Текст книги "Форт (ЛП)"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Капитан морской пехоты Томас Карнс и тридцать его солдат находились на правом фланге морпехов, с боем пробивавшихся на утес. Путь Карнса лежал по самой крутой части склона, и его люди достигли вершины лишь после того, как был застрелен Уэлч, и после внезапной контратаки роты красномундирников, которые, дав залп, отступили так же внезапно, как и появились. Командование на Дайс-Хед принял капитан Дэвис, и его главной проблемой стали раненые морпехи.

– Им нужен врач, – сказал он Карнсу.

– Ближайший хирург, вероятно, все еще на пляже, – ответил Карнс.

– Проклятье, проклятье, – у Дэвиса был затравленный вид. – Ваши люди могут снести их вниз? И нам нужны патроны.

И Карнс повел своих тридцать человек обратно на пляж. Они конвоировали двух пленных и, поскольку несли восьмерых своих раненых и не хотели причинять им еще больше боли, спускались с утеса очень медленно и осторожно. Раненых уложили на гальку, к другим солдатам, ожидавшим хирургов. Затем Карнс отвел двух своих пленников туда, где под охраной ополченцев у большого гранитного валуна сидели еще шестеро пленных.

– Что с нами будет, сэр? – спросил один из них, но шотландский акцент мужчины был так непривычен, что Карнсу пришлось дважды переспросить, прежде чем он понял вопрос.

– О вас позаботятся, – сказал он, – и, вероятно, намного лучше, чем обо мне, – с горечью добавил он. Два года назад Карнс сам попал в плен и провел голодные шесть месяцев в Нью-Йорке, прежде чем его обменяли.

На узкой полоске пляжа кипела жизнь. Доктор Даунер, которого выделяли пропитанный кровью передник и древняя соломенная шляпа, с помощью зонда искал мушкетную пулю, застрявшую в ягодице ополченца. Двое помощников доктора держали раненого, а преподобный Мюррей стоял на коленях рядом с умирающим, держа его за руку и читая двадцать третий псалом. Матросы выгружали ящики с мушкетными патронами, а те раненые, что не требовали немедленной помощи, терпеливо ждали. Слишком много ополченцев, на взгляд Карнса, слонялись по пляжу без дела, пребывая в праздности. Некоторые даже разожгли костры из плавника, и несколько из них горели чересчур близко к только что прибывшим ящикам с мушкетными патронами, сложенным выше линии прилива. Эти боеприпасы принадлежали ополчению, и Карнс подозревал, что «минитмены» не проявят щедрости, если он попросит у них патронов на замену.

– Сержант Сайкс?

– Сэр?

– Сколько воров в нашем отряде?

– Каждый до единого, сэр. Это же морпехи.

– Хотел бы обратить ваше внимание на то, что два-три таких ящика были бы весьма полезны.

– Еще бы, сэр.

– Действуйте, сержант.

– Что происходит на высотах, капитан? – крикнул в нескольких шагах от него доктор Элифалет Даунер. – Я нашел пулю, – сказал он своим помощникам, выбирая пару заляпанных кровью щипцов, – так что держите его крепче. Лежи смирно, парень, ты не умираешь. Всего лишь британская пуля в твоей американской заднице. Красномундирники контратаковали?

– Пока нет, доктор, – ответил Карнс.

– Но могут?

– Так считает генерал.

Их разговор прервал вздох раненого, а затем глухой грохот британской пушки, выстрелившей из дальнего форта. Когда Карнс покинул высоты, чтобы снести раненых на пляж, все американские силы уже вернулись в лес, но британские канониры все еще вели вялый огонь, по-видимому, чтобы держать американцев на расстоянии.

– Так что теперь? – спросил Элифалет Даунер, а затем крякнул, вводя щипцы в узкую рану. – Вытирайте эту кровь.

– Генерал Ловелл запросил артиллерию, – сказал Карнс, – так что, полагаю, мы сначала обработаем этих мерзавцев из орудий, а потом пойдем на штурм.

– Я достал пулю, – сказал Даунер, чувствуя, как челюсти его щипцов скребут и смыкаются вокруг мушкетного свинца.

– Он в обмороке, сэр, – доложил помощник.

– Толковый малый. А вот и она.

Извлечение пули вызвало фонтанчик крови, который помощник тут же остановил льняным тампоном, пока Даунер переходил к следующему пациенту.

– Пилу и нож, – бросил он, мельком взглянув на раздробленную ногу мужчины. – Доброе утро, полковник!

Последнее относилось к полковнику Ревиру, который только что появился на переполненном пляже с тремя своими артиллеристами.

– Я слышал, вы перебрасываете орудия на высоты? – весело спросил Даунер, опускаясь на колени рядом с раненым.

Вопрос, казалось, застал Ревира врасплох. Возможно, он счел, что это не дело Даунера, но всё равно кивнул.

– Генерал приказал установить батареи, доктор, так и есть.

– Надеюсь, это значит, что сегодня у нас больше не будет работы, – сказал Даунер, – если ваши пушки удержат этих мерзавцев подальше.

– Они удержат, доктор, не беспокойтесь, – ответил Ревир, а затем направился к своему выкрашенному в белый цвет баркасу, ожидавшему в нескольких шагах у кромки воды. – Ждите здесь, – крикнул он своим людям через плечо, – вернусь после завтрака.

Карнс не был уверен, что правильно расслышал последние слова.

– Сэр? – Ему пришлось повторить, чтобы привлечь внимание Ревира. – Сэр? Если вам нужна помощь, чтобы поднять орудия на склон, мои морпехи готовы и ждут.

Ревир остановился у баркаса и смерил Карнса подозрительным взглядом.

– Нам не нужна помощь, – отрезал он. – У нас и своих людей хватает.

Он не был знаком с Карнсом и понятия не имел, что перед ним офицер морской пехоты, служивший артиллеристом в армии генерала Вашингтона. Он перешагнул через борт баркаса.

– Назад, на «Сэмюэл», – приказал он гребцам.

Генерал хотел видеть артиллерию на вершине утеса, но полковник Ревир хотел горячего завтрака. Так что генералу пришлось ждать.

* * *

Лейтенант Джон Мур сопроводил двух своих раненых в сарай доктора Калфа, который теперь служил гарнизонным госпиталем. Он пытался утешить солдат, но чувствовал, что его слова звучат неубедительно, поэтому вышел в небольшой огородик, где, охваченный раскаянием, опустился на поленницу. Его трясло. Он вытянул левую руку и увидел, как она дрожит, и прикусил губу, чувствуя, что вот-вот заплачет, а ему этого не хотелось. Во всяком случае, не там, где его могли увидеть. Чтобы отвлечься, он уставился через гавань, где корабли Моуэта обстреливали батарею мятежников на Кросс-Айленде.

Кто-то вышел из дома и молча протянул ему кружку чая. Он поднял глаза и увидел Бетани Флетчер, и один ее вид вызвал слезы, которые он так старался сдержать. Они покатились по его щекам. Он попытался встать, чтобы поприветствовать ее, но его так трясло, что этот жест не удался. Он шмыгнул носом и взял чай.

– Благодарю вас, – сказал он.

– Что случилось? – спросила она.

– Мятежники нас разбили, – мрачно сказал Мур.

– Они не взяли форт, – ответила Бетани.

– Нет. Пока нет.

Мур обхватил кружку обеими руками. Орудийный дым лежал над гаванью, как туман, и еще дым медленно тянулся от форта, где пушки капитана Филдинга били по дальним деревьям. Мятежники, несмотря на захват высоты, не выказывали желания атаковать форт, хотя Мур предполагал, что они готовятся к атаке под прикрытием леса.

– Я не справился, – с горечью сказал он.

– Не справились?

– Мне следовало отступить, но я остался. Я погубил шестерых своих людей. – Мур отпил немного чая, который оказался очень сладким. – Я так хотел победить, – сказал он, – и потому остался.

Бетани ничего не ответила. На ней был льняной передник, забрызганный кровью, и Мур вздрогнул при воспоминании о смерти сержанта Макклюра, а затем вспомнил высокого американца в зеленом мундире, мчавшегося через поляну. Он все еще видел, как поднятый клинок его абордажной сабли отражает новый свет дня, видел оскаленные зубы, лютую ненависть на лице мятежника, решимость убивать, и Мур вспомнил собственный панический ужас и чистую случайность, спасшую ему жизнь. Он заставил себя выпить еще чая.

– Почему они носят белые перевязи? – спросил он.

– Белые перевязи? – Бетани была озадачена.

– Их почти не было видно в деревьях, но они носили белые ремни, и это их выдавало, – сказал Мур. – Черные перевязи, – сказал он, – они должны быть черными.

И тут перед его глазами внезапно встала картина брызнувшей изо рта сержанта Макклюра крови.

– Я погубил их, – сказал он, – из-за своего эгоизма.

– Это был ваш первый бой, – сочувственно произнесла Бетани.

И он оказался так не похож на все, чего Мур ожидал. Годами в его воображении жило видение: красномундирники, выстроенные в три шеренги, над ними реют яркие знамена, враг выстроился так же, и оркестры играют, пока гремят мушкетные залпы. Кавалерия всегда блистала в своем великолепии, украшая воображаемые поля славы, но вместо этого первый бой Мура обернулся хаотичным разгромом в темном лесу. Враг был в деревьях, и его люди, стоявшие в красной шеренге, стали легкой мишенью для тех, в зеленых мундирах.

– Но почему белые перевязи? – спросил он снова.

– Много было убитых? – спросила Бетани.

– Шестеро моих людей, – мрачно ответил Мур. Он вспомнил вонь экскрементов от трупа Макфейла и зажмурился, словно мог стереть это воспоминание.

– Среди мятежников? – с тревогой спросила Бетани.

– Несколько, да, я не знаю. – Мур был слишком поглощен чувством вины, чтобы услышать тревогу в ее голосе. – Остальные из пикета разбежались, но они, должно быть, кого-то убили.

– И что теперь?

Мур допил чай. Он смотрел не на Бетани, а на корабли в гавани, отмечая, как Корабль Его Величества «Олбани», казалось, содрогался при каждом выстреле своих орудий.

– Мы все сделали не так, – нахмурившись, сказал он. – Нам следовало перебросить большую часть пикета на пляж и стрелять по ним, пока они гребли к берегу, а затем разместить больше людей на полпути вверх по склону. Мы могли бы их разбить!

Он поставил кружку на поленницу и увидел, что рука его больше не дрожит. Он встал.

– Простите, мисс Флетчер, я так и не поблагодарил вас за чай.

– Вы благодарили, лейтенант, – сказала Бетани. – Это доктор Калф велел мне дать его вам, – добавила она.

– Это было очень любезно с его стороны. Вы помогаете ему?

– Мы все помогаем, – ответила Бетани, имея в виду женщин Маджабигвадуса. Она смотрела на Мура, замечая кровь на его прекрасно сшитой одежде. Он выглядел таким юным, подумала она, просто мальчик с длинной шпагой.

– Я должен вернуться в форт, – сказал Мур. – Спасибо за чай.

Его задача, вспомнил он, заключалась в том, чтобы сжечь присяги, прежде чем мятежники их обнаружат. А мятежники теперь придут, он был уверен, и все, на что он годился, лишь жечь бумаги, потому что с боем он не справился. Он погубил шестерых своих людей, приняв неверное решение, и Джон Мур был уверен, что генерал Маклин больше не позволит ему вести людей на смерть.

Он пошел обратно к форту, над которым все еще развевался флаг. Гавань внезапно превратилась в грохочущий котел, когда новые орудия наполнили неглубокий бассейн дымом, и, подойдя к входу в форт, Мур понял почему. Три вражеских корабля шли под фоками и марселями прямо ко входу в гавань.

Они шли, чтобы закончить ранее начатое.

* * *

Коммодор Солтонстолл пообещал вступить в бой с вражескими кораблями и потому приготовил «Уоррен» к бою. Туман помешал начать сражение на рассвете, а когда он рассеялся, произошла новая задержка, потому что у «Чарминг Салли», одного из приватиров, который должен был поддержать «Уоррен», запутался якорь. Наконец капитан Холмс решил проблему, поставив буй на якорный канат и отдав его за борт, и три корабля медленно пошли на восток по слабому ветру. Коммодор планировал войти в устье гавани и там использовать мощный бортовой залп фрегата, чтобы разнести три вражеских шлюпа. Самые тяжелые британские орудия на тех шлюпах были девятифунтовыми, тогда как на «Уоррене» стояли двенадцати– и восемнадцатифунтовые пушки, орудия, которые разнесут в щепки британское дерево и британскую плоть. Коммодор ничего так не желал, как использовать эти большие пушки против тех тридцати двух наглецов, что осмелились послать ему письмо, которое, хоть и было составлено в вежливейших выражениях, косвенно обвиняло его в трусости. Как они посмели! Он затрясся от сдерживаемого гнева, вспоминая письмо. Бывают времена, думал коммодор, когда мысль о том, что все люди созданы равными, не ведет ни к чему, кроме дерзости.

Он обернулся и увидел, что «Блэк Принс» и «Чарминг Салли» следуют за его фрегатом. Батарея на Кросс-Айленде уже вела огонь по трем британским шлюпам, перегородившим центр гавани. По обоим концам британской линии оставались проходы, но их перекрывали стоявшие на якоре крупные транспорты. Впрочем, Солтонстолл и не собирался прорывать линию Моуэта или обходить ее с фланга. Он лишь хотел сковать королевских морпехов на вражеских шлюпах, пока Ловелл будет штурмовать форт.

Дул легкий ветер. Солтонстолл приказал идти под боевыми парусами, а это означало, что два больших нижних паруса, грот и фок, были убраны на реи, чтобы не загораживать обзор. По той же причине был убран и стаксель, так что «Уоррен» шел под летучим кливером, кливером и марселями. Корабль шел медленно, подползая все ближе к узкому проходу между Кросс-Айлендом и Дайс-Хедом, который теперь был в руках американцев. Солтонстолл видел на этой высоте зеленые мундиры своих морпехов. Они смотрели на «Уоррен» и, очевидно, приветствовали его, размахивая шляпами.

Три британских шлюпа вели огонь по батарее мятежников на Кросс-Айленде, но, завидев, что на вражеских кораблях отдают марсели, тут же прекратили пальбу, чтобы развернуть орудия к устью гавани. Каждая пушка была заряжена двумя ядрами для первого бортового залпа. «Уоррен», бесспорно крупнейший военный корабль на реке Пенобскот, казался гигантом, вырастая в узком проходе. Капитан Моуэт, стоя на шканцах «Олбани», удивился, что приближаются всего три корабля, хотя и прекрасно понимал, что и трех более чем достаточно. И все же, размышлял он, будь он на месте командира мятежного флота, он бы бросил в атаку все до единого корабли, чтобы нанести неотразимый, сокрушительный удар. Он навел подзорную трубу на «Уоррен», отметил, что на баке фрегата нет морпехов – значит, тот не собирается идти на абордаж. А может, морпехи прячутся? Форштевень фрегата в окуляре трубы казался огромным. Он сложил колена трубы и кивнул своему первому лейтенанту.

– Можете открывать огонь, – сказал Моуэт.

Общий бортовой залп трех шлюпов Моуэта составлял двадцать восемь орудий – смесь девяти– и шестифунтовых, – и все они выстрелили по «Уоррену» двойным зарядом. Грохот заполнил широкую чашу залива Пенобскот, а батарея «Полумесяц», вырытая на склоне у гавани к западу от форта, добавила свои четыре двенадцатифунтовых орудия. Все эти ядра были нацелены на нос «Уоррена», и фрегат содрогнулся под их мощными ударами.

– Ответить огнем, мистер Фенвик! – крикнул Солтонстолл своему первому лейтенанту, и тот отдал приказ, но единственными орудиями, которые «Уоррен» мог использовать, были два девятифунтовых погонных орудия. Они выстрелили одновременно, окутав дымом вздымающийся бушприт. Нос «Уоррена» разносили в щепки ядра, и ударные волны прокатывались по корпусу. На баке истошно кричал человек – звук, раздражавший Солтонстолла.

Корабль ощутимо замедлил ход под непрерывными ударами. Дадли Солтонстолл, стоявший рядом с невозмутимым рулевым, слышал, как трещат брусья. Он не был человеком с богатым воображением, но внезапно его поразило, что этот яростный, сосредоточенный огонь был выражением британской ярости на мятежников, захвативших господствующую высоту их полуострова. Потерпев поражение на суше, они мстили пушками – метким, быстрым и эффективным огнем, – и Солтонстолл кипел от гнева, что жертвой стал его прекрасный корабль. Двенадцатифунтовое ядро, выпущенное с берега, ударило в носовое девятифунтовое орудие, сорвав брюки, раздробив цапфу и растерзав двух канониров, чья кровь брызнула на двадцать футов по палубе. На уродливом кровавом пятне, словно небрежно брошенный канат, лежал клубок кишок. Девятифунтовое орудие просело на своем лафете. Одному человеку снесло полголовы, другого распотрошило ядром, которое, потеряв силу, остановилось у правого борта.

– Драить палубу! – крикнул Солтонстолл. – Живее!

Лейтенант приказал матросам нести ведра с водой, но не успели они смыть расползавшуюся по выскобленным доскам кровь, как коммодор крикнул снова:

– Отставить!

Мистер Фенвик, первый лейтенант, уставился на Солтонстолла. Коммодор славился тем, что держал корабль в безукоризненной чистоте, и вдруг отменил приказ драить палубу?

– Сэр? – неуверенно позвал Фенвик.

– Оставьте так, – настоял Солтонстолл. Он едва заметно улыбнулся. Ему в голову пришла одна мысль, и она ему понравилась. – Потроха эти за борт, – он указал на вывалившиеся кишки, – а кровь оставьте.

Двенадцатифунтовое ядро ударило в грот-мачту с такой силой, что полотнище огромного грот-марселя затрепетало. Солтонстолл следил за мачтой, гадая, устоит ли она, но огромное рангоутное дерево выдержало.

– Вызвать плотника, мистер Конингсби, – приказал он.

– Есть, сэр, – ответил мичман Фэннинг, смирившийся с тем, что его зовут Конингсби.

– Мне нужен доклад о состоянии грот-мачты. Что стоите? Живее!

Фэннинг бросился к сходному трапу, чтобы найти корабельного плотника, который, как он подозревал, был где-то на носу, оценивая повреждения, – именно туда била большая часть вражеских ядер. Девятифунтовое ядро перебило ванты блинда-рея, и тот повис, окунувшись в воду. К счастью, сам блинд не был пришнурован к рею, так что парус не мог волочиться по воде, еще больше замедляя «Уоррен». Утлегарь был перебит, а остаток бушприта держался лишь на одной ванте, но ядра все летели и летели. Лейтенант Фенвик с шестью матросами пытался вытащить блинда-рей, и вдруг один из них обернулся с изумленным лицом и без левой руки – лишь рваный кровавый обрубок, из которого хлестала кровь. Ветер от пролетевшего ядра обдал Фенвика и забрызгал кровью.

– Наложите жгут! – приказал он, дивясь собственному спокойствию, но раненый, не дождавшись помощи, завалился за борт, а еще одно шестифунтовое ядро проехалось по планширю, вздымая длинные острые щепки, которые веером разлетелись по палубе. Корабль снова содрогнулся, и из швов между палубными досками засочилась кровь. Ядро ударило в ватерлинию, обдав бак холодной морской водой, и тут Фенвик понял, что «Уоррен» разворачивается – медленно, грузно забирая вправо, чтобы подставить врагу левый борт. С Дайс-Хеда фрегат приветствовали криками морпехи, но это было слабым утешением, когда еще два ядра впились в его корпус. Одна из больших вязовых помп уже работала; ее расчет качал длинные рычаги, и вода ритмично хлестала за борт «Уоррена». Где-то скулил человек, но Фенвик не мог его разглядеть.

– Это за борт, – рявкнул он, указывая на оторванную руку.

Фрегат разворачивался мучительно медленно, но его нос наконец смотрел на южный берег гавани, и его мощный бортовой залп мог ответить на британскую канонаду. Коммодор приказал большим орудиям фрегата открыть огонь, как только медленный разворот выведет батарею «Полумесяц» на траверз его борта, и грохот этих пушек заглушил вселенную, когда они рявкнули по британскому укреплению. Дым взвился до самых убранных рей грот-мачты. Орудия откатились назад, их колеса на миг оторвались от палубы, пока брюки не приняли на себя отдачу. Вода, шипя, превращалась в пар, когда канониры банили стволы. Двенадцатифунтовое ядро пронеслось над ютом, чудом не причинив вреда, если не считать ведра, разлетевшегося в тысячу осколков.

– Огонь по готовности! – крикнул Солтонстолл.

Это означало, что его канониры должны стрелять, как только разворот корабля позволит навести орудия на вражеские шлюпы. Впрочем, канонирам так мешал собственный дым, что они едва видели противника, который, в свою очередь, был окутан своим пороховым дымом, постоянно возобновлявшимся, когда пламя прорывалось сквозь облако, чтобы всадить в фрегат новые снаряды.

– Плотник сказал, что осмотрит грот-мачту, как только сможет, сэр! – Мичману Фэннингу пришлось кричать, чтобы перекрыть грохот орудий.

– Как только сможет? – гневно переспросил Солтонстолл.

– В носу пробоина, сэр, он сказал, что заделывает ее.

Солтонстолл хмыкнул, и в этот миг шестифунтовое ядро, выпущенное с «Олбани», угодило Фэннингу в пах. Он закричал и упал. В кровавом месиве на месте бедра белела кость. Оскалив зубы, он смотрел на Солтонстолла и кричал, а его кровь липла к штурвалу.

– Мама, – прохрипел Фэннинг, – мама!

– О, ради всего святого, – пробормотал Солтонстолл.

– Эй, вы двое! – крикнул рулевой двум матросам, пригнувшимся у левого борта. – Унесите парня вниз.

– Мама, – плакал Фэннинг. – Мама. – Он протянул руку и вцепился в нижнюю спицу штурвала. – О, мама!

– Огонь! – заорал Солтонстолл своим канонирам – не потому, что те нуждались в приказе, а потому, что не хотел слушать жалкий плач мальчика, который, к счастью, внезапно оборвался.

– Он мертв, – сказал один из матросов, – бедный маленький ублюдок.

– За языком следи! – огрызнулся Солтонстолл. – И унесите мистера Конингсби.

– Унесите его. – Рулевой указал на Фэннинга, поняв, что приказ коммодора сбил матросов с толку. Он наклонился и разжал хватку мертвого мальчика на штурвале.

Орудия «Уоррена» теперь били по вражеским шлюпам, но экипаж фрегата был необстрелян. Мало кто из матросов был настоящим моряком, большинство силой забрали с пристаней Бостона, и они обслуживали орудия куда медленнее британцев. Огонь фрегата наносил больше урона, потому что его пушки были тяжелее, но на каждый выстрел «Уоррена» приходилось шесть вражеских. Еще одно ядро ударило в бушприт, почти расколов его на два длинных осколка, затем двенадцатифунтовое ядро снова попало в грот-мачту, и длинное рангоутное дерево опасно качнулось, но устояло, удержанное вантами.

– Убрать грот-марсель! – крикнул Солтонстолл второму лейтенанту.

Нужно было снять нагрузку с поврежденной мачты, иначе она рухнет за борт, и он превратится в плавучую развалину под градом британских ядер. Он увидел, как из форта на горизонте вырвался клуб дыма, и тут же на фор-брамселе появилась прореха.

– Убрать передние паруса! Мистер Фенвик! – крикнул Солтонстолл в рупор.

Кливера и стаксель разнесли бы поврежденный бушприт в щепки, если их не убрать. Ядро с батареи «Полумесяц» тяжело ударило в корпус, сотрясая ванты.

Два приватира не последовали за «Уорреном» в устье гавани, а вместо этого остались у входа и вели огонь по дальним шлюпам поверх фрегата. Таким образом, «Уоррен» принимал на себя почти весь британский огонь, и Солтонстолл знал, что не может просто стоять здесь и позволить разнести себя в щепки.

– Мистер Фенвик! Спустить два баркаса! Отбуксировать нос!

– Есть, сэр!

– Мы сковали их морпехов, – пробормотал Солтонстолл.

Такова была договоренность: его корабли будут угрожать британской линии и тем самым удержат королевских морпехов вдали от форта, который, как он полагал, генерал Ловелл атакует прямо сейчас. К полудню все должно было закончиться, рассудил он, и не было смысла нести дальнейшие потери, а потому он отступит. Ему нужно было развернуть фрегат в узком проходе, и, поскольку ветер был порывистым, он приказал людям развернуть нос «Уоррена» на буксире. Британские ядра вздымали огромные фонтаны воды вокруг работавших веслами гребцов, но ни одно из них не попало в баркасы, которым в конце концов удалось развернуть «Уоррен» на запад. Солтонстолл не решался ставить кливер, летучий кливер или стаксель, потому что даже этот слабый ветер создавал бы достаточное давление на паруса, чтобы разнести его поврежденный бушприт в клочья, и потому он положился на баркасы, которые должны были отбуксировать фрегат в безопасное место. Люди налегали на весла, и медленно, под непрерывным градом британских ядер, «Уоррен» двинулся обратно в широкий залив.

Солтонстолл услышал радостные крики с трех британских шлюпов. Коммодор презрительно усмехнулся. Глупцы думали, что одолели его мощный фрегат, но он и не планировал вступать с ними в ближний бой – лишь удержать их морпехов на борту, пока Ловелл штурмует форт. Последнее ядро со свистом вонзилось в воду, осыпав брызгами квартердек, а затем «Уоррен» отбуксировали на север под прикрытие Дайс-Хед, скрыв от глаз дерзкого врага. Два носовых якоря были отданы, гребцы в баркасах отдыхали, а орудия закрепили по-походному. Пришло время заняться ремонтом.

* * *

Пелег Уодсворт присел на корточки напротив пленного горца, который сидел, прислонившись спиной к изрешеченному пулями буку. Пленника нашли прятавшимся в густом кустарнике – возможно, он надеялся пробраться обратно в форт Георга, но побег был бы затруднителен, так как мушкетная пуля попала ему в икру. Пуля разворотила плоть, но не задела кость, и врач из милиции округа Линкольн полагал, что горец выживет, если рана не загноится.

– Держите рану перевязанной, – сказал Уодсворт, – и следите, чтобы повязка была влажной. Вы поняли?

Мужчина кивнул. Это был высокий юноша, лет восемнадцати-девятнадцати, с иссиня-черными волосами, бледной кожей, темными глазами и растерянным выражением лица, словно он никак не мог взять в толк, что только что сотворила с ним судьба. Он переводил взгляд с Уодсворта на Джеймса Флетчера и обратно. С него сорвали красный мундир, и он остался в одной рубашке и килте.

– Откуда вы, солдат? – спросил Уодсворт.

Мужчина ответил, но его выговор был настолько сильным, что, даже когда тот повторил название, Уодсворт ничего не понял.

– О вас как следует позаботятся, – сказал Уодсворт. – Со временем вас отправят в Бостон.

Горец снова что-то сказал, но разобрать его речь было невозможно.

– Когда война закончится, – медленно произнес Уодсворт, словно говорил с человеком, не знающим английского. Он предполагал, что шотландец говорит по-английски, но не был уверен. – Когда война закончится, вы вернетесь домой. Если, конечно, не решите остаться здесь. Америка привечает хороших людей.

Джеймс Флетчер протянул пленнику флягу с водой, тот взял ее и жадно припал к горлышку. Его губы были черны от пороха с патронов, которые он разрывал зубами во время боя, а от этого во рту пересыхало, как в пустыне. Он вернул флягу и задал вопрос, который ни Флетчер, ни Уодсворт не смогли ни понять, ни ответить.

– Можете стоять? – спросил Уодсворт.

Вместо ответа мужчина встал, хотя и поморщился, перенося вес на раненую левую ногу.

– Помоги ему спуститься на пляж, – приказал Уодсворт Флетчеру, – а потом снова найди меня здесь, наверху.

Был полдень. Вдоль всей вершины утеса поднимался дым – это люди развели костры, чтобы заварить чай. Британские пушки из форта все еще стреляли, но теперь гораздо реже. Уодсворт прикинул, что между выстрелами проходит не меньше десяти минут, и ни один из них не причинял вреда, потому что мятежники прятались в лесу. Это означало, что врагу не во что было целиться, и их огонь, как полагал Уодсворт, был лишь знаком непокорности.

Он пошел на юг, туда, где морпехи удерживали Дайс-Хед. Стрельба в гавани стихла, оставив длинные космы дыма, медленно плывущие над подернутой рябью водой. «Уоррен», с израненным ядрами носом, искал укрытия к западу от утеса, где три захваченные британские пушки теперь были нацелены на форт под охраной лейтенанта Уильяма Денниса.

Деннис улыбнулся, когда появился его бывший школьный учитель.

– Рад видеть вас невредимым, сэр, – приветствовал он Уодсворта.

– Взаимно, лейтенант, – ответил Уодсворт. – Собираетесь использовать эти орудия?

– Хотелось бы, – сказал Деннис и указал на выжженную яму. – Они взорвали свой готовый к бою погреб, сэр. Им следовало бы заклепать пушки, но они этого не сделали. Так что мы послали за новыми пороховыми картузами.

– Мне жаль капитана Уэлча, – сказал Уодсворт.

– В это почти невозможно поверить, – растерянно произнес Деннис.

– Я его плохо знал. Почти совсем не знал! Но он внушал уверенность.

– Мы считали его несокрушимым, – сказал Деннис и неопределенно махнул рукой на запад. – Люди хотят похоронить его здесь, сэр, где он вел их в бой.

Уодсворт посмотрел туда, куда указывал Деннис, и увидел тело, укрытое двумя одеялами. Он понял, что это, должно быть, труп Уэлча.

– Пожалуй, это правильно, – сказал он.

– Когда мы возьмем форт, сэр, – произнес Деннис, – его следует назвать Форт Уэлч.

– Подозреваю, – сухо ответил Уодсворт, – что нам придется назвать его Форт Ловелл.

Деннис улыбнулся тону Уодсворта, а затем полез в карман своего фрака.

– Книга, которую я хотел вам подарить, сэр, – сказал он, протягивая том Чезаре Беккариа.

Уодсворт хотел было поблагодарить, но тут увидел, что обложка книги разорвана, а страницы превратились в рваное месиво.

– Боже правый! – вырвалось у него. – Пуля?

Книга была нечитаема, одно лишь бумажное крошево.

– Я ее еще не дочитал, – с досадой сказал Деннис, пытаясь разъединить страницы.

– Пуля?

– Да, сэр. Но в меня она не попала, а это, я думаю, добрый знак.

– Молюсь, чтобы так.

– Я найду вам другой экземпляр, – пообещал Деннис, а затем подозвал стоявшего в нескольких шагах худощавого морпеха с хищным лицом. – Сержант Сайкс! Не вы ли говорили, что мои книги годятся только на растопку?

– Так точно, сэр, – ответил Сайкс. – Говорил.

– Держите! – Деннис бросил испорченную книгу сержанту. – На растопку!

Сайкс ухмыльнулся.

– Лучшее применение для книги, лейтенант, – сказал он, а затем посмотрел на Пелега Уодсворта. – Мы будем атаковать форт, генерал?

– Уверен, что будем, – сказал Уодсворт.

Он убеждал Ловелла отдать приказ об атаке ближе к вечеру, когда заходящее солнце будет слепить глаза защитникам форта, но Ловелл пока не принял решения. Ловелл хотел убедиться, что американские позиции надежно защищены от любой британской контратаки, прежде чем бросать свои войска на форт, и потому приказал мятежникам рыть траншеи и возводить земляные валы на опушке леса. Морпехи этот приказ проигнорировали.

– Разве вы не должны рыть здесь траншею? – спросил Уодсворт.

– Да что вы, сэр, – сказал Деннис, – нам не нужна траншея. Мы здесь, чтобы атаковать их!

Уодсворт был всем сердцем согласен с этими словами, но едва ли мог выразить свое согласие, не выказав нелояльности к Ловеллу. Вместо этого он одолжил у Денниса подзорную трубу и принялся разглядывать небольшое британское орудийное укрепление, бывшее теперь ближайшим постом неприятеля. Он не мог ясно видеть батарею, так как ее наполовину скрывало кукурузное поле, но и того, что было видно, оказалось достаточно. Земляное укрепление в виде полукруга располагалось чуть выше по склону от гавани, на полпути между позициями морпехов и фортом. Орудия батареи смотрели на юго-запад, в сторону входа в гавань, но Уодсворт предположил, что их легко можно развернуть на запад и в клочья разнести любую пехоту, атакующую со стороны Дайс-Хед.