Текст книги "Лучшая зарубежная научная фантастика: После Апокалипсиса"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 72 страниц)

– Та лишняя масса в галактиках!

– И у нас есть ее карта…

– …на которой видно, где находятся другие умы – настоящие иноземцы из иных миров, где-то там!..

– И возможно, не так далеко.

У Гамильтона закружилась голова от ужаса перед открывшейся картиной. Потенциальная угроза равновесию! Любая из великих держав – черт возьми, вообще любое государство – может добиться неизмеримого преимущества перед другими, обмениваясь с иноземцами информацией!

– И это все у тебя в голове – величайшая тайна великих держав! Но твои новости устарели; наверняка они уже нашли способ разобраться с…

– Да. Потому что, в конце концов, любая из них может наскрести достаточно телескопического времени, чтобы дойти до этого самостоятельно. Насколько я могу понять, они поделились информацией между собой. Каждый из великих дворов на самом высоком уровне знает об этом, так что равновесие в сохранности… Ну, почти. Подозреваю, что они заключили между собой тайное соглашение не пытаться войти в контакт с чужеземцами. Это достаточно легко проконтролировать, учитывая, как они следят за вышивками друг друга.

Гамильтон расслабился. Значит, и действительно все это были старые страхи, с которыми уже разобрались головы поумнее его.

– И разумеется, речь может идти только об обмене информацией. Учитывая. какие там расстояния…

Она поглядела на него, словно он был ребенком, давшим неправильный ответ.

– Неужели одна из держав нарушила соглашение?

– Это сделала не великая держава, – ответила Люстр, поджав губы.

Гамильтон не был уверен, что еще долго сможет выдерживать этот разговор.

– Тогда кто же?

– Слыхал про небесных близнецов?

– Что?! Братья Рэнсомы?

– Да, Кастор и Поллукс.

Мысли Гамильтона метались в беспорядке. Близнецы торговали оружием, причем продавали его, как выяснилось несколько лет назад к потрясению великих держав, не только тому государству, к которому принадлежали (учитывая, что они родом из северной части колумбийских колоний, это могла быть Британия или Франция), или хотя бы тому, чье гражданство приняли впоследствии, – но кому угодно. После того как великие державы обнаружили это и объединились против них, поступив с близнецами так же, как с любой угрозой для равновесия, их представители в один момент исчезли из своих кабинетов в мировых столицах и принялись продавать с любых прилавков всем желающим: бунтовщикам, наемникам, колонистам. Торговать своими услугами, словно проститутки. Сами близнецы никогда не показывались на публике. Говорили, что они уже скопили достаточно средств, чтобы начать разработку нового, собственного оружия. Каждый месяц возникали слухи, будто одна из держав снова втайне заключает с ними сделки. Британия, конечно, на такое никогда не пойдет, но голландцы или испанцы?

– Они-то как сюда замешаны?

– Когда я шла со своим первоначальным заданием и уже пересекла полгорода, подо мной и моим эскортом раскрылась такая же кроличья нора, как та, в которую мы только что провалились.

– Они могут это делать?

– По сравнению со всем остальным, что они могут делать, это ничто. У них были наготове собственные солдаты – солдаты в форме…

Гамильтон услышал в ее голосе отвращение – и не мог не добавить к нему своего. Этот вечер начинал казаться каким-то кошмаром; рушилось всё, в чем он был уверен. Он поминутно терял почву под ногами, а тем временем перед ним раскрывались всё новые ужасные возможности.

– Моих сопровождающих перебили, но у них тоже были потери. Тела они забрали с собой.

– Видимо, место им тоже потом пришлось прибрать.

– Меня притащили к братьям. Не знаю, в каком это было городе; может, и в другом. Я собиралась произнести код, чтобы отключить себя, но они оказались готовы к такому повороту. Они ввели мне что-то такое, что вызвало незамедлительную глоссолалию. На мгновение я решила, что сделала это сама, но потом поняла, что не могу остановиться, что болтаю всякую ерунду – всё, что есть у меня в голове, всякие глупые и стыдные вещи… – Она замолчала, переводя дыхание. – Твое имя тоже прозвучало.

– Я не собирался спрашивать.

– Но я не рассказала им о том, что находилось у меня внутри. Чистая удача. Потом я вырвалась от их головорезов и попыталась вышибить себе мозги об стену.

Он накрыл ладонью ее руку – совершенно бессознательно. Она не возражала.

– Никому не рекомендую такой способ. Скорее всего, это вообще невозможно. Правда, я успела долбануться только два раза, прежде чем меня опять скрутили. Они собирались колоть мне эту дрянь до тех пор, пока я не выболтаю нужные слова, после чего они смогли бы с помощью осматривающего устройства увидеть карту. Меня заперли в какой-то комнате и всю ночь записывали то, что я болтала. Довольно быстро это превратилось в сплошную скукотищу.

Слушая ее, Гамильтон понемногу начал успокаиваться. Он с искренним наслаждением предвкушал возможность в ближайшем будущем сделать больно кому-нибудь из этих людей.

– Я поставила на то, что, когда пройдет достаточно времени, а я так и не скажу ничего интересного с точки зрения политики, они бросят за мной следить и станут просто записывать. Я выждала столько, сколько смогла оставаться в здравом уме, а потом бросилась к одной из стен. Нашла силовой кабель и запустила туда пальцы. Хотела бы рассказать тебе об этом побольше, но с того момента я ничего не помню, до тех пор пока не очнулась и не обнаружила, что нахожусь в гигантском пространственном экипаже. Я пришла в себя в лазарете, подключенная ко всевозможным аппаратам. Мои внутренние часы говорили, что миновало четыре года, – я решила, что это ошибка… Я проверила пакет у себя в голове – печати были не тронуты. Вокруг пахло дымом. Как смогла, я отключила подачу лекарств и спрыгнула с постели. Там было еще несколько человек, все мертвые или без сознания… Очень странные раны, как будто у них обсосали мясо с костей… В наружном коридоре тоже валялись тела – экипаж в этой их дурацкой форме. Но все же штуковиной кто-то управлял, потому что когда я заглянула в их внутреннюю вышивку, три кресла были заняты. Думаю, они летели с абсолютным минимумом личного состава, просто пытаясь добраться до дома – трое выживших после того, что у них там случилось. Мы приблизились к земной орбите под большим углом, и корабль принялся выкидывать всевозможные фальшивые флаги и паспорта. Тогда я спряталась рядом с бортовым люком и потом, когда экипаж прибыл на одну из датских высотных станций, дождалась, пока туда ворвется спасательный отряд, и выбралась наружу.

В голосе Люстр появились просительные интонации, словно она искала у него подтверждения, что больше не спит.

– Я… я села на омнибус, чтобы спуститься, и помню, еще думала, какой это отличный транспорт, очень стильный, особенно для датчан. А потом, когда я послушала вышивку и проверила по журналу, правильно ли я услышала… когда до меня дошло… могу тебе сказать, до меня долго доходило; я перепроверяла множество раз…

Она вцепилась в его руку, требуя, чтобы он ей поверил.

– Для меня прошло четыре года, пока я была без сознания… Но…

Она остановилась, чтобы набрать воздуха, в глазах снова появилась жалоба на потрясающую несправедливость произошедшего.

– Но здесь прошло пятнадцать лет, – закончил Гамильтон.

Глядя на нее сейчас, он видел, насколько эта женщина, которая когда-то была старше него и давала ему первые уроки понимания самого себя, осталась той же девочкой, но теперь из-за ее возраста он никогда не сможет показаться с ней на людях… Перемена была для него не так заметна из-за того, что именно такую Люстр он и хранил в своей памяти, – но теперь он осознал размеры этой перемены. В нынешней разнице между ними умещалось все то, что он успел сделать за свою жизнь. Он помотал головой, чтобы прояснить мысли, чтобы избавиться от перепуганного взгляда этих глаз.

– И что это значит?

Она хотела что-то ответить, но тут Гамильтон вдруг осознал, что музыка зазвучала громче. Он быстро смахнул поданный к стейку нож со стола на сиденье и припрятал его в карман.

Люстр, потрясенная, смотрела на него.

Но в их кабинку уже заглядывал человек с типичной внешностью завсегдатая подобных заведений.

– Прошу прощения, – проговорил он на датском с акцентом, который ссылки Гамильтона не смогли идентифицировать, – вы не знаете, куда подевался хозяин? Я тут заказывал столик…

Нечто неуловимое в выражении его лица.

Он думал, что хорошо сыграл.

Не вышло.

Гамильтон, не вставая с сиденья, дернулся вбок, направляя нож незнакомцу в пах. Провернул и вытащил, одновременно хватая противника за пояс и швыряя вперед, заливая его кровью скатерть… Когда тот начал кричать, Гамильтон был уже на ногах и выходил в главный зал.

А вот и второй. Он стоял в дверях кухни и устраивал выволочку хозяину, который в ожидании обычных в таких случаях неприятностей включил погромче музыку. Вот он обернулся, рука метнулась к поясу за оружием…

Дилетанты!

Гамильтон швырнул окровавленный нож ему в лицо. В первое мгновение тот принял его за метательный и выбросил руку вверх, отразив удар, но Гамильтон уже преодолел разделявшее их расстояние, размахнулся от плеча и вогнал кулак ему в шею. Человек забулькал и начал падать; Гамильтон вцепился в него прежде, чем тот коснулся пола, и выбил из рук пистолет.

Оружие не понадобилось. Его противник отчаянно хватался за собственное горло. Гамильтон отпустил его, и он упал.

Гамильтон снова развернулся к кабинке и увидел, что тело первого нападавшего, подергиваясь, сползает на пол. Люстр уже присела на корточки, чтобы забрать оружие и у него.

Он обернулся к выходящему из кухни хозяину и наставил на него ствол:

– Еще?

– Нет! Я сделаю все, что…

– Я спрашиваю, еще люди есть?

– Я не знаю!

Он говорил правду.

Профессионалы оставили бы все идти своим чередом и устроили бы на Гамильтона фазанью охоту, дождавшись, пока он отправится по естественной надобности. Итак, дилетанты; итак, их может быть много. Возможно, они обшаривают множество гостиниц, но не караулят выходы из этой.

Это была их единственная надежда.

– Хорошо. – Он кивнул Люстр. – Мы уходим.

* * *

Он заставил хозяина пошуметь у задней двери – побросать об пол горшки и сковородки, шмякнуться пару раз телом о посудный шкаф. Его могли в любой момент пристрелить, и Гамильтон знал это – но и черт с ним, чего стоит один датчанин по сравнению со всем происшествием?

Гамильтон велел Люстр встать возле входной двери, затем снял хозяина с мушки и ринулся наружу.

Он выпрыгнул на узкую улочку, на леденящий душу холод, выискивая цель…

В глаза внезапно ударил луч света; Гамильтон выстрелил.

Но потом на него навалились. Много. Кое-кого он ранил – скорее всего, смертельно. Он не потратил впустую ни одного патрона.

Со стороны Люстр выстрелов слышно не было.

Ему в лицо сунули что-то мягкое, и в конце концов он был вынужден вдохнуть в себя темноту.

* * *

Гамильтон вздрогнул и очнулся. И тут же вспомнил, что он глупец и к тому же, по вине своей глупости, еще и предатель. Ему хотелось окунуться в эту горечь, в сознание того, что он подвел всех, кто ему дорог. Хотелось отдаться этому чувству, позволить ему пресечь свои безнадежные усилия – чтобы быть уверенным хоть в чем-то.

Но он не имел права.

Он отыскал свои часы и обнаружил, что прошло несколько часов. Не лет. Глаза он держал закрытыми из-за света. Впрочем, свет, что теперь окружал его со всех сторон, был рассеянным, уютным.

В какой бы ситуации он ни оказался, его возможности скорее всего будут ограничены. Если выхода не найдется, если они действительно угодили в лапы врага, его задачей будет убить Люстр и затем покончить с собой.

Несколько мгновений он обдумывал это без всякого волнения.

Затем позволил себе открыть глаза.

Помещение, в котором он находился, выглядело как лучшая комната в гостинице. Солнечный свет проникал сквозь окно, впрочем, больше похожее на проекцию. Гамильтон был в той же одежде, что и прежде, на улице. Нашел несколько серьезных ушибов. Он лежал на кровати. Рядом никого. Никто не позаботился накрыть его одеялом.

Открылась дверь. Гамильтон сел на постели.

Это был официант, он вкатил в комнату столик на колесиках. Увидев, что Гамильтон проснулся, он приветствовал его кивком.

Гамильтон наклонил голову в ответ.

Официант снял со столика покрывало, под которым обнаружился обед – кажется, это было настоящее мясо, залитое яйцом. Официант разложил приборы согласно этикету, поклонился и снова вышел. Судя по звуку, дверь за ним осталась незапертой.

Гамильтон подошел к столику и поглядел на приборы. Провел пальцем по острому, зазубренному лезвию столового ножа. Это говорило о многом.

Он уселся обратно на кровать и принялся за еду.

* * *

Гамильтон не мог бороться с потоком охвативших его мыслей. Он скорее чувствовал их, чем различал как воспоминания или идеи. В конечном счете, именно мысли делали его тем, кто он есть. Все они были такими – те, кто хранил равновесие, кто следил за тем, чтобы великие державы поровну делили между собой Солнечную систему и не скатились бездумно в войну, которая, как знали все, будет последней. Конец мира освободил бы их от ответственности, сделав причастными к царствию, существующему за пределами вселенной и внутри каждой мельчайшей ньютоновской протяженности. Рухнув, равновесие затем снова достигнет пика, словно взметнувшийся гребень волны, и останется на нем, наконец включив в себя всех живущих, приведя их всецело к Господу. Уж столько-то начальной физики в него вбили в Кибл-Колледже. Однако его никогда не тянуло к окончательному коллапсу. В конце концов, смертным и не положено желать чего-либо подобного. Так устроено само окружающее их мироздание, но не им выбирать момент, когда это должно случиться. Ему нравилась служба, в какой-то мере нравились даже связанные с ней тяготы. Это имело смысл. Но подобные потрясения, подрывающие устои всего, что он понимал, – и в таком количестве, с такой быстротой… Нет, он не мог бы сказать, что очарован картиной того, как окружающий мир трясется у самого основания. Это просто новый аспект равновесия и новая угроза для него. У равновесия множество проявлений, множество форм – так говорилось в каком-то гимне, который Гамильтон едва помнил. Он останется тем, кто он есть, и будет делать то, что должно быть сделано.

Эту мысль он услышал как высказывание, словно она была частью его существа, у которой имелась своя цель и воля. Гамильтон улыбнулся, чувствуя, как восстанавливаются силы, и вновь взялся за мясо.

* * *

В тот момент, когда он покончил с едой, за ним пришли.

Человек был одет в форму, о которой уже упоминала Люстр. Гамильтон еле сдержал реакцию: на его взгляд, такой костюм недалек от карнавального.

Эти яркие цвета никогда не видели поля боя, не имели истории, которую можно было бы по ним прочесть. Носивший ее, судя по всему, прошел обучение в настоящей армии – шагая позади него, Гамильтон заметил по его походке, что тот знаком с учебным плацем. Может быть, даже бывший офицер. Выкупившийся или дезертировавший. Он проигнорировал попытки Гамильтона завязать беседу – не вопросы, поскольку Гамильтон уже готовился к предстоящему испытанию, и праздные вопросы могли сыграть роль дыры в плотине. Нет, Гамильтон говорил только о погоде, но получил в ответ лишь косой взгляд. Косой взгляд от этого ублюдка, продавшего своих товарищей за красивый мундир!

Гамильтон улыбнулся ему, представляя, что он с ним сделает, если появится возможность.

Нож он оставил рядом с тарелкой.

* * *

Ярко освещенные гладкие коридоры были сделаны из пространства и снабжены цветом и текстурой для удобства тех, кто здесь жил. Гамильтон проследовал за офицером до двери предположительно кабинета и подождал, пока тот постучит и услышит приглашение войти. Дверь скользнула в сторону сама собой, как будто здесь не хватало слуг.

Помещение оказалось огромным. Оно увенчивалось куполом с проекционным потолком, на котором…

Над ними находился мир. На мгновение Гамильтон решил, что это Юпитер, ночная его сторона – однако нет. Он снова почувствовал головокружение и снова не позволил ему отразиться на лице. Этого мира он прежде не видел. Что было невозможно. Но ссылки в его глазах говорили, что проекция перед ним имеет пробу настоящего пространства – что это не какое-то рожденное фантазией произведение искусства. Сфера была темной и огромной. Чернильные облака тускло светились, словно адские угли.

– Эгей! – донесся голос с другого конца помещения, в нем слышался небрежный североколумбийский акцент. – Добрый вечер, майор Гамильтон! Рад, что вы смогли составить нам компанию.

Гамильтон оторвал взгляд от нависавшей над ними штуковины.

У противоположной стены стояли два человека, по бокам от огромного камина, над которым располагалось резное изображение щита с гербом – и Гамильтон ни на миг не усомнился, что это настоящая резьба. В обычной ситуации офицер в штатском испытал бы отвращение, но сейчас он находился в мире потрясений, и это последнее бесстыдство не много могло добавить к уже пережитому. Герб был не из тех, какой одобрило бы Международное геральдическое братство. Это походило на… нечто личное – что-то подобное какой-нибудь школьник мог от скуки накорябать в своем альбоме и сразу скомкать, пока не увидели сверстники. Собственный герб! Какова наглость!

Двое стоявших у стены улыбались, глядя на Гамильтона, и если он не испытывал этого чувства прежде, то теперь был готов их возненавидеть. Они улыбались так, словно и герб, и незнакомый мир наверху, который они представляли как реальный, были просто шуткой. Такой же, как для Гамильтона – их шутовские охранники, хотя он сомневался, что эти двое видели их теми же глазами.

– Имею ли я честь обращаться к… мистерам Рэнсомам?

Гамильтон перевел взгляд с одного близнеца на другого. И обнаружил, что загадки продолжаются.

Оба были высокими, почти под два метра. У обоих имелись залысины и кустистые брови ученых; оба предпочитали носить очки (снова показуха!). Они были одеты не как джентльмены, а во что-то такое, что какой-нибудь домохозяин, придя домой в свою крошечную коробчонку в Кенте, мог бы надеть для вечера в гольф-клубе. Оба одинакового телосложения, однако…

Один был по меньшей мере на десять лет старше другого.

И всё же…

– Да, это Кастор и Поллукс Рэнсомы, – подтвердила Люстр, стоявшая с другой стороны комнаты. Она держала бокал с бренди в трясущихся руках. – Близнецы.

Гамильтон снова посмотрел на братьев. Они действительно были абсолютно одинаковыми во всем, не считая возраста. Наверняка причина та же, что и в случае с Люстр, – но какова она?

Младший из братьев – Поллукс, если Гамильтон запомнил правильно, – отделился от камина и подошел поближе, разглядывая его все с той же насмешливой гримасой.

– Насколько я понимаю, сейчас на енохийском прозвучал очевидный ответ. Да, майор, так и есть. Мы родились в городке, носящем ирокезское название Торонто, – но такие люди, как вы, называют его Форт Йорк, – в один и тот же день в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.

Гамильтон приподнял бровь.

– Откуда же тогда разница? Здоровый образ жизни?

– О, это к нам не относится! – рассмеялся старший близнец. – Ни к одному из нас.

– Полагаю, вы хотите услышать некоторые ответы, – сказал Поллукс. – Постараюсь, насколько смогу, удовлетворить ваше любопытство. Вы, несомненно, оставили после себя хаос. В двадцать один час пятьдесят девять минут Сент-Джеймсский двор официально объявил Данию «протекторатом его величества» и отрядил войска «в поддержку короля Фредерика», который, как они это изображают…

– Утверждают! – прервал Гамильтон.

Поллукс усмехнулся.

– О да, главное – манеры, о каких бы ужасах ни шла речь! Хорошо: они утверждают, что старый маразматик оказался жертвой какого-то заговора и что они собираются вернуть ему трон. Заговор, полагаю, существует больше в их воображении, нежели в реальности. Я бы назвал это скорее ложью, чем утверждением. Хотелось бы знать, переживет ли это все Фредерик?

Гамильтон не ответил. Он был рад тому, что услышал. Но это лишь подчеркивало, насколько важно содержимое головы Люстр.

Поллукс продолжил объяснения, поведя рукой вокруг себя:

– Мы в особняке, самом обычном особняке на лунной орбите. – Он показал вверх. – А это интеллектуальная проекция другой нашей собственности, находящейся в значительном удалении от политических границ Солнечной системы. Мы назвали этот объект Немезидой. Поскольку именно мы его открыли. Это близнец нашего Солнца, гораздо менее яркий. – Они с Кастором обменялись улыбками. – Не сочтите за метафору!

Он снова перевел взгляд на Гамильтона.

– Если лететь со скоростью света, чтобы добраться туда, уйдет около года.

– Вы ведь сказали, что у вас там собственность…

Гамильтон не мог понять: может быть, они просто послали туда какой– нибудь автоматизированный экипаж, назвав его претенциозным именем?

– У нас там несколько владений, – ответил Кастор, делая шаг вперед и присоединяясь к брату. – Но я думаю, что Поллукс имел в виду саму звезду.

Поняв, что его подначивают, Гамильтон решил не отвечать.

– Майор, вы помните историю про Ньютона и червяка? – спросил Поллукс, словно это была какая-то шутка, известная всем присутствующим. Впрочем, он не пытался сохранять любезность; его тон звучал язвительно, как будто Поллукс говорил с нашкодившим ребенком. – Это ведь входит в дошкольный курс по равновесию у вас в Британии, верно? Старик Исаак гуляет по саду, ему на голову падает яблоко, он подбирает его и видит крошечного червячка, ползающего по его поверхности, и начинает думать о мельчайших вещах… Неортодоксальные историки, кстати, опровергли чуть ли не каждую деталь старой сказки, но это к делу не относится… Исаак понял, что пространству необходим наблюдатель – Бог, – чтобы реальность могла продолжать случаться, когда вокруг нет никого из нас. Это он в лесу слышит, когда падает дерево: только благодаря ему оно производит шум. Он вплетен в ткань мироздания, он часть «установленного и священного» равновесия, а также стоящая за ним причина. И звезды, и галактики, и огромные расстояния между ними таковы, каковы они есть, лишь потому, что именно так он расставил декорации, и это всё, что можно сказать. Равновесие в нашей Солнечной системе – бриллиант в центре богатой оправы остальной вселенной. Но это всего лишь оправа. По крайней мере, именно такое отношение к вопросу всегда поощрялось научным сообществом великих держав. Равновесие держит все на своих местах. И никуда не пускает.

– Но мы с братом, знаете ли, не научное сообщество; мы не прочь испачкать руки, – вмешался Кастор, говоривший немного более дружелюбно. – Наши ноги вросли в грязь на полях сражений матушки-Земли, где мы сколотили свои капиталы, но мы всегда смотрели на звезды. Часть нашего состояния ушла на очень дорогостоящее хобби – первоклассную астрономию. У нас есть телескопы лучше, чем те, которыми может похвастаться любая из великих держав, и они расположены в разных местах по всей Солнечной системе. Кроме того, мы делаем двигатели. Экипаж, скользящий вдоль складки, ежесекундно изменяя под собой гравитацию, в безвоздушном пространстве способен лишь на определенное ускорение. Показатели понемногу растут, но речь идет лишь о прибавке нескольких миль в час благодаря некоторым техническим усовершенствованиям. А когда вы достигнете любого большого ускорения внутри Солнечной системы, вам придется уже через несколько дней начать торможение, потому что необходимо будет замедлиться перед пунктом назначения. Казалось бы, нет ничего невозможного в том, чтобы послать автоматический экипаж в неизведанные пространства за облаком комет, но почему-то никому не пришло в голову сделать это.

– Это нас всегда удивляло.

– До тех пор пока до нас не дошли слухи о великом секрете. Люди ведь говорят с нами – мы продаем им оружие и покупаем информацию. Мы поняли, что для любого государства послать подобный экипаж, даже подготовить транспортное средство, значительно превосходящее имеющиеся параметры, означало бы навлечь на себя подозрения остальных государств в том, что они нашли нечто интересное и не делятся, и стать объектом внезапной агрессии в отчаянной попытке сохранить равновесие.

Гамильтон продолжал молчать.

– Наткнувшись на Немезиду во время фоторазведки, мы поняли, что нашли то, что всегда искали, наравне со множеством других лишенных прав обитателей Земли…

– Мира, – поправил Гамильтон.

Они засмеялись и захлопали в ладоши, словно это была какая-то салонная игра.

– Совершенно верно, – подтвердил Кастор.

– Мы бросили монету, – продолжил Поллукс. – Лететь выпало мне. С небольшим количеством людей. Я взял экипаж, под завязку набил складку припасами и начал ускорение, используя выпущенный нами же двигатель, который ограничивали лишь физические, а не политические соображения. Я отправлялся к новым мирам; я открывал новые горизонты – на этот раз для нас самих. Для всех людей, оказавшихся взаперти с тех пор, как великие державы закрыли мир…

Он заметил нахмуренные брови брата и с видимым усилием сдержал себя.

– Экипаж ускорялся до тех пор, пока через год или около того мы не начали приближаться к скорости света. К нашему потрясению, мы обнаружили, что одновременно требования к складке возрастают до исключительных размеров. Как это ни невероятно, но похоже на то, что у вселенной имеется ограничение скорости!

Гамильтон пытался сохранить спокойное выражение лица, но чувствовал, что получается плохо. Он не знал, насколько может верить тому, что услышал.

– По моим внутренним часам путешествие туда и обратно заняло четыре года…

– Однако я провел здесь в одиночестве пятнадцать лет, – вмешался Кастор. – Поскольку при приближении к скорости света время замедляется – только для тебя одного. Да, я знаю, это звучит безумно! Как будто Бог начинает смотреть на тебя отдельно, иначе, чем на всех остальных!

– И видели бы вы, майор, какая это красота – эти радуги, и тьма, и ощущение, что ты… наконец-то близок к сердцевине понимания!

Гамильтон облизнул сухие губы.

– Почему все это происходит?

– Мы не знаем в точности, – признался Кастор. – Мы подходим к этому как инженеры, а не как теоретики. «Бог не сдирает с пространства шкуру» – считается, что именно так сказал Ньютон. По его теории Бог являет собой систему отсчета для всего существующего: всё соотносится с Ним. Однако эти сверхъестественные изменения массы и времени в зависимости от скорости… похоже, они означают, что существует кое-что большее, нежели мизерная Ньютонова гравитация и мизерная же Ньютонова причинность!

Гамильтон кивнул на Люстр:

– Насколько я понимаю, ее не было с вами в том первом путешествии?

– Нет, – ответил Поллукс. – Я как раз к этому подхожу. Когда экипаж начал уменьшать скорость, приближаясь к Немезиде, нам стали попадаться признаки того, что мы вначале приняли за планетарную систему вокруг звезды. Лишь подобравшись ближе, мы поняли, что то, что мы сочли маленькими мирами, в действительности экипажи! Такого размера, о каком человеческие существа и не мечтали! Это были экипажи чужеземцев.

Губы Гамильтона вытянулись в линию. Вот эти двое – первые представители человечества! И чужеземцы – так близко! Если все это правда, конечно… С трудом он заставил себя не поднимать взгляд, хотя и не мог ничего увидеть на проекции. Он буквально чувствовал, как равновесие дрожит и шатается. Словно бы что-то дорогое для него стремительно ускользало прочь, в пустоту, и дальше могло быть только разрушение.

– И конечно же, – проговорил он, – вы поспешили к ним с рукопожатиями.

– Нет, – рассмеялся Поллукс. – К несчастью. Мы сразу же увидели, что на экипажах изображены какие-то огромные символы, все одинакового вида, но мы ничего не могли в них понять. Это выглядело как… какие-то красные птицы, только искаженные, размытые. Если бы они не повторялись, мы бы вообще не поняли, что это символы. Мы приблизились со всеми возможными приветственными возгласами и флагами, и тут нашу вышивку внезапно заполонили… наверное, это были голоса, хотя мы слышали просто низкие гулкие звуки. Мы орали на все лады около часа, все без толку. Мы уже готовились бросить в пустоту диаграмму в контейнере, схематическое изображение фигур, обменивающихся разными вещами…

– Ну еще бы, – вставил Гамильтон.

– …когда они внезапно включили огни, подсвечивая свои опознавательные знаки. Выключили, потом снова включили, и так много раз. Похоже, они требовали, чтобы мы показали наши.

Гамильтон кивнул на чудовище над камином:

– А этого у вас под рукой не было?

– Это позднейшая разработка, – сказал Кастор, – в ответ как раз на такую проблему.

– Поняв, что мы ничего им не покажем, – вмешался Поллукс, – они начали по нам стрелять. По крайней мере, мы подумали, что это выстрелы. Я решил убираться подобру-поздорову, и мы снова начали ускорение, обогнули звезду и направились к дому.

Гамильтон не смог скрыть улыбку.

– Перед тем как отрядить следующую экспедицию, – продолжал Кастор, – мы выстроили самый большой экипаж, какой только смогли, и сплошь разрисовали его гербами. Но нам было необходимо еще одно: предмет обмена.

Он махнул рукой в сторону Люстр:

– Содержимое ее головы – местонахождение недостающей массы, веса всех этих живых мозгов; карта небесной торговли. Возможно, такой информации не было у чужеземцев, в зависимости от того, откуда они явились. В крайнем случае мы могли показать им, что мы в игре. Или же, если бы мы не понравились одной группе чужеземцев, мы всегда могли поискать другую.

– Однако она доказала, что сделана из крепкого материала, – предположил Гамильтон.

– После ее попытки посредством шока покончить с собой или заблокировать свои способности мы держали ее в холодильнике, – отозвался Кастор. – Мы отправили ее в главном экипаже вместе со специалистами, надеясь, что в дороге те смогут найти способ пробить ее защиту. Или же они могли предложить ее чужеземцам в качестве упакованного товара.

Гамильтон не сомневался, что близнецу нравилось провоцировать скромность Люстр подобными выражениями.

– Однако на этот раз их реакция была, я бы сказал, еще более агрессивной. Нашим людям пришлось оставить там какое-то количество орбитальной автоматики и готовых для заселения домов. Они едва ушли оттуда живыми.

– Похоже, чужеземцам вы понравились не больше, чем нам, – заметил Гамильтон. – Я могу понять, почему вы хотите вернуть себе Люстр. Но почему вы оставили в живых меня?

Близнецы поглядели друг на друга так, словно некая неприятная обязанность настигла их раньше, чем им бы хотелось. Кастор кивнул в никуда, двери сами собой растворились, и в комнату прошагало несколько клоунов– охранников.

Гамильтон задержал дыхание.