Текст книги "Столетняя война (ЛП)"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 87 (всего у книги 123 страниц)

Филипп умирал. Люди в беспорядке побежали, чтобы укрыться за деревьями или в низине на берегу ручья, но спас их Жак.

Он подбежал к Женевьеве и выхватил из ее рук сына. Схватив мальчика за пояс, он высоко поднял его одной своей сильной рукой, а другой выхватил из ножен длинный нож.

Он приставил клинок к горлу мальчика. Женевьева закричала, но обстрел прекратился.

– Скажи им, что твой сын умрет, если появится хоть еще одна стрела, – велел Жак.

– Ты..., – начала Женевьева.

– Скажи им, сука! – прорычал Жак.

Женевьева воздела руки.

– Больше никаких стрел, – крикнула она по-английски.

Настала тишина, не считая бульканья в глотке Филиппа. С каждым вздохом все больше крови выливалось у него изо рта. Лошадь тихо ржала, закатив глаза.

– Скажи им, что мы уходим, – велел Жак, – и мальчик умрет, если они нас остановят.

– Вы должны оставить нас! – прокричала Женевьева.

А потом из рощицы в сотне ярдах к востоку появились лучники. Их было шестнадцать, все с длинными боевыми луками.

– Дженни! – прокричал один из них.

– Они убьют Хью, если вы попытаетесь их остановить, – прокричала она в ответ.

– Есть новости о Томасе?

– Нет, Сэм! А теперь дайте им уйти!

Сэм махнул рукой, как бы предлагая им уйти, и к Роланду снова вернулось дыхание. Двое воинов затаскивали умирающего Филиппа на лошадь, еще два трупа уже были перекинуты через седла.

Все забрались на лошадей, но Жак позаботился о том, чтобы держать мальчика при себе.

– Сломай стрелы! – приказал он одному из своих людей.

– Сломать?

– Чтобы они не смогли использовать их снова, полудурок.

Воин переломал те стрелы, что сумел найти, а потом Жак повел их на север. Роланд молчал. Он думал об обжигающих стрелах.

Благодарение Богу, ни одна не попала в него, но ужас от этих стрел все еще вызывал в нем дрожь, и это была просто горстка лучников. Что же могут натворить тысячи таких?

– Как они нас нашли? – спросил он.

– Они лучники, – ответила Женевьева, – они тебя найдут.

– Заткнись, сука, – рявкнул Жак. Он положил Хью поперек луки седла и все еще держал в руке нож.

– Будь учтивым! – сказал Роланд с большим гневом, чем намеревался.

Жак пробормотал что-то про себя, но пришпорил лошадь, чтобы оторваться от Роланда. Роланд оглянулся на дорогу и увидел, что лучники сели на лошадей и следуют за ними, но держась на приличном расстоянии.

Он гадал, как далеко может стрелять английский боевой лук, а потом позабыл об этом, когда латники взобрались на небольшую возвышенность и увидели Лабруйяд.

Замок стоял в центре широкой неглубокой долины. Ров подпитывался водой из извивающегося по тихим пастбищам ручья.

Рядом с замком не росли деревья, а также в радиусе четверти мили не было ни одного здания, так что осаждающие не смогли бы найти укрытие для лучника или осадной машины.

Камни высоких стен выглядели почти белыми под жаркими лучами солнца. Вода во рву блестела. Зеленое знамя графа вяло свешивалось с верхней башни, а потом Жак пришпорил коня, остальные всадники последовали его примеру, и Роланд увидел, как со скрипом опускается подъемный мост.

Прокатилось громкое эхо от лошадиных копыт, стучащих по доскам моста, он внезапно нырнул в темноту входного проема и там, во дворе замка, ожидал высокий зеленоглазый священник с соколом на запястье.

Огромный ворот в надвратной башне заскрипел, когда двое мужчин поворачивали ручку, чтобы поднять тяжелый мост. Удерживающая его щеколда закрылась, щелкнув по металлическим пазам, потом доски со стуком поднялись в арочный проем, и те двое заперли массивный мост в вертикальном положении.

И Роланд почувствовал себя в безопасности.

Глава восьмая

Томас прибыл прошлой ночью. Его лошади были истощены и спотыкаясь брели по роще из дубов и каштанов, где лучник, увидев темные силуэты всадников на фоне пылающего заката, прокричал:

– Кто вы?

– Не стоит кричать по-английски, Саймон, – отозвался Томас.

– Боже ж мой, – Саймон опустил лук. – Мы думали, что ты мертв.

– Я и чувствую себя трупом, – ответил Томас. Он со своими товарищами скакал весь день, а потом они рыскали вокруг замка графа Лабруйяда в поисках людей, выехавших из Кастийона д'Арбизон, не будучи уверенными, там ли они, но обнаружили их на лесистом холме, с которого открывался вид на единственный вход в замок.

Томас соскользнул из седла, пав духом, как закатившееся солнце, отбрасывавшее длинные тени на широкую долину, где стояла крепость Лабруйяда.

– Мы пытались их остановить, – сказал ему Сэм.

– Вы сделали все правильно, – заметил Томас, услышав весь рассказ. Сэм со своими лучниками добрался до ручья лишь на несколько минут раньше Роланда и его сопровождения, но принял правильное решение – устроить засаду.

– И мы бы уложили всех до последнего, если бы не Хью, – продолжал Сэм. – Ублюдок приставил нож к его горлу. Но мы все равно убили парочку.

– Но Женевьева внутри?

Сэм кивнул.

– Вместе с Хью.

Томас разглядывал замок, стоя на краю леса. Никаких шансов, подумал он. Солнце окрасило стены в красный цвет, ров тоже мерцал алым и отражал вспышки света со шлема стражника.

С пушкой, подумал он, можно было бы разнести подъемный мост за день, но как он перейдет через ров?

– Я принес твой лук, – сказал Сэм.

– Ты меня ждал? – спросил Томас. – Или планировал сам им воспользоваться?

Какое-то мгновение Сэм выглядел смущенным, а потом сменил тему.

– Мы привезли и графиню, – сообщил он.

– Привезли ее?

Сэм мотнул головой в сторону юга.

– Она там, на ферме. Питт присматривает, чтобы глупая сучка не сбежала.

– Какого черта ты ее привез?

– На случай, если ты захочешь ее обменять, – сказал Сэм. – Это была идея отца Левонна. Он тоже здесь.

– Отец Левонн? Зачем?

– Он хотел приехать. Он не был уверен, что ты захочешь ее обменять, но..., – Сэм умолк.

– Это было бы простым решением, – произнес Томас. Он подумал, что не следует терять здесь время. Нужно найти Злобу, но важнее этого было известие о том, что принц Уэльский повел свою армию куда-то вглубь Франции.

Лучники и латники опустошали окрестности, разрушали фермы, сжигали города и сеяли панику, всё это в надежде заманить французскую армию под прицел длинных боевых луков и стрел с гусиным оперением.

Томас знал, что его место – в рядах той армии, но вместо этого застрял здесь, потому что Женевьева и Хью находились в плену, и самым простым решением действительно было вернуть Бертийю, графиню Лабруйяд, ее мстительному мужу, но если бы он сделал это, Томасу пришлось бы столкнуться с гневом Женевьевы.

Ладно, подумал он, пусть она рассердится. Лучше быть в ярости, но свободной, чем в плену и без надежды.

– Ты выставляешь караульных? – спросил он Сэма.

– По всему краю леса. Еще пара на дороге к востоку, дюжина на ферме.

– Ты всё правильно сделал, – повторил Томас. Взошла луна, и последние лучи солнца на западе исчезли. Томас сделал знак Кину, чтобы тот к нему присоединился, когда пошел на ферму, где держали Бертийю.

– Хочу, чтобы ты проехался к замку, в пределах слышимости, – сказал он ирландцу. – Никакого оружия. Расставь руки широко, чтобы показать, что ты не вооружен.

– И я и правда буду без оружия?

– Да.

– Иисусе, – произнес ирландец. – А на какое расстояние стреляет арбалет?

– Гораздо дальше, чем до того места, с которого тебя будет слышно.

– Так ты хочешь моей смерти?

– Если бы поехал я, – объяснил Томас, – думаю, они могли бы выстрелить, но тебя они не знают, и язык у тебя подвешен.

– Ты и правда это заметил?

– Они не будут стрелять, – ободряюще произнес Томас, надеясь, что это правда, – потому что захотят услышать то, что ты скажешь.

Кин запустил пальцы в шерсть двух волкодавов, подошедших к его ногам.

– И что я скажу?

– Скажи, что я обменяю графиню на Женевьеву и моего сына. Их будут сопровождать не больше трех человек с каждой стороны, обмен состоится на полпути между лесом и замком.

– Из-за этого вся эта кутерьма? – спросил Кин. – Из-за графини?

– Лабруйяд хочет ее вернуть.

– Ах, как трогательно. Должно быть, он ее любит.

Томас предпочел бы не думать о том, почему граф хочет вернуть Бертийю, он знал, что совершая этот обмен, приговаривает ее к мучениям и, возможно, к смерти, но Женевьева и Хью были для него гораздо важнее. Как жаль, подумал он. Но это неизбежно.

– И когда я должен доставить это послание? – спросил Кин.

– Сейчас, – сказал Томас. – Лунного света достаточно, чтобы они заметили, что ты не вооружен.

– Для того, чтобы прицелиться из арбалета, тоже.

– Да, – согласился Томас.

Он нашел графиню на огромной кухне фермы, комнату пересекали массивные балки, с которых свисали сушеные травы. Там был отец Левонн, священник из Кастийона д'Арбизон, а Питт охранял ее.

Питт, у которого не было другого имени, был высоким, худым и молчаливым человеком с костлявым лицом, прямыми волосами, перевязанными изношенной тетивой, и глубоко посаженными глазами.

Англичанин из Чешира, он присоединился к эллекенам в Гаскони, выехав из леса, как будто уже находился вместе с ними, а потом просто молча встал в строй.

Питт был мрачен и замкнут, и Томас подозревал, что он дезертировал из какого-то другого отряда, но также он был превосходным лучником и знал, как повести за собой людей в битве.

– Рад, что ты вернулся, – пробурчал он, увидев Томаса.

– Томас, – с облегчением произнес отец Левонн, встав с кресла, находившегося рядом с Бертийей.

Томас сделал ему знак не вставать. Бертийя сидела за большим столом, на котором, горели две свечи, испуская клубы дыма. Служанка, которой ее снабдила Женевьева, выбрав из девушек в Кастийоне д'Арбизон, стояла на коленях подле нее.

Глаза графини были красными и заплаканными. Он подняла взгляд на Томаса.

– Ты собираешься меня вернуть, так ведь?

– Да, миледи.

– Томас..., – начал отец Левонн.

– Да, – резко ответил Томас, обрывая ту попытку протеста, которую готов был сделать священник.

Бертийя опустила голову и снова заплакала.

– Ты знаешь, что он со мной сделает?

– У него моя жена и сын, – ответил Томас.

Она тихо всхлипнула.

– Иисусе, – прошипел Кин рядом с Томасом.

Томас не обратил внимания на ирландца.

– Мне жаль, миледи, – сказал он.

– Когда? – спросила она.

– Нынче ночью, надеюсь.

– Я бы предпочла умереть, – сказала она.

– Томас, – промолвил отец Левонн, – позволь мне пойти поговорить с графом.

– И что хорошего, черт возьми, это принесет, по твоему мнению? – Томас задал вопрос более резко, чем намеревался.

– Просто позволь мне поговорить с ним.

Томас покачал головой.

– Граф Лабруйяд, – сказал он, – злобный ублюдок, жирный злорадный и разгневанный ублюдок, к этому времени он, вероятно, уже пьян, и, разреши я тебе отправиться в его замок, возможно, оттуда ты уже не выйдешь.

– Тогда я останусь там. Я священник. Я иду туда, где во мне нуждаются, – отец Левонн помедлил. – Позволь мне поговорить с ним.

На мгновение Томас задумался.

– Может быть, если ты останешься снаружи.

Левонн поколебался, а потом кивнул.

– Подойдет.

Томас взял Кина под руку и отвел его во двор фермы.

– Не позволяй отцу Левонну заходить в замок. Они могут сделать из него еще одного заложника.

Ирландец, казалось, на мгновение потерял дар речи, но потом к нему вернулась способность говорить.

– Боже ж ты мой, – произнес он с тоской в голосе, – она так прелестна.

– Она принадлежит Лабруйяду, – резко ответил Томас.

– Она может затмить звезды и обратить разум мужчины в дым, – сказал Кин.

– Она замужем.

– Такое прелестное создание, – продолжал Кин изумленно, – заставляет поверить, что Господь и правда любит нас.

– А теперь найди свежую лошадь, – велел Томас, – вы с отцом Левонном доставите послание в Лабруйяд.

Он повернулся к священнику, который последовал за ними под лунным светом.

– Можешь говорить, что хочешь, отец, но если ты не убедишь графа отпустить Женевьеву, я обменяю графиню.

– Хорошо, – без особого энтузиазма отозвался отец Левонн.

– Я хочу покончить с этим, – резко произнес Томас, – потому что завтра мы отправляемся на север.

Отправляемся на север. Чтобы присоединиться к принцу или чтобы найти Злобу.

Роланд де Веррек почувствовал, что его душа парит, как птица на ясном небе, птица, что может пронзать облака сомнений и подниматься на высоту славы, птица с крыльями веры, белая птица, как лебеди, что плавали во рву замка графа Лабруйяда, где он стоял на коленях в освещенной свечами часовне.

Он осознавал, как колотится его сердце, отбивая барабанную дробь в груди, как будто в унисон с хлопаньем крыльев его взлетающей ввысь души. Роланд де Веррек находился на вершине блаженства.

В тот вечер он узнал об ордене Рыбака. Он выслушал отца Маршана, рассказавшего о целях ордена и рыцарском обете по поиску Злобы.

– Но я знаю про Злобу, – сказал Роланд.

Отец Маршан был ошеломлен, но потом пришел в себя.

– Знаешь? – спросил он. – Что именно ты знаешь, сын мой?

– Это меч, который Святой Петр принес в Гефсиманские сады, – ответил Роланд, – меч, который тот вытащил, чтобы защитить нашего Создателя.

– Священное оружие, – тихо добавил отец Маршан.

– Но про́клятое, отец. Говорят, что оно проклято.

– Я тоже это слышал, – сказал отец Маршан.

– Проклято, потому что Святой Петр обнажил его, а Христос этого не одобрил.

– Dixit ergo Iesus Petro mitte gladium in vaginam, – отец Маршан хотел было процитировать Писание, но потом остановился, потому что Роланд выглядел несчастным. – Что такое, сын мой?

– Если злые люди будут обладать этим мечом, отец, они получат такое могущество!

– Именно поэтому и существует орден, – терпеливо объяснил священник, – чтобы убедиться, что Злоба принадлежит лишь церкви.

– Но проклятие может быть снято! – сказал Роланд.

– Правда? – удивился отец Маршалл.

– Сказано, – объяснил ему Роланд, – что если клинок отправят в Иерусалим и освятят в стенах храма Гроба Господня, то проклятье будет снято, и меч станет оружием славы Господней.

Ни один другой меч, ни Дюрандаль Роланда, ни меч Карла Великого Жуаёз, ни даже Эскалибур короля Артура не сравнятся со Злобой. Он – самое священное оружие на земле Господа нашего, и проклятье может быть снято.

Отец Маршан услышал благоговение в голосе Роланда, но вместо того, чтобы заявить, что путешествие в Иерусалим столь же вероятно, как и появление Святого Петра, торжественно кивнул.

– Значит, мы должны добавить и эту задачу к задачам ордена, сын мой.

В этой залитой светом свечей часовне Роланда посвятили в рыцари ордена. Он исповедовался и получил отпущение грехов, а теперь стоял на коленях перед алтарем.

Другие рыцари стояли позади него, в небольшом выкрашенном в белый цвет нефе. Роланду было приятно увидеть в рядах ордена Робби, но второй шотландец, костолом Скалли, его шокировал.

Всего нескольких минут присутствия Скалли было достаточно, чтобы поразиться его грубости: постоянной сардонической ухмылке, ругательствам, злобе, насмешкам и жажде жестокости.

– Он и в самом деле грубый инструмент, – объяснил отец Маршан Роланду, – но Господь извлек пользу из простой глины.

Сейчас Скалли переминался с ноги на ногу и бормотал о том, что они теряют время. Рыцари ордена молчали, наблюдая, как отец Маршан молится на латыни.

Он благословил меч Роланда, возложил свои руки на его голову и накинул на его плечи покрывало с вышитыми ключами рыбака.

Пока он молился, свечи в часовне одни за другой угасали. Это напоминало службу в страстную пятницу, когда, отмечая смерть Спасителя, церкви христианского мира погружались в темноту.

И когда догорела последняя свеча, остался только бледный лунный свет из единственного высокого окна часовни и постоянно горевшее маленькое красное пламя, отбрасывающее тени цвета темной крови на Христа, висящего на серебряном распятии, на которое Роланд смотрел с обожанием.

Он нашел дело своей жизни, рыцарский обет, достойный его непорочности, он найдет Злобу.

Женевьева вскрикнула.

И еще раз.

Кин и отец Левонн подъехали уже близко к подъемному мосту, когда ирландец позвал стражника, который просто бросил взгляд на двоих всадников, залитых лунным светом, а потом сделал несколько шагов по парапету надвратной башни.

– Ты слышишь? – крикнул Кин. – Скажи своему господину, что его женщина у нас. Он ведь хочет получить ее назад? – он подождал ответа. Его лошадь перебирала ногами. – Иисусе, ты вообще слышишь меня, парень? – прокричал он.

– У нас здесь его жена! – стражник высунулся между двумя зубцами, чтобы еще раз взглянуть на Кина, но ничего не ответил, и через некоторое время снова спрятался за стеной. – Ты глухой? – спросил Кин.

– Сын мой, – вмешался отец Левонн, – я священник! Позволь поговорить с твоим господином!

Ответа не последовало. Луна освещала замок, во рве серебрилась рябь, поднятая ветром. На стене у надвратной башни виднелся только один человек, но сейчас и он исчез, оставив Кина и отца Левонна в кажущемся одиночестве.

Ирландец знал, что Томас с дюжиной своих людей смотрят на них из-за деревьев, и он гадал, кто еще наблюдает за ними через узкие бойницы в стене и с находящихся в тени башен, и взводят ли эти наблюдатели свои арбалеты, заряжая их короткими тяжелыми болтами со стальными наконечниками.

Два волкодава, следующие за Кином, завыли.

– Кто-нибудь нас слышит? – прокричал он.

Порыв ветра поднял флаг на донжоне замка. Знамя взметнулось, но потом упало, так как ветерок утих. В долине заухала сова, и собаки подняли головы и понюхали воздух.

Элоиз тихо зарычала.

– Спокойно, – сказал ей Кин, – тихо, девочка, а завтра мы поохотимся на зайцев. Может, на оленя, если повезет, а?

– Англичанин! – раздался голос со стороны замка.

– Если тебе необходимо оскорбить человека, – отозвался Кин, – разве нельзя сделать это по-умному?

– Возвращайся утром! Приходи с первыми лучами солнца!

– Дай мне поговорить с твоим господином, – прокричал отец Левонн.

– Ты священник?

– Да.

– Таков будет тебе ответ, отец, – крикнул человек, и на одной из башен щелкнула тетива, и арбалетный болт пролетел через залитую лунным светом ночь и вонзился в дорогу в двадцати ярдах от всадников.

Болт упал на траву, покатился и замер между пораженными псами.

– Кажется, нам придется подождать до утра, отец, – сказал Кин. Он развернул лошадь, ударил ее пятками и поскакал подальше от арбалетов.

До утра.

Граф Лабруйяд ужинал. Пирог из оленины, жареный гусь, ветчина в густом медово-лавандовом соусе и большой поднос со специально откормленными просом овсянками, любимым блюдом графа. Его повар знал, как замачивать этих маленьких птиц в красном вине, а потом быстро обжаривал их на сильном огне.

Граф понюхал одну птицу. Просто превосходно! Аромат был настолько великолепен, что у него почти закружилась голова, а потом он пососал мясо, и желтый жир закапал с подбородка, когда хрустнули хрупкие кости.

Повар также поджарил трех вальдшнепов, пропитав этих птиц с тонкими, как игла, клювами смесью меда и вина.

Граф любил поесть. Он был слегка раздражен, что его гости, суровый отец Маршан, сэр Робби Дуглас и смехотворный рыцарь-девственник, валяли дурака в часовне, но он не стал их дожидаться.

Овсянки были только что из жаровни, а темные грудки вальдшнепов слишком вкусны, чтобы отложить еду, так что он отправил сообщение своим гостям, что они могут присоединиться к нему, когда освободятся.

– Сир Роланд отлично справился, да? – заметил он своему управляющему.

– И правда, милорд.

– Парень захватил жену Бастарда! Роланд, может, и девственник, – граф хихикнул, – но он не может быть полным идиотом. Давай поглядим на нее.

– Сейчас, милорд?

– Более интересное развлечение, чем этот придурок, – сказал граф, показывая на менестреля, играющего на маленькой арфе и поющего о превосходстве графа в битве.

Песнь была полна вымысла, но челядь графа делала вид, что верит ее словам.

– Все готово для завтрашнего утра? – спросил граф, прежде чем управляющий отправился выполнять поручение.

– Всё, милорд? – спросил управляющий озадаченно.

– Вьючные лошади, доспехи, оружие, провизия. Боже ты мой, я что, сам всё должен делать?

– Всё готово, милорд.

Граф хмыкнул. Его вызвал в Бурж герцог Берри.

Герцог, конечно, был просто сопливым мальчишкой, и у графа возникло искушение сделать вид, что он не получал вызова, но сопливый мальчишка был сыном короля Франции, и приказ был доставлен с письмом, в котором деликатно указывалось, что граф проигнорировал два предыдущих вызова, и что отказ подчиниться приведет к конфискации земель.

"Мы уверены, – гласило письмо, – что ты желаешь сохранить свои земли, так что мы с радостью ждем твоего прибытия в Бурж, зная, что ты придешь с множеством застрельщиков и латников".

– Застрельщиков, – хрюкнул граф. – Почему он не может назвать их арбалетчиками? Или лучниками?

– Милорд?

– Герцог, дурачина. Он просто чертово дитя. Пятнадцать? Шестнадцать? Еще писается в кровать. Застрельщики, Боже ты мой, – но тем не менее, граф собирался взять в Бурж сорок семь застрельщиков и шестьдесят семь латников – приличное войско, даже больше, чем маленькая армия, которую он повел против Вийона, чтобы заполучить обратно Бертийю.

Он подумывал разрешить одному из своих военачальников повести эти силы, а самому остаться дома под прикрытием двадцати арбалетчиков и шестнадцати латников, составлявших гарнизон замка, но угроза потери земель убедила его отправиться в путь самому.

– Так приведи женщину! – рявкнул он управляющему, который колебался, думая, что у его светлости могут быть еще вопросы.

Граф поднес ко рту вальдшнепа и впился зубами в мясо с медовым привкусом. Не такое нежное, как овсянки, подумал он, бросив вальдшнепа и засунув в рот десятую овсянку.

Он все еще обсасывал маленькую тушку, когда Женевьеву с сыном привели в малый зал, который был им выбран для еды.

Большой зал был полон латников, которые пили его вино и ели его пищу, хотя он позаботился о том, чтобы им не подавали оленину, овсянок или вальдшнепов.

Граф хрустнул костью певчей птицы, проглотил и указал на пространство, достаточно близкое к столу, где большие свечи могли осветить Женевьеву.

– Поставьте ее сюда, – приказал он, – а зачем вы привели мальчишку?

– Она настояла, милорд, – сказал один из латников.

– Настояла? Она не в том месте, где может настаивать. Тощая сука, правда? Повернись, женщина, – но Женевьева не сдвинулась с места. – Я сказал, повернись, на полный оборот, медленно, – велел граф. – Если она не подчинится, Люк, можешь стукнуть ее.

Люк, латник, державший Женевьеву за руку, чтобы привести ее в зал, отвел руку, но ему не пришлось бить. Женевьева повернулась, а потом дерзко посмотрела графу в глаза.

Он промокнул рот и подбородок салфеткой и глотнул вина.

– Раздень ее, – приказал он.

– Нет, – запротестовала Женевьева.

– Я сказал, раздень ее, – повторил граф, посмотрев на Люка.

До того, как тот смог повиноваться, дверь зала отворилась, и на пороге появился Жак, теперь старший военачальник графа.

– Они прислали двух гонцов, милорд, – сказал он, – предлагают обменять женщину на графиню.

– И?

– Графиня здесь с ними, милорд, – произнес Жак.

– Здесь?

– Так он говорит.

Граф встал и прихрамывая обошел вокруг стола. Его еще беспокоила рана от стрелы в ноге, хотя и быстро заживала. Ему еще было больно переносить свой приличный вес на эту ногу, и он вздрогнул, когда спустился с помоста, чтобы приблизиться к Женевьеве.

– Ваш муж, мадам, – прорычал он, – бросил мне вызов, – он подождал ее ответа, но она молчала. – Скажи посланникам, чтобы возвращались утром, – приказал граф, не отрывая глаз от Женевьевы, мы совершим обмен на заре.

– Да, милорд.

– Но сначала я еще попользуюсь этой сучкой, – сказал он, и с этими словами его переполнила чудовищная ярость. Его унизили, сначала жена, а потом Бастард.

Он подозревал, что собственные люди смеются над ним за его спиной, вот почему предпочитал есть в отдельном зале. Вообще-то, он знал, что вся Франция смеется над ним.

Ему нанесли оскорбление, наградили рогами, а он обладал гордостью, и его честь была так глубоко задета, что от внезапного прилива гнева он покраснел и заревел, как будто от боли, когда протянул руки, схватил льняное платье Женевьевы и разорвал его.

Женевьева закричала.

Крик только раззадорил графа. В нем закипели все обиды последних недель, и он мог думать только о том, как отомстить тем людям, что унизили его, а что может быть лучше, чем снять рога с собственной головы и водрузить их на голову Бастарда?

Он разорвал платье до самого низа, а Женевьева закричала во второй раз и отшатнулась. Ее сын ревел, и граф отвесил ему затрещину, а потом снова рванул платье Женевьевы.

Она прижала разорванную ткань к горлу.

– Глупая сука! – заорал граф. – Покажи мне свои титьки, тощая сука! Он наградил ее жгучим ударом, а следом в дверь вошли полдюжины мужчин.

– Прекрати! – это кричал Роланд де Веррек. – Прекрати! – вновь воззвал он. – Она моя заложница.

Всё больше людей входило в дверь. Среди них был Робби Дуглас, уставившийся на Женевьеву, которая теперь сжалась над плитами пола, пытаясь притянуть порванные куски платья к своей шее.

Скалли ухмылялся. Латники графа переводили взгляд с беснующегося Лабруйяда на спокойного Роланда, а отец Маршан оценил ситуацию и встал между ними.

– Девица, – сказал он графу, – пленница ордена, милорд.

Это заявление озадачило Роланда, которы полагал, что она его заложница, но он принял эти слова за выражение поддержки и не протестовал.

Граф тяжело дышал. Он был похож на загнанного в угол борова. На мгновение показалось, что благоразумие возьмет верх над гневом, но потом по нему как будто прошла волна, и ярость снова его переполнила.

– Убирайтесь, – приказал он вновь прибывшим.

– Милорд..., – успокаивающим тоном начал отец Маршан.

– Убирайтесь! – зарычал граф. – Этой мой замок!

Никто не сдвинулся с места.

– Ты! – граф ткнул пальцем в Люка. – Избавься от них.

Люк попытался оттеснить из зала Роланда, отца Маршана и других рыцарей ордена Рыбака, но Роланд твердо стоял на своем:

– Она моя заложница, – повторил он.

– Давайте устроим драку за девку, – весело произнес Скалли.

– Тише, – прошипел Робби. Робби вспомнил всю эту старую неразбериху, которую, как он полагал, успокоит орден Рыбака.

Он знал Женевьеву и полюбил ее в тот самый день, когда впервые увидел в темнице Кастийона д'Арбизон. Эта безответная любовь разрушила его дружбу с Томасом и привела к тому, что он нарушил клятву, к его спору с лордом Дугласом, и, как думал Робби, закончилась только когда он принял священные обязательства ордена Рыбака.

Теперь он видел, как Роланд положил ладонь на рукоять меча и страшился выбора, который ему предстояло сделать. Женевьева уставилась на него с удивлением и призывом в полных страдания глазах.

Граф увидел, как рука Роланда дотронулась до Дюрандаля, и сглупил, потянувшись к своему мечу. Отец Маршан стиснул руки.

– Во имя Господа! – прокричал он и схватил за руку Роланда. – Во имя Господа! – повторил он и сделал предупреждующий жест в сторону графа.

– Милорд, – произнес он благоразумно, – ты прав. Это твой замок. Всё, что здесь происходит, происходит по твоему приказу и является твоей привилегией, мы не можем этого предотвратить.

Но, милорд, – и отец Маршан низко поклонился графу, – эта женщина должна кое-что нам рассказать. Этого требует его святейшество Папа, этого требует король Франции и, милорд, его святейшество и его величество будут благодарны, если ты позволишь мне, твоему скромному слуге, – и он снова поклонился Лабруйяду, – допросить эту несчастную.

Отец Маршан выдумал интерес Папы и короля, но это была вдохновляющая выдумка, достаточная, чтобы охладить ярость Лабруйяда.

– Так я прав? – потребовал подтверждения граф.

– Полностью, и если кто-нибудь из нас тебе воспрепятствовал, милорд, если кто-нибудь из нс бросил вызов твоей несомненной власти, то прими наши нижайшие извинения.

– Но этим делом интересуются Папа и король?

– Как бы удивительным это ни казалось, милорд, да. Потому я здесь, посланный кардиналом Бессьером. Милорд, поскольку ты заслужил репутацию человека, который доблестно сражается за царствие небесное на земле, прошу тебя дать мне время с этим созданием.

– А когда ты с ней закончишь?

– Как я сказал, милорд, это твой замок.

– И твоим людям стоит это запомнить, – рявкнул граф.

– Несомненно, милорд.

– Тогда забирай ее, – великодушно разрешил граф.

– Церковь всегда будет у тебя в долгу, милорд, – сказал отец Маршан и сделал знак Скалли и Робби вывести Женевьеву. Он указал на Хью. – Его тоже заберите.

И Робби вздохнул с облегчением.

Томас стоял на коленях на опушке.

– Что он сказал? – спросил он в десятый раз.

– Возвращаться с первыми лучами солнца, – ответил Кин.

А что случится с Женевьевой между серединой ночи и первыми лучами солнца? Этот вопрос мучил Томаса, воображение подсказывало грязные ответы, а разум не находил решения.

Он не мог ее спасти. Не мог пересечь ров, взобраться на стену и проложить себе путь внутри. Для этого нужна была армия и время.

– Вам следует поспать, – сказал он своим людям, и это была правда, но лучники предпочли бодрствовать вместе с Томасом. Никто не хотел засыпать. – Сколько человек внутри? – гадал Томас вслух.

– У ублюдка было около сотни воинов, когда мы дрались в Вийоне, – напомнил Сэм.

– Они все не могут быть внутри, – сказал Томас, хотя это было лишь то, на что он надеялся.

– Это довольно большое место, – произнес Кин.

– А здесь у нас тридцать четыре лучника, – заметил Томас.

– И у нас есть латники, – добавил Карил.

– У него около сорока арбалетчиков, – сказал Сэм, – может, больше.

– Он не сказал, что обменяет ее? – спросил Томас в десятый раз.

– Он просто велел возвращаться, – ответил Кин. – Я бы задал парню пару вопросов, если б смог, но они отправили намек из арбалета, что мы с отцом Левонном не очень-то желанные гости.

Если Женевьеве причинили боль, подумал Томас, он забудет о Злобе, забудет о принце Уэльском, забудет обо всем, пока не привяжет Лабруйяда к столу и не отрежет ему то, что граф отрезал Вийону.

Такова была его тщетная надежда той лунной ночью. Бывают времена, клогда единственное, что можно сделать – это ждать и тешить себя мечтами, чтобы избавиться от отчаяния.

– На заре, – произнес Томас, – мне нужен каждый лучник и каждый латник. Мы покажемся им. Мы будем готовы драться, но останемся вне пределов досягаемости арбалетов.

Это был просто жест, не больше, и он знал это, но сейчас ему осталось только это.

– Мы уже готовы, – сказал Сэм. Как и остальные лучники, он держал свой лук, хотя в ожидании утренней росы снял тетиву и спрятал ее под шапку. – А это будет на заре.

– Вам следует поспать, – повторил Томас, – всем, кто не в карауле, нужно поспать.

– Ага, нужно, – отозвался Сэм.

Но никто не сдвинулся с места.

Отец Маршан мягко прикоснулся к руке Роланда.