараев, затем проберутся через кукурузные поля и сады, через маленькие дворы с овощными грядками. Укрывшись за деревней, они направятся к группе домов, лежащих между фортом и британскими кораблями, и там Уодсворт будет ждать, пока атака коммодора не отвлечет защитников форта и не наполнит гавань шумом, дымом и пламенем.

С морпехами и индейцами под его началом теперь было пятьсот человек. Это были лучшие его люди. Достаточно ли этого? У Маклина в форте было по меньшей мере семь сотен, но отряды полковников Маккоба и Митчелла удержат часть этих защитников лицом к западу, а как только британские корабли будут захвачены или потоплены, на берег сойдут остальные американские морпехи. Силы будут примерно равны, подумал Уодсворт, но тут же решил, что эту битву не выиграть умозрительными подсчетами. Он мог планировать свои действия до самого края гавани, но дальше уже дьявол бросит свои кости, и настанет время дыма и пламени, криков и стали, хаоса гнева и ужаса, и какая тогда польза от всей этой математики? Если внукам Уодсворта суждено будет узнать об этом дне и об этой победе, они должны узнать о мужестве и о людях, совершивших великое деяние. А если деяние не будет великим, оно не запомнится. Так что в какой-то момент ему придется отбросить расчеты и положиться на ярость и решимость людей. Легкого пути не было. И Ловелл, и Солтонстолл уклонялись от боя, потому что искали верного и гарантированного решения, а этой задачи такого простого ответа не существовало. Экспедиция увенчается успехом, только когда поднимется над благоразумием и потребует от людей великих свершений. Так что да, подумал он, пятисот человек будет достаточно, потому что это все, что у него было, чтобы выполнить свой долг во имя американской свободы.

– Джеймс? – обратился он к Флетчеру. – Пошли.

Сорок добровольцев тянули на лямках два четырехфунтовых орудия, которые до сих пор почти не использовались. Они были слишком малы, чтобы быть эффективными на чем-либо, кроме ближней дистанции, но в этот день они могли решить исход битвы. Лейтенант Маретт, один из офицеров Ревира, командовал обеими пушками, у которых был достаточный запас ядер, хотя капитан Карнс, прежде чем вернуться на «Генерал Патнэм», настоял, чтобы оба малых орудия были также снабжены картечью. Он со своими людьми сделал эти снаряды сам. Матросы с «Генерала Патнэма» собрали на пляже мелкую гальку и зашили её в грубые мешки из парусины. Мешки можно было забивать поверх ядра, и тогда при выстреле камни разлетались, словно смертоносная утиная дробь. Лейтенант Маретт нервно возразил, что камни испортят стволы орудий, но умолк под мрачным взглядом Карнса.

– К черту стволы, – сказал Карнс, – для нас более важно, что эти камни сделают с британскими потрохами.

Первые языки тумана поползли по склону, когда люди спустились к берегу. Они шли в разомкнутом строю, торопясь пройти через луга и редкие деревья. Ядро, выпущенное из форта Георга, пропахало шрам на луговине. Выстрелила вторая пушка, затем третья, но все ядра безвредно срикошетили от земли. Это добрый знак, подумал Уодсворт и удивился, что ищет знамения. На рассвете он молился. Ему нравилось думать, что веры и молитвы достаточно самих по себе и что теперь он в руках Божьих, но сегодня он поймал себя на том, что вглядывается в каждое явление в поисках любого знака, что эта атака увенчается успехом. Британские шлюпы, хотя их орудия и могли достать до берега гавани, не стреляли, и это, несомненно, был перст провидения. Дым от горящих домов относило к форту Георга, и, хотя здравый смысл подсказывал Уодсворту, что это всего лишь из-за устойчивого юго-западного ветра, ему хотелось верить, что это знак того, что Бог желает ослепить и удушить врага. Он увидел шестерых индейцев, присевших на корточки у кукурузного поля, где он приказал собраться людям. Они образовали круг, их темные головы склонились друг к другу, и он задался вопросом, какому богу они молятся. Он вспомнил человека по имени Элифалет Дженкинс, который основал миссию для племени вампаноагов и чье тело, выпотрошенное ножами и выбеленное морем, было выброшено на берег в Фэрхейвене. Почему он вспомнил эту старую историю? А затем он подумал о рассказе Джеймса Флетчера о мужчине и мальчике, двух британцах, которых много лет назад индейцы Маджабигвадуса оскопили, а затем сожгли заживо. Было ли это еще одним знамением?

Оба орудия были благополучно доставлены. Каждое было прицеплено к зарядному ящику, в котором лежали боеприпасы, а на ближайшем из этих ящиков был начертан девиз: «Свобода или смерть». Легко сказать, подумал Уодсворт, но смерть сейчас казалась более вероятной. Неминуемой и неотъемлемой. Слова бились в его голове. Почему вражеские шлюпы не стреляют? Они что, спят? Снаряд из форта угодил в тлеющие останки дома Джейкоба Дайса и безвредно взорвался с глухим, бессильным гулом, выбросив столб пепла и дымящихся бревен. Неминуемая, неотъемлемая и бессильная. Почему-то Уодсворт вспомнил текст, послуживший основой для проповеди, которую преподобный Джонатан Мюррей произнес в первое воскресенье после высадки экспедиции: «где червь их не умирает и огонь не угасает». Червь, говорил Мюррей, это зло британской тирании, а огонь – праведный гнев людей, сражающихся за свободу. Но зачем мы сожгли эти дома, задавался вопросом Уодсворт, и сколько жителей Маджабигвадуса были разъярены этим поджогом и, быть может, прямо сейчас стоят на валах форта с оружием в руках? «Червь сморщится, – обещал Мюррей, – он сморщится и зашипит, сгорая!» Однако Писание, подумал Уодсворт, не обещало этой кары, а лишь то, что червь не умирает. Было ли это знамением?

– Идем дальше, сэр? – спросил Флетчер.

– Да, да.

– Вы выглядите так, будто спите наяву, сэр, – сказал Флетчер, ухмыляясь.

– Я размышлял, сколько гражданских помогает гарнизону.

– О, некоторые точно будут помогать, – пренебрежительно отмахнулся Флетчер. – Старина Джейкоб, например, но он стрелок никудышный. Доктор Калф, конечно.

– Я знал Калфа в Бостоне, – сказал Уодсворт.

– Он неплохой малый. Немного напыщенный. Но он будет лечить людей, а не воевать.

– Вперед, – сказал Уодсворт, и теперь все казалось нереальным. Корабли по-прежнему не стреляли, и обстрел из форта прекратился, потому что американцы были в низине, защищенные от орудий на южной стене форта выступом земли, идущим параллельно хребту. Их также скрывали дома, кукурузные поля и деревья. Во дворах цвели лилии. Какая-то женщина поспешно снимала сохнущее белье, потому что небо все темнело и обещало дождь. Морпехи в двойной колонне продвигались слева, готовые развернуться и отразить любую вылазку гарнизона форта, но Маклин никого не послал. Цепной пес лаял на проходящих солдат, пока женщина не прикрикнула на него, чтобы он замолчал. Уодсворт посмотрел налево, вверх, но все, что он мог видеть из форта, – это медленно колышущийся на вершине флагштока флаг. Он пересек свежепроложенную дорогу, ведущую от пляжа к воротам форта. «Будь я Маклином, – подумал Уодсворт, – я бы послал людей вниз, чтобы сразиться», но шотландец ничего подобного не сделал, как и Моуэт не стрелял со своих шлюпов, хотя он должен был видеть, как мятежники проходят через поселение.

– Он не станет тратить на нас ядра, – предположил лейтенант Даунс, когда Уодсворт выразил удивление по поводу молчания британских кораблей.

– Потому что мы не представляем для него угрозы?

– Потому что он наверняка зарядил свои пушки двойным зарядом, чтобы встретить наши корабли. Его беспокоят только наши корабли, сэр.

– Откуда ему знать, что они собираются атаковать? – заметил Уодсворт.

– Если они видели, как укрепляют бак нашего флагмана, – сказал Даунс, – то уже могли обо всём догадаться.

А что, если корабли не придут? Солтонстолл согласился на атаку с величайшей неохотой. Что, если он передумает? Люди Уодсворта теперь находились на одной линии с кораблями, а значит, между Моуэтом и Маклином. Уодсворт уже различал красные мундиры королевских морпехов на палубе «Норта». Туман сгущался, и с неба упали первые редкие капли дождя.

Тут из дома выбежала светловолосая девушка и бросилась Джеймсу Флетчеру на шею, и Уодсворт понял, что они уже на месте. Он приказал развернуть оба орудия к гавани. Их задачей было открыть огонь, если с кораблей сойдут королевские морпехи. Остальные его люди залегли во дворах и садах. Они находились в четверти мили от юго-восточного бастиона форта, скрытые от него большим кукурузным полем. Они были на месте. Они были готовы. Если Маклин их и видел, то не подал виду, потому что ни одна из пушек форта не выстрелила, а бортовые орудия шлюпов теперь смотрели в сторону от мятежников. Отсюда и вверх по склону, подумал Уодсворт. Через кукурузное поле, через открытую местность, через ров, на стену. Прямиком к победе. Звучало просто, но будут ядра и картечь, вопли и кровь, дым и залпы, корчащаяся в агонии смерть, визг людей, сталь, вспарывающая животы, обгаженные штаны и хохочущий дьявол, гремящий своими игральными костями.

– Они знают, что мы здесь, – Соломон Ловелл не проронил ни слова с тех пор, как они покинули высоту, но теперь, глядя на флаг, реющий над фортом, он произнес это нервным голосом.

– Определённо знают, – подтвердил Уодсворт. – Капитан Бёрк!

Уильям Бёрк, шкипер приватира «Скай Рокет», пришел вместе с солдатами, и теперь его долгом было вернуться и сообщить коммодору Солтонстоллу, что штурмовой отряд на позиции. Солтонстолл настоял, чтобы эту весть ему принес моряк. Такая настойчивость, позабавила Уодсворта, поскольку предполагала, что морской офицер не доверяет армии.

– Вы удовлетворены нашим положением, мистер Бёрк? – спросил Уодсворт.

– Вполне удовлетворен, генерал.

– Тогда, прошу вас, передайте коммодору, что мы атакуем, как только он откроет огонь.

– Есть, сэр, – ответил Бёрк и отправился на запад в сопровождении четырех ополченцев. Под Дайс-Хед его ждал баркас.

Пройдет час, подумал Уодсворт, прежде чем донесение будет доставлено. Дождь полил сильнее. Туман и дождь в пятницу тринадцатого, но, по крайней мере, Уодсворт был уверен, что корабли, наконец, придут.

И форт, с Божьей помощью, падет.

* * *

– Разумеется, ничего не предпринимаем, – сказал Маклин.

– Ничего? – переспросил Джон Мур.

– Полагаю, можно пообедать попозже. Мне сказали, будет суп из бычьих хвостов.

Мур смотрел вниз с юго-восточного бастиона форта. Мятежники, по меньшей мере четыре сотни, прятались где-то у дома Флетчеров.

– Мы могли бы послать две роты, чтобы разогнать их, сэр, – предложил лейтенант.

– У них рота морпехов, – сказал Маклин, – вы же видели.

– Тогда четыре роты, сэр.

– А это именно то, чего они от нас хотят, – сказал Маклин. Дождевая вода стекала с полей его треуголки. – Они хотят, чтобы мы ослабили гарнизон.

– Потому что тогда они ударят с высот?

– Должен предположить, что так и будет, – ответил Маклин. – А я вот люблю суп из бычьих хвостов, особенно сдобренный капелькой хереса. – Маклин осторожно спустился по короткому пролету ступеней с бастиона, опираясь на свою терновую палку. – Вы будете в распоряжении капитана Каффре, – сказал он Муру, – но помните о своем втором долге, если мятежники всё же прорвутся в форт.