Текст книги "Лучшая зарубежная научная фантастика: После Апокалипсиса"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 72 страниц)

Арлиана покачала головой.

– Это должно что-то значить?

– Да, в том случае, если ты проводишь много времени с членами Братства. А теперь покажи мне линию своей семьи.

Девушка отвела Моко к группе кровавых точек, принадлежащих ее родственникам. Обширная площадь охватывала двенадцать поколений, что произвело на него большое впечатление.

– Как считаешь, мне стоит оставить свой отпечаток рядом с твоей семьей? – спросил он. – Они ведь даже не знают о моем существовании.

– Ты всегда так переживаешь из-за правил этикета? – поинтересовалась Арлиана. – Тебе не кажется, что, когда тебя избирают, это дает определенную свободу действий?

– По мне, это чересчур самонадеянно.

– Поскольку я не собираюсь ставить свою метку здесь, вопрос спорный. – Арлиана посмеивалась над ним.

Моко ждал разъяснений, но девушка, видимо, была не в настроении их давать.

– Пойдем, – сказала она. – Мы найдем собственное место подальше от остальных.

– Подожди минутку, – остановил ее Моко.

Арлиана попыталась утащить его за собой, но мужчина не двинулся. Достаточно было того, что Моко уже жил с одной ее тайной, – он не позволит девушке снова увильнуть от него. Мужчина внимательно изучал кровавые пятна на стене, читал надписи и даты, выгравированные в камне под ними, прослеживал родственные связи.

– Кажется, я понял. Здесь, – он указал на алые брызги на стене, – кровь твоей сестры Ульды. А под ней имя девочки – Карис, но крови нет. Место приготовили для еще не рожденного ребенка – твоей будущей племянницы.

Он изучал лицо Арлианы, но по ее выражению нельзя было ничего понять. Моко продолжил:

– Тебя это расстраивает. Ты знаешь, что не должна переживать, но ничего не можешь с этим поделать. Девочка должна вот-вот появиться на свет, а тебя избрали.

– Ты все правильно понял. Не люблю признаваться в этом, но я возмущена, – согласилась Арлиана.

– Я не говорил, что ты возмущена, – заметил Моко.

– Зато я сказала, – заявила девушка, взяла его за руку и потянула за собой.

Они брели вдоль Стены поколений, пока не наткнулись на место, где не было кровавых следов. Арлиана позвала одного из хранителей – худой робот представился и спросил, какие надписи они хотели бы видеть под своими метками. Молодые люди решили, что имен и маленькой связующей линии между ними будет достаточно.

Робот уколол Моко, и на кончике большого пальца выступила капля крови. Мужчина прижал его к поверхности камня, и машина выгравировала имя и дату рядом. Следом Арлиана подала руку хранителю пещеры. Она вдавила палец в стену рядом с отметкой спутника и наблюдала за тем. как робот заканчивал вырезать ее имя.

На обратном пути девушка уснула на плече у Моко. Теперь, когда у него было время подумать, мужчина пришел к выводу, что Арлиана слишком быстро согласилась с его догадкой и отнеслась к этому довольно беспечно. Его волновало, что девушка вновь скрыла от него правду. Для того, кто делил с ним постель в преддверии смерти, она не слишком охотно рассказывала о себе.

Он воспроизводил в памяти имена и даты в попытке восстановить семейное древо Арлианы и последовательность событий. Интуиция подсказывала ему, что чего-то в этой истории не хватало.

Пока девушка спала, Моко поглаживал ее по волосам и гадал, почему она столько всего держала в себе.

* * *

– Выглядит отвратительно, – заявил Моко.

– Какое мне дело до того, как это выглядит?

– Люди скажут, что я встречался с тобой только ради твоего времени.

– Быть с тобой для меня гораздо важнее, чем то, что думают люди, – заметила Арлиана.

Так они отправились в регистрационный офис и подписали согласие уравнять срок их жизни. Моко получил дни – Арлиана их потеряла, зато теперь у них было достаточно времени, чтобы мужчина успел освоить скалолазание.

Начали они со скалодрома, затем тренировались на больших валунах, водосточных трубах и, наконец, на отвесных стенах. Арлиана рассказывала Моко о якорях и веревках, о том, как крепить канаты, и за последующие несколько недель он стал сильнее и выносливее.

Поход в регистрационный офис имел еще одно довольно неожиданное последствие – за Моко, который до сего дня словно исчез из жизни, теперь можно было проследить. В результате однажды рано утром Арлиану разбудило сообщение, помеченное как сверхсрочное.

Девушка развернула его на экране. Бритый налысо мужчина с узким подбородком появился в компьютере; на нем была туника Братства.

– Сударыня, – заговорил незнакомец, – прошу прощения за то, что приходится отправлять сообщение, но я нахожусь в пятидесяти световых годах от вас и не могу вступить с вами в беседу. Меня зовут Тарукс, и, как вы могли догадаться, я брат Моко. Я нашел вас через регистрационный офис. Извините за вторжение в вашу жизнь, однако я пытаюсь передать одно очень важное сообщение брату. Настоятельно необходимо, чтобы Моко как можно скорее посмотрел вложение. Прежде чем я закончу, позвольте мне поблагодарить вас. Когда вы переписали часть своего времени на Моко, вы дали ему те несколько дней, что способны спасти его от участи избранного. Я не могу передать словами, что это значит для меня.

На этом сообщение заканчивалось.

Арлиана растолкала Моко и вытащила его сонного из кровати.

– Ты должен увидеть это, – отчеканила она.

Когда послание закончилось, девушка ткнула во вложение и собиралась покинуть комнату.

– Останься, – попросил Моко.

– Это же личное.

– Останься!

И так. вдвоем, они стали смотреть, как Тарукс, брат Моко, заговорил вновь.

– Моко, – обратился он, – для тебя есть место на последнем миссионерском корабле. Ты же знаешь, других шаттлов с Муски не будет: солнце становится слишком опасным даже для членов Братства. Мы уже не раз обсуждали это, но я надеюсь, что приближение дня, когда ты должен будешь разделить участь избранного, могло изменить твои взгляды на вступление в орден. Я люблю тебя, брат, и сердце мое обливается кровью, когда я думаю о том, как легко ты мог бы спастись.

Затем картинка на видео резко сменилась. Тарукс вернулся к своему сообщению и добавил заключительную часть. При этом свет в кадре был иным – фон стал темнее, а сам мужчина выглядел так, будто недуг снедал его изнутри.

– Брат мой, я знаю, что много раз просил тебя об этом и неоднократно получал отказ. И все же, пожалуйста, пожалуйста, присоединись к рядам Братства. Никогда прежде я не говорил этого, но сейчас умоляю тебя стать частью миссии. Даже если ты не веришь в наши идеи, просто скажи, что веришь. Это все, что тебе нужно сделать, – просто сказать, что ты веришь. Знаю, знаю… Возможно, это будет ложью. Но со временем, живя среди нас, ты, быть может, придешь к пониманию истины. Хотя даже если ты не изменишься, не примешь Догматы, все же мой брат будет рядом со мной.

По завершении сообщения Арлиана выключила экран.

– Ты отказался от места в Братстве? – с удивлением спросила она. – Ты мог избежать жеребьевки?

– Да, я мог стать частью Братства и вести жизнь, которая для меня не имеет никакого смысла: исполнять пустые ритуалы и возносить молитвы к божествам, в которых я не верю.

– Но ты был бы жив, – сказала она.

– И жил бы как ты, а?

Внезапный нелогичный вывод ошеломил Арлиану.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила она.

– Думаешь, я не разгадал бы историю, что произошла между тобой и твоей семьей? Я знаю, что случилось. Знаю, что выбрали не тебя, а сестру. Что ты вызвалась заменить ее, потому что она была беременна. Я даже знаю, что твоя сестра забеременела уже после того, как ее избрали. Таким образом, твоя нерожденная племянница – это не просто напоминание о надвигающейся смерти, она – ее причина. Тебя же возмущает не ребенок, но твоя сестра, которая так ловко манипулировала тобой.

– Ты не можешь всего этого знать. – зло бросила Арлиана.

– Хорошо, я не знаю наверняка, но предполагаю. Скажи мне, что я не прав, и я заберу свои слова обратно.

– Ты просто не можешь понять…

– Тогда скажи мне, что я не прав.

Но Арлиана молчала и только сверлила его взглядом. Весь ее вид говорил о том, что она обвиняет Моко.

* * *

Кентерберийская лощина считалась одним из самых грандиозных помещений, венчавших достижения их цивилизации: это чудо инженерного дела и искусства было вырублено в форме соборного окна. Сюда попадали после смерти. Тела отправляли на переработку: их опускали в огромные чаны с бактериями, которые разлагали кости и плоть до органических веществ, что снова использовались обществом.

Сегодня был их последний день вместе. Поезд доставил Арлиану и Моко к Погребальной башне – мемориалу изогнутой формы, посвященному всем, кто жил и умер в подземном мире. Редкий посетитель отправлялся глубже мемориального парка, но Арлиана и Моко приехали сюда вовсе не для того, чтобы оплакивать погибших. Они оставили позади памятник и направились в темную лощину. Чем глубже они спускались, тем более тусклым становился свет: ярко освещались только те помещения, где трудились рабочие и машины.

Арлиана отвела Моко к лестнице у основания западной стены, теряющейся наверху во мраке.

– И все это время я тренировался, чтобы карабкаться по лестнице? – удивился мужчина.

– Это служебная лестница – она поднимается на двести метров. После придется взбираться самим.

К тому моменту как они достигли конца лестницы, руки у Моко болели и он гадал, как же преодолеет остаток пути. Арлиана подтвердила его опасения, заявив, что дальше подниматься будет труднее. Однако она также пообещала, что двигаться они станут медленнее, с перерывами, во время которых мышцы смогут отдохнуть.

– Маршрут, по которому мы пойдем, называется Маленькая Фрейя. Он длинный, но легкий, со множеством креплений, оставленных предыдущими скалолазами. Вон там справа, – девушка указала на цепочку выступающих вершин в сорока метрах от них, – Большая Фрейя, Взбираться в той части гораздо сложнее. Рекорд подъема на Большую Фрейю без страховки – семь часов. Я проходила этот маршрут за десять. Поверь мне, то, что собираемся сделать мы, – просто пара пустяков.

Они немного передохнули, а затем Арлиана закрепила веревку петлей на якоре и начала восхождение. Они по очереди карабкались, фиксировали канат, затем снова взбирались и снова привязывали веревку. Продвигались скалолазы медленно, но без риска, и Моко вдруг осознал, что чем дольше они поднимались, тем больше он сосредотачивался на каждом движении, на том, когда нужно работать, а когда отдыхать, на том, как сгруппироваться так, чтобы не перенапрягать мышцы. Арлиана наблюдала за ним, старалась не подгонять его слишком сильно и в то же время не давала расслабляться, когда нужно было идти вперед.

Казалось, само время исчезло. Моко перестал считать часы и минуты, а начал думать в шагах и хватах, из которых состояли движения, а из тех, в свою очередь, складывались фазы.

Они шли вдоль обрывов, преодолевали гребни, избегали выступов, не покидая дороги, что вела их вверх. По мере подъема света становилось все меньше, и вскоре Моко и Арлиана надели налобные фонари, включив их на максимальную яркость.

Спустя много часов они достигли небольшой пещеры, вырытой в стене лощины. Арлиана помогла Моко перелезть через край и забраться в безопасный грот. Восстановив дыхание, мужчина выглянул из отверстия. До пика Кентерберийской лощины оставалась еще сотня метров. Он застонал: плечи, спина, ноги нещадно болели.

Арлиана улыбнулась.

– Не волнуйся, это конец нашего пути.

– Но мы же не добрались до вершины.

– Здесь лучше – иди и посмотри.

Девушка взяла его за руку и повела в глубь пещеры. Грот расширялся к концу, так что они могли идти выпрямившись и не ударяться головой о своды. Свет фонариков наполнял небольшое помещение и отражался сотнями золотых лучей от жетонов избранных, висящих под потолком. Жетонов было множество.

Моко расхаживал по пещере, дотрагиваясь до них пальцами и заставляя раскачиваться.

– Что это за место? – спросил он.

– Сюда приходят умирать скалолазы, – отвечала Арлиана.

Она вбила гвоздь в потолок пещеры и повесила на него свой жетон. Моко тоже снял с шеи цепочку и разместил рядом, переплетая с цепью Арлианы так, чтобы жетоны располагались именами друг к другу.

– Иди сюда, – позвала девушка и начала раздеваться.

* * *

Арлиана и Моко были всего лишь двумя маленькими приматами, результатами долгой эволюционной радиации, начавшейся на Африканском Роге. Их жизни имели значение только для них самих да небольшого числа людей вокруг. Однако, если взглянуть со стороны, станет ясно, что судьба этих двоих являлась частью общей системы, действующей на самых разных уровнях. Силы, что свели Арлиану и Моко, также отвечали за циклы развития и упадка цивилизации Глубинных жителей. Они управляли жизненными циклами лисиц и зайцев, а в большем масштабе – аммонитов и метеоритов. Великий механизм колонизации и эксплуатации заставил человечество выйти за пределы своего мира, но также разрушил биосферу третьей из всех обитаемых планет.

Неотвратимая смерть преследовала все живые существа с тех самых пор, когда их давние предки открыли тайну обмена генами. С развитием абстрактного мышления страх смерти стал казаться бессмысленным. Но без этого абсурда люди ни за что бы не пересекли Красное море, и в земной коре планеты в двадцати девяти световых годах от Земли не существовало бы двух связанных друг с другом приматов.

* * *

Арлиана отрезала небольшой кусок веревки, обвязала один его конец вокруг своей талии, а второй – вокруг талии Моко, чтобы их не разделило.

По меркам человеческого сознания времени у них было совсем немного – каких-то двадцать ударов сердца, но в этот момент их оберегали силы природы. Ангелы гравитации нарисовали для них элегантную параболу. Ангелы электромагнитных сил позволили им ощутить прикосновение друг к другу. Ангелы сильного взаимодействия сохраняли их невредимыми, а ангелы слабого – связали их со своим асимметричным отражением.

Они подошли к краю пещеры, крепко держась за руки, и бросились вниз.

Кен Маклеод
Случай в Воркуте

Вот еще один рассказ Кена Маклеода, чей «Час Земли» также представлен в нашей антологии. В этом рассказе автор переносит нас в Россию времен холодной войны и повествует о неприятном, почти лавкрафтианском вторжении в нашу реальность, которое было засекречено, да и вы точно не захотите узнать о нем… а если узнаете, то наверняка пожалеете.

I
Щупальца и фолианты

Это случилось в 19… незабвенном году, когда я поверил в то, что раскрыл тайну, которая почти наверняка лежала тяжелым бременем и вызывала острые приступы вины и стыда у доктора Дэвида Райли Уокера, почетного профессора зоологии университета Г. Случай вполне ординарный. В одном разделе углубленного курса зоологии рассматриваются философские и исторические аспекты этой науки. Мне поручили написать статью по истории предмета, подробно рассмотрев точку зрения, которая в то время еще не была полностью дискредитирована, – наследование приобретенных качеств. Большинство моих товарищей по университету, обладавших более практичным умом, отнеслись бы к подобному заданию не слишком серьезно. Но только не я.

С высокомерием, свойственным юности, я верил, что изучаемый нами предмет, то есть зоология, обладает потенциалом охватить более широкий круг знаний, чем нынешнее практическое использование и толкования это предполагают. Разве человек не животное? В таком случае разве зоология не должна в принципе изучать все человеческое? По крайней мере, я так рассуждал в то время, оправдывая тем самым обширный, но, если рассуждать с нынешней, зрелой точки зрения, не слишком полезный круг чтения. Например, некоторые недавние печально известные и весьма доходные популистские идеи, как, впрочем, и серьезные исследования сексуальности и социального поведения, были впервые предложены, представьте себе, энтомологами. Я считал это лишь началом владычества мысли, доступной зоологу. В те дни такие области, как эволюционная психология, медицина по Дарвину и экологическая экономика, все еще пытались проклюнуться из зловонной скорлупы своих интеллектуальных и, что более важно, воинственно настроенных прародителей. Великий пересмотр этих вопросов, произошедший в середине века, еще дремал в утробе будущего. Тогда были, если можно так выразиться, странные времена, момент бурного перехода, когда атомно-молекулярное учение уже появилось, но еще не стало основой биологии. Некоторые вопросы, ныне получившие объяснение, в умах преподавателей старой закалки и на страницах устаревших учебников представали как новые и неизученные. Призрак витализма бродил по семинарским аудиториям, тектоника плит являлась крепким основанием для геологов, а понятия о межконтинентальных мостах и даже легендарная Лемурия еще не считались достойными упоминания или хотя бы серьезного опровержения. Я порицал, нет, питал отвращение к подобным бредовым идеям.

Признаю, что с особым рвением я ринулся читать материалы, необходимые для написания скромной статьи. Я приходил в университетскую библиотеку в полдень, поднимался по лестнице на этаж научной литературы и проводил в отсеке для индивидуальной работы, изучая книги и конспектируя, не менее пяти часов, В отличие от большинства моих коллег, я не страдал от никотиновой зависимости и мог работать все пять часов, ненадолго прерываясь лишь по зову природы. Я погрузился в изучение самого Ламарка в пространном викторианском переводе, различных редакций «Происхождения видов», а также «Журнала по истории биологии». Я уже и раньше встречался с работой Кестлера «Дело о жабе-повитухе», в которой он хоть и с некоторым сожалением, но в пух и прах разбивает ламаркианские утверждения путешествующего биолога, мошенника и самоубийцы Виктора Каммерера. Эта книга в мягкой обложке, зачитанная чуть ли не до дыр, считалась подпольной классикой среди аспирантов-зоологов наряду с работой Лайелла Уотсона «Суперприрода». Неистово читал я и писал, чтобы дискредитировать раз и навсегда давным-давно развалившиеся гипотезы, которые составляли суть моего сочинения. Но когда я закончил конспектировать и составлять план и статья была практически готова, осталось лишь добавить несколько соединяющих фраз и отредактировать, я вдруг отчего-то почувствовал, что дело мое не закончено.

Я откинулся на спинку пластмассового стула и неожиданно вспомнил о той самой книге, которая нанесла бы последний, решительный удар. Но где я ее видел? Я даже вспомнил, как она пахнет, и именно запах подсказал, где мне попался вожделенный том. Я сунул свои записи в спортивную сумку, положил стопку книг на тележку для возврата и, торопясь, вышел из библиотеки.

Конец осени, вечер. Главный корпус университета темнел, возвышаясь, словно готический храм, на фоне заката, рядом на вершине того же холма находилось и высокое, современное здание библиотеки. На фоне неба голые деревья напоминали препарат из нервных клеток под покровным стеклом, окрашенный йодом. Я пересек тротуар и, обогнув величественное здание, спустился по склону к факультету зоологии, который располагался в монументальном строении тридцатых годов из гранита из стекла. Полы и стены внутри выложены плиткой, балюстрады вырезаны из твердых пород дерева. В воздухе носились запахи морской аквариумной воды, крысиного и кроличьего помета, средств дезинфекции и пчелиного воска. Вахтер курил у себя в закутке; бросив беглый безучастный взгляд, он тут же узнал меня. Я кивнул и начал подниматься по широкой каменной лестнице. На первой площадке над дверью в лекционный зал висел портрет Дарвина, под окном стояла длинная стеклянная витрина с пыльной пластмассовой моделью гигантского кальмара архитеутиса. Его двухметровые щупальца тянулись к нарисованной добыче. Масштаб модели указан не был. Наверху лестницы, напротив входа в библиотеку стояла еще одна стеклянная витрина с образцом скелета волка ужасного с ранчо Ла Брея. Когда я шел мимо, тени и блики, играя на клыках волка, сложились в весьма правдоподобный оскал.

В библиотеке факультета было пусто, в высоких окнах отражались последние лучи заходящего солнца. От большого стола, занимавшего почти всю комнату, распространялся явственный аромат пчелиного воска, поглощая все остальные, менее приятные запахи, исходившие от книг и обоев на стенах. Именно здесь я просматривал незаслуженно забытую работу Шредингера о нервах; здесь я наслаждался стройной теорией Дарси Томпсона, изложенной с экстатической точностью в книге «О росте и форме»; здесь я провел немало продуктивных часов, склоняясь над трудами Майра, Симпсона и Добржанского, пока у меня не начинали слезиться глаза. Думаю, именно они первыми заставили меня с содроганием взглянуть на книгу, которую сейчас я искал.

Она нашлась, черная и толстая, словно Библия, в крепком переплете, с пожелтевшими страницами, похожими на тонкий пергамент в очень хорошем состоянии. Она называлась «О положении в биологической науке: стенографический отчет сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина, 31 июля – 7 августа 1948 года». Это была стенограмма одного из наиболее зловещих событий в анналах науки, документы конференции, на которой агроном-шарлатан Лысенко заявил, что наследственные характеристики организмов можно изменить с помощью среды, и победил своих оппонентов, отстаивавших положения менделианской генетики. Потребовались десятилетия, чтобы биологи в Советском Союзе вновь вернулись к исследованиям в области генетики.

Я положил фолиант на стол, сел и выписал в тетрадь печально известное высказывание Лысенко, произнесенное в последний день конференции: «ЦК партии рассмотрел мой доклад и одобрил его». Дальше следовали излишне поспешные публичные покаяния, объявления, а больше всего – отречения от исследований, на которые была положена целая жизнь, с обязательными благодарностями в адрес Сталина в заключение выступления. С одной стороны, я был рад, что нашел книгу, которая поможет мне еще больше запятнать наследие Ламарка. В то же время я чувствовал потребность вымыть руки. В самом существовании этой книги было нечто невообразимое, то ли от наивности, то ли из высокомерия ее издатели всем продемонстрировали, как всеобъемлюще политика может контролировать науку. Шарлатанам следует праздновать свои постыдные победы во тьме, а не хвалиться ими в полных стенографических отчетах.

Но довольно. Я встал, чтобы вернуть книгу обратно на полку, но случайно открыл ее на форзаце и заметил весьма странную штуку. Наклейка, утверждавшая, что книга принадлежит факультету, была прилеплена поверх надписи, сделанной от руки черными чернилами, ее конец выходил за границы экслибриса. И в этих буквах я опознал кириллический шрифт. Из любопытства я поднес книгу к лампе и попытался прочитать страницу на просвет, но бумага оказалась слишком плотной.

Книгой можно было пользоваться лишь в помещении библиотеки. Этого правила в университете придерживались строго. Но я находился в зале один, поэтому положил книгу в спортивную сумку и принес ее в свою комнату в общежитии. Отпарил наклейку с экслибрисом с помощью электрического чайника, стоявшего на шатком столике. Затем, прибегнув к потрепанной книжке «Курс русского языка», опубликованной в издательстве «Пингвин», расшифровал надпись. Как звучала эта фраза по-русски, я давно забыл, но перевод произвел на меня неизгладимое впечатление: «Дорогому другу д-ру Дав. Р. Уокеру на память о нашей совместной работе. Ак. Т. Д. Лысенко».

Можно вообразить, какие чувства вызвала у меня эта надпись. Я затрепетал, словно какое-то чудовище из темноты своего логова протянуло влажное щупальце и коснулось моей шеи. Я был бы потрясен не так сильно, если бы книгу презентовали какому-нибудь другому академику, многие кичились своими либеральными взглядами и в редких случаях, когда обсуждались политические вопросы, намекали на то, что в прошлом сочувствовали радикалам. Но Уокер был консерватором до мозга костей, математически скрупулезным дарвинистом.

На следующий день я прошелся по букинистическим магазинам в университетском районе. Городок наш издавна славился «красными» взглядами, к счастью, ныне изрядно подзабытыми, поэтому я без труда нашел несколько рассыпающихся памфлетов и скучных журналов, проповедующих подобные убеждения времен Лысенко.

В них я обнаружил статьи в защиту взглядов Лысенко. Авторами, а иногда и переводчиками значились ДРУ, д-р Д. Р. Уокер и даже (на пролетарский манер) Дэйв Уокер. Сомнений не осталось, мой многоуважаемый профессор в юности был лысенковцем.

С определенным злым умыслом (который вполне простителен, учитывая мое потрясение и смятение) я решил включить эти статьи в библиографию, а потом передал работу своему научному руководителю доктору Ф.

Неделю спустя меня вызвали в кабинет профессора Уокера.