Текст книги "Лучшая зарубежная научная фантастика: После Апокалипсиса"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 72 страниц)

Смотреть на Кастеллет лучше всего вечером, когда древняя крепость озарена тысячами светлячков и превращается в маяк для всех, кто прибывает в экипаже и глядит на город сверху. Здесь расположены знаменитый Копенгагенский парк, оборонные сооружения, включая штаб-квартиру Службы военной разведки Дании, а также единственная ветряная мельница, выполняющая скорее декоративную, нежели прикладную функцию. Над Лангелиние дуют сильные ветра, и после захода солнца вросший в землю китовый скелет отзывается сочувственным воем, слышным даже в Швеции.

Гамильтон прибыл дипломатическим экипажем, без документов и, как предписывалось этикетом, без какого-либо оружия или складок – как совершенно штатское лицо. Он проводил взглядом экипаж: тот, покачиваясь на ветру, тяжело поднялся над парком в темнеющее небо и круто взял на юго– запад, скользя на складке, которую создавал у себя под полозьями. Гамильтон не сомневался, что Отдел внешних сношений регистрирует все до мельчайшей детали. В дипломатическую почту, конечно, никто не заглядывает, но все прекрасно знают, куда эта почта направляется. Через ворота из исцеленной бронзы он вышел из парка и спустился по лестнице в дипломатический квартал, не думая ни о чем. Он всегда так поступал, когда у него не было ответа на насущные вопросы, – это лучше, чем без конца крутить их в голове, дожидаясь, пока они сотрутся в порошок.

Улицы Копенгагена… Дамы и господа, выходящие из экипажей; изредка – проблеск триколора из перьев на шляпе… Хуже того, один раз он увидел накинутый на плечи тартановый плед. Гамильтон поймал себя на гневной реакции, но затем узнал цвета Кэмпбеллов. Их носитель, юноша в вечернем костюме, был из тех глупцов, что подцепляют в баре иностранный акцент и готовы на любые запретные действия в бессильном протесте против всего мира. На этом шотландцы их и ловят. Собственный гнев вызвал у Гамильтона раздражение: он не сумел сдержать себя.

Он прошел мимо фасада британского посольства, где стоял на страже Ганноверский полк, свернул за угол и немного подождал в одном из тех удобных темных переулков, что составляют альтернативную карту дипломатических кварталов по всему миру. Через несколько мгновений рядом распахнулась дверь, лишенная каких-либо отличительных признаков. Его пригласили внутрь и взяли у него пальто.

* * *

– Девушка пришла к парадному входу, кажется, чем-то расстроенная. Она заговорила с одним из наших ганноверцев, рядовым Глассманом, и сильно разволновалась, когда он не смог ее понять. По-видимому, она решила, что ее не поймет никто из нас. Мы пытались провести ее через осматривающее устройство в вестибюле, но она и слышать об этом не хотела.

Посла звали Байюми, это был мусульманин с сединой в бороде. Гамильтон уже встречался с ним однажды, на балу во дворце, балансировавшем на верхушке одной-единственной волны, которая была выращена из океана и удерживалась на месте в знак присутствия членов королевских семей трех великих держав. Как ему и следовало, дипломат держался корректно и обходительно, так что казалось, будто его высокий пост совсем не имеет веса. Возможно, он и в самом деле не чувствовал бремени своих обязанностей.

– Так значит, она может быть вооружена? – Гамильтон заставил себя сесть и теперь сосредоточенно разглядывал завитки волокон пушечного дерева на лакированной поверхности посольского стола.

– Она может быть сложена в несколько раз, как оригами.

– Но вы уверены, что это действительно она?

– Видите ли, майор… – Гамильтон узнал этот момент разворачивания дипломатических способностей континентального посла. По крайней мере, они имелись. – Если возможно, я бы предпочел, чтобы мы решили этот вопрос, не компрометируя достоинство девушки…

Гамильтон оборвал его:

– Ваши люди не доверили курьеру ничего, кроме ее имени и предположения, что один из здешних солдат может быть скомпрометирован. – Это была настолько грубая работа, что в ней чудилась угроза. – В чем дело?

Посол вздохнул.

– Я взял себе за правило, – сказал он, – никогда не спрашивать даму о ее возрасте.

* * *

Вначале ее поместили в вестибюле, закрыв на этот день посольство для всех других дел. Позже к вестибюлю присоединили бункер охраны, проделав в стене дверной проем и устроив внутри небольшое помещение для девушки.

От остального посольства оно отделялось складкой, сквозь которую пропустили свет, так что Гамильтон мог наблюдать за девушкой на интеллектуальной проекции, занявшей большую часть стены одного из множества неиспользуемых офисных помещений посольства.

Увидев ее лицо, Гамильтон чуть не задохнулся.

– Впустите меня туда.

– Но что если…

– Если она меня убьет, никто не пожалеет. И как раз потому она не станет этого делать.

* * *

Гамильтон вошел в помещение, созданное из пространства, стены которого отблескивали белым для визуального удобства находящихся внутри. Он закрыл за собой дверь.

Девушка посмотрела на него. Возможно, в ней шевельнулось узнавание. Она колебалась в нерешительности.

Гамильтон уселся напротив.

Она вздрогнула, заметив, как он оглядел ее: он смотрел совсем не так, как незнакомый человек должен смотреть на даму. Возможно, это дало ей какой-то намек. Впрочем, ее реакция могла и ничего не значить.

Тело определенно принадлежало Люстр Сен-Клер: коротко стриженные волосы, пухлый рот, очки, вносившие оттенок манерности; эти теплые, обиженные глаза.

Но ей не могло быть больше восемнадцати. Установленные в его глазах ссылки подтверждали это; любая возможность косметического эффекта исключалась.

Перед ним определенно была Люстр Сен-Клер. Та самая Люстр Сен-Клер, которую он знал пятнадцать лет назад.

– Это ты? – спросила она. По-енохийски. Голосом Люстр.

Ему было четырнадцать. Он впервые покинул Корк, отданный по контракту в Четвертый драгунский за долг отца, гордый тем, что наконец сможет выплатить его честной службой. Ему еще предстояло пообтесаться и затем приобрести новые острые углы в Кибл-Колледже. Его расквартировали в Уорминстере; он был кадетом до мозга костей, однако ему приходилось водить компанию с людьми других классов, которые любили посмеяться над его аристократическим ирландским акцентом. Его вечно спрашивали, скольких тори он убил, и он никогда не мог найти подходящего ответа. Лишь годами позже ему пришло в голову, что надо было говорить правду: сказать «двоих» и поглядеть, насколько это их потрясет. Он чрезвычайно болезненно осознавал собственную девственность.

Люстр была одной из тех молодых дам, в обществе которых ему позволялось показываться в городе. То, что она старше него, чрезвычайно льстило Гамильтону, особенно учитывая ее немногословность, робость, неспособность его подавить. С ней он мог быть смелым. Порой даже чересчур смелым. Они постоянно то встречались, то расходились. На балах она опиралась на его руку – в трех случаях ей даже не понадобилась карточка, – потом предположительно уходила к какому-нибудь другому кадету. Однако Гамильтон, к досаде Люстр, никогда не воспринимал других ее ухажеров всерьез, и она всегда возвращалась к нему. Как подсказывал его теперешний внутренний календарь, все эти глупости продолжались меньше трех месяцев. Невероятно… Сейчас они казались годами, высеченными в камне.

Он никогда не был уверен, питает ли она к нему хоть какую-то привязанность, вплоть до того момента, когда она посвятила его в свои таинства. Хотя в ту ночь они даже поссорились, но по крайней мере после этого некоторое время были вместе, какой бы неловкостью и испугом это ни сопровождалось.

Люстр работала секретаршей у лорда Сёртиса, но в ту ночь величайшей близости она призналась Гамильтону, что по большому счету это неправда, что она одновременно исполняет функции курьера. В ее голове сидело зерно дипломатического языка, и время от времени ее просили произнести слова, после которых оно прорастало в ней, и тогда она забывала все другие языки и становилась чужеземкой для любой страны, если не считать десятка человек при дворе и в правительстве, с кем она могла общаться. В случае же плена Люстр должна будет произнести другие слова – пакет у нее внутри принудит ее к этому, – после чего не только в ее речи, но в мыслях и памяти останется лишь такой язык, на котором не говорит никто другой, и никто другой не будет способен его выучить. В таком виде ей придется жить до самой смерти – скорый приход которой, учитывая отрезанность девушки от всего остального человечества, образующего равновесие, будет не только вероятен, но и желателен.

Люстр рассказала ему об этом так, словно говорила о погоде. Не с отрешенностью, которой Гамильтон научился восхищаться в своих солдатах, но с фатализмом, вызвавшим у него в ту ночь слабость и испуг. Он не знал, верить ей или нет. Именно кажущаяся убежденность девушки в том, каким будет ее конец, заставила его той ночью возмутиться, повысить голос, снова начать это бесконечное трение друг о друга двух еще не до конца сформировавшихся личностей. Однако на протяжении последующих недель он начал отчасти ценить эти признания, научившись смиряться с ужасным бременем, что взваливала на него Люстр, и слабостью, которую она таким образом проявляла – если все это действительно было правдой, – из чувства восхищения перед девушкой.

Ему довелось совершить еще множество глупых и страшных поступков, пока он был кадетом. Не раз он думал, что потом пожалеет, – но что толку жалеть? Тем не менее одного он так и не сделал: не вышел из своей маленькой комнатушки над гостиницей, не отправился прямиком в свою казарму и не попросил о личном разговоре с лейтенантом Рашидом, чтобы рассказать ему, что эта так называемая дама сочла возможным поделиться с ним тайной своего положения. Этого он не сделал на протяжении всех тех недель, что ему оставались.

И вот, как рок в греческой трагедии или ответ на слишком редкие молитвы, незавершенное дело возвращается к нему снова.

Шестью месяцами позже Люстр Сен-Клер поехала с его светлостью в Лондон, после чего перестала отвечать Гамильтону на письма.

О том, что она исчезла, он узнал лишь потому, что встретил на каком-то балу одного из ее друзей, отвлек даму, державшую его под руку, и подошел засвидетельствовать свое почтение. Тогда-то он и услышал, какой это был ужас, сколько пролилось слез и что ни одна из девушек в услужении у лорда Сёртиса не знает, что случилось с Люстр.

Гамильтон скрыл тогда свои чувства. И продолжал скрывать их впоследствии. Он раскопал об этом деле все что смог – то есть почти ничего. Он поднял все газеты за тот день, какие смог достать, и обнаружил упоминание о дипломатическом инциденте между Сент-Джеймсским двором и датчанами: оба винили друг друга в «недоразумении», в описание которого автор статьи по долгу службы не имел права углубляться более детально, но оно, несомненно, произошло по вине датчан с их вечными заскоками. Читая между строк, Гамильтон смог понять, что нечто потерялось – вероятно, дипломатическая почта. Возможно, эта почта включала в себя Люстр, или это и была Люстр…

А затем его полк внезапно подняли по команде, и он оказался надолго оторван от всего этого.

Месяцы, годы его мутило от того, что он носил в себе, начиная с огромного и внезапного страха тут же, прямо перед ним. Это бремя постоянно висело на нем, лишь постепенно облегчаясь. Однако дело так ничем и не кончилось. К тому времени, как его повысили в звании и начали поручать ему работу в штатском, Гамильтон привык успокаивать совесть, заверяя себя, что у него нет никаких конкретных деталей, которые он мог бы передать своему начальству. Девушка слишком много болтала и не умела вести себя в окружающем мире – но это ведь не доказательства, а всего лишь ощущения.

Этим все и исчерпывалось вплоть до сегодняшнего утра. И вот он вновь услышал ее имя – из уст Турпина, стоя на своем посту перед зданием Королевской конной гвардии.

Имя и новость о ее возвращении после того, как ее пятнадцать лет считали мертвой.

Гамильтон сумел скрыть, насколько эта новость взволновала его. Теперь у него хорошо получалось; его ирландская кровь нынче содержалась в английском сосуде.

Наконец-то он узнал детали, о которых из осторожности запрещал себе спрашивать с тех пор, как начал выполнять задания в штатском. Тогда, годы назад, Люстр была послана в Копенгаген для стандартного обмена информацией, поскольку сведения сочли слишком деликатными, чтобы доверить их вышивке или чему-либо еще, что подвержено прихотям человека и Господа. Турпин не сообщил ему, в чем состояла информация, только то, что она имела пометку «для их величеств», а это означало, что к ней могли иметь доступ лишь коронованные особы определенных мировых держав и избранные ими консультанты. Люстр усадили в парке, где ее встретили агенты датской Службы безопасности и проводили во дворец Амалиенборг. Предположительно. Поскольку ни ее, ни их во дворце не видели. Они попросту не дошли туда, и, выждав установленный час невмешательства, в течение которого предположительно считалось, что они могли отправиться в паб или зайти куда-нибудь перекусить, датчане подняли тревогу. Не нашли ничего; никто ничего не видел. Идеальное похищение – если это вообще было похищение.

Великие державы были в панике, сказал Турпин. Они ожидали, что нарушится равновесие, что вот-вот начнется война. Армии по всему континенту и Солнечной системе направлялись к портам и станциям экипажей. Гамильтону припомнился тот внезапный смотр, когда его полк услали месить сапогами грязь в Портсмуте. И как потом вскорости объявили, что это просто еще одни учения. Предшественник Турпина в результате того события потерял работу, а затем и жизнь: несчастный случай на охоте, хотя много ли в нем было случайности – бог весть.

Этим утром Гамильтону хватило здравого смысла промолчать о том, что содержавшаяся у Люстр в голове информация должна была иметь необычайную ценность, если ее утеря означала конец священного доверия для всех причастных к общественной жизни, конец всего. При мысли об этом его снова замутило, ибо натянулась ниточка, связывавшая важность того, что девушка носила в себе, с ее способностью говорить.

– И что, эти сведения по-прежнему так же деликатны? – спросил он.

Турпин кивнул.

– Поэтому я и посылаю вас. И именно поэтому вам предстоит кратко ознакомиться с енохийским. Мы предполагаем, что она будет способна говорить только на нем – по крайней мере, мы на это надеемся. От вас потребуется понять то, что она сможет сообщить, и действовать на месте в зависимости от услышанного. Альтернативой было бы отправить войска, чтобы вытащить ее оттуда, – а в настоящее время мы не совсем готовы вторгнуться в Данию.

В его тоне не было и намека на иронию. Говорили, что старого безумца, короля Фредерика, забавляла мысль о том, что его государство доставляет неудобства великим державам. Что он стремился к новым приобретениям в Солнечной системе помимо нескольких крошечных камешков, на которых, словно на куске бекона, сейчас проступала надпись «Dansk».

Теплота оказанного Турпином доверия помогла Гамильтону справиться со старой слабостью. Он ознакомился с языком и вступил в экипаж, чтобы пересечь бурные воды, с чувством, что его слишком мало уговаривали, однако и не желая напрашиваться, ощущая в себе обреченность и готовность умереть.

* * *

И вот перед ним Люстр. Впрочем, она ли это?

Быть может, это выращенный гомункул с достаточным объемом поверхностной памяти, чтобы распознать его?.. И говорить по-енохийски? Нет, конечно же, было бы невозможно запихнуть так много в такой убогий крошечный мозг. К тому же придать подобному объекту настолько конкретную индивидуальность – это уже чересчур, до такого не опустилась бы даже австрийская военная разведка. Может, перед ним реальная личность с выращенными чертами лица, соответствующими молодой Люстр? В принципе такое возможно. Но в чем смысл, учитывая, что она тотчас же попадет под подозрение? Почему не сделать, чтобы она выглядела на тот возраст, в котором должна быть сейчас?

– Да, – произнес он по-енохийски. – Это я.

– Так значит… это правда, видит Бог! То, в чем не было сомнения с тех пор… с тех пор, как я вернулась.

– Вернулась откуда?

– Мне сказали, что прибыло какое-то важное лицо, чтобы меня увидеть. Это ты?

– Да.

Она смотрела на него так, словно едва могла поверить.

– Мне нужна защита. Когда мы вернемся в Британию…

– Не раньше, чем я узнаю…

– Ты знаешь не хуже меня, что эта комната, это здание…

– Когда ты входила – когда здесь еще был вестибюль, – почему ты не позволила, чтобы тебя осмотрели?

Она тяжело вздохнула, губы вытянулись в тонкую линию. Внезапно все вернулось на круги своя: они опять ссорились. Идиоты. Все те же идиоты. Когда так много поставлено на карту!

Он должен был им рассказать. Им следовало послать кого-нибудь другого.

– Послушай, – сказала она, – сколько времени прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз?

– Лет пятнадцать, плюс-минус.

Он вновь увидел на ее лице потрясение. Словно ее постоянно ранила одна и та же новость. Любые ее отголоски.

– Я видела даты, когда выбралась, но не могла поверить. Для меня… прошло четыре года. А точнее… на самом деле, вообще нисколько.

Гамильтон был уверен, что ничто не могло бы привести к такому результату. Он тряхнул головой, временно откладывая загадку в сторону.

– Пакет в сохранности?

– Как это похоже на тебя, вот так скакать от одного к другому! Да. Поэтому я и отказалась проходить через осматривающее устройство. Об этих машинах много всего рассказывают, особенно о той, которая здесь. Я могла начать болтать!

Однако то же самое сказал бы и гомункул или подставное лицо. Гамильтон поймал себя на том, что хмурится, глядя на девушку.

– Расскажи мне, что произошло. От начала до конца.

В этот момент позади них послышался тихий звук. Оттуда, откуда не могло доноситься никаких звуков. Как будто в стенку стукнулся тяжелый предмет мебели.

Люстр вздрогнула, повернулась в ту сторону…

Гамильтон прыгнул на нее.

Позади него полыхнуло пламя.

А потом его швырнуло в воздух – вверх, вбок, потом обратно вниз!

Он приземлился и кинулся вбок, чтобы перехватить Люстр, которую выбросило из кресла, с грохотом улетевшего куда-то в сторону. Комната хлестала его по глазам: молочно-белое пламя, бьющее дугой. Две пробоины, в каждой колыхалось по полпомещения. Взрыв стремительно распространялся по стенам.

Направленный заряд, – отметил Гамильтон той частью своего сознания, которая была приспособлена разбирать подобные вещи на отдельные детали и поворачивать их под разными углами, – со складкой в воронке, чтобы разрушать искусственно искривленное пространство.

Кто бы они ни были, они хотели заполучить Люстр или их обоих живыми.

Гамильтон обхватил ее за плечи и швырнул к двери.

Девушка вышибла собой створку и споткнулась, внезапно оказавшись во власти гравитации лежавшего позади коридора. Гамильтон оттолкнулся пятками от вращающегося кресла и нырнул в проем следом за ней.

Он упал на пол, тяжело приземлившись на плечо, перекатился на ноги и подскочил к двери, чтобы захлопнуть ее. Та не подвела: складка закрылась за несколько секунд до того, как в нее ударила волна взрыва.

В вестибюле их никто не ждал.

Так значит, они собирались проникнуть в складку через пробитые ими же дыры? Они могли не найти ничего, кроме трупов! Это была ошибка, а Гамильтон не любил чувствовать, что его противник делает ошибки. Приятнее предположить, что он сам что-то упускает.

У него не было оружия.

В дальних частях здания зазвучали сигналы тревоги. Коридор начал наполняться дымом, который полз откуда-то сверху.

Послышался топот: кто-то поспешно спускался по лестнице с верхнего этажа.

Друг или враг? Определить невозможно.

Атака велась снаружи, но у них могли быть помощники внутри здания; их бойцы уже могли прорваться внутрь. Парадная дверь пока держалась – но она до отказа напичкана складками. Если нападавшие знали достаточно, чтобы использовать такой заряд, возможно, они даже и не пытались пройти этим путем.

Люстр глядела на единственную дверь, до которой у них был шанс добраться, прежде чем бегущий доберется до них. На ней висела табличка с надписью, которую датские ссылки Гамильтона прочли как «подвал».

Он оттолкнулся спиной от стены и ударил в дверь ногой. Невыращенная древесина вокруг замка треснула. Гамильтон выбил его вторым ударом. Повреждение будет заметно, но он решил, что это неважно. Дальше обнаружились ступени. Люстр вбежала внутрь, и Гамильтон прикрыл за ними дверь.

В тени виднелись какие-то предметы; перепробовав несколько, Гамильтон нашел один, который смог поднять, и подпер им дверь. Это был ящик с инструментами. Помещение оказалось заставлено древними бойлерами – вероятно, резерв на случай, если выйдут из строя топливные элементы.

– Они найдут… – начала Люстр, но тут же оборвала себя.

Гамильтон быстро отыскал то, что надеялся увидеть здесь внизу: станцию связи на стене. Порой, работая в штатском, он брал с собой маленькую петлю связи с вышивкой – обычно она была замаскирована под часы, чтобы никто не удивлялся, для чего ему могло понадобиться нечто подобное. Однако ему никогда бы не позволили такую экипировку в предположительно дружественной стране. Петля на стене принадлежала к внутренней системе; оставалось лишь надеяться, что она соединена с петлей на крыше. Ему следовало вызвать Отдел внешних сношений – но теперь он не мог себе позволить довериться местным. Нельзя было допустить, чтобы их системы зарегистрировали открытый вызов в Букингемский дворец или здание Королевской конной гвардии; это сочли бы преступлением против равновесия. У него оставался только один человек, к которому можно обратиться, – и если ее не окажется в будуаре, Гамильтона можно будет считать покойником, а Люстр вернется обратно в мешок.

Он подключился к разъему и выдул в трубку нужные ноты, надеясь, что кодовый сигнал пройдет мимо любых подслушивающих ушей.

К его облегчению, Кушен Маккензи тотчас же появилась на линии. Ее голос звучал торопливо: кто-то во дворце, должно быть, предупредил ее о том, куда он направляется этим вечером.

– Джонни, чем я могу вам помочь?

Ее голос шел с крыши – направление, отведенное для офицеров.

– Мне нужен папа, частный вызов.

Он слышал в коридоре топот бегущих ног, направляющихся к двери. Может быть, дыма накопилось уже достаточно, чтобы они не заметили повреждений?

– Извлечь, упаковать или ликвидировать?

«Ликвидировать» относилось к нему: удар, который окончит его жизнь и сотрет все, что он знает, – как его заверили, безболезненно. Это был единственный способ умереть, доступный для офицера в штатском; возможность самоубийства блокировалась размещенным в голове пакетом установок. В широких кругах общественной вышивки Кушен играла роль хозяйки салона, но помимо этого она занималась и настоящим делом. Однажды она вывела Гамильтона из Лиссабона и усадила в экипаж с вооруженным водителем, всю дорогу поддерживая поток светской болтовни, который не давал ему отключиться, несмотря на сосущую рану в груди. После этого случая он хотел послать ей цветы, но не смог найти в томике «Языка цветов» из полковой библиотеки ничего, что описывало бы его чувства и в то же время сохранило бы между ними драгоценную дистанцию.

– Извлечь, – сказал он.

– Хорошо. Ищу.

Она замолчала. Затянувшаяся пауза была испытанием для напряженных нервов Гамильтона. Те, кто их искал, уже возились перед дверью, словно дилетанты. Возможно, именно поэтому они так неумело обращались со взрывчаткой. Дилетантов Гамильтон боялся больше всего. Дилетанты убивают вопреки приказам.

– Да вы в настоящей крысиной норе, майор! Видели бы вы, что сейчас валится на мой кофейный столик! Десятки лет там устраивали убежища, складки внутри складок, прятали и забывали оружие… Не рядом с вами, к сожалению. Если там откроется точка остановки времени и разрушит Копенгаген…

– Наш выход может привести к такому результату?

– Возможно. Никогда не любила этот город. Внимание…

Что-то с глухим ударом навалилось на дверь и принялось толкать. Люстр предусмотрительно отступила назад, уходя с того места, куда должны были полететь пули, а Гамильтон обнаружил, что из-за длины соединительного шнура у него не остается другого выхода, кроме как стоять на линии огня.

Он вспомнил минуты, проведенные с Анни, не позволяя мыслям отвлекаться ни на что другое.

Толчки в дверь стали более размеренными. Неторопливыми.

– Готово, произнесла Кушен.

Гамильтон поманил Люстр к себе и обхватил ее рукой.

– Да, кстати – тут на другой линии полковник Турпин, передает свои наилучшие пожелания.

– Мои наилучшие пожелания полковнику, – отозвался Гамильтон. Давайте!

Дыра открылась под ними в ослепительной вспышке – возможно, это рушился город. Гамильтон и Люстр провалились в нее и со скоростью урагана начали падать вдоль сверкающего коридора. Вдалеке через разлетевшуюся в щепки дверь посыпались пули, разрывая серебристую паутину туннеля вокруг, нелепо отскакивая и уносясь в пустоту…

Гамильтон пожалел, что ему нечем пальнуть в ответ, в рожи этим ублюдкам.

А потом они оказались снаружи, вдыхая благословенный ночной воздух, выброшенные на землю из невероятной дыры у них над головами…

…которая тотчас же дипломатично исчезла.

Гамильтон вскочил на ноги и огляделся. Они находились на какой-то боковой улочке. Холод. Темнота. Никаких свидетелей – Кушен сумела обеспечить даже это. Больше сегодня вечером она ничего не сможет предпринять – ни для него, ни для кого-либо из его братьев и сестер в других местах Солнечной системы. Турпин позволил ей сделать это ради него. Нет, поправил он себя, – ради того, что находилось внутри Люстр.

Он помог девушке встать, и они поглядели в конец улочки, где сновали взад-вперед прохожие. До них донесся звон колоколов церкви Девы Марии, отбивающих десять часов. Вдалеке пылало здание посольства, экипажи с трезвоном и красными огнями проносились в небе и исчезали в дыму – они уже принялись качать туда воду из своих океанических складок. Вот и эти запросто могут попасть под подозрение, а ведь они здесь единственная отрасль общественной жизни, почти наверняка не замешанная в том, что сейчас произошло. По улице прокатилась дымная волна. Этого будет достаточно, чтобы Фредерик закрыл и воздушные трассы тоже. В настоящий момент Турпина и ее величество королеву-мать просят взвесить, стоит ли находящаяся у Люстр информация открытых военных действий между Величайшей Британией и датским двором – который, возможно, не имеет к этому никакого отношения, потому что ему уже известны все секреты. Но, вместо того чтобы пропустить сюда британский экипаж, который бы забрал их двоих, датчане будут тратить часы, доказывая, что их собственные службы, какими бы прогнившими они ни были, способны сами справиться с ситуацией.

Через дорогу находилась маленькая гостиница: под крышей висела выращенная бычья туша, из окон лилась танцевальная музыка. Толпа сейчас торопится посмотреть на пожар и предложить свою помощь – совершенно бесполезную, как это водится у джентльменов и тех, кто хочет выглядеть джентльменами.

Гамильтон схватил Люстр за руку и кинулся к двери.

* * *

Он заказал – на датском, вызванном из отдаленного закоулка его головы, – настоящую говядину, картошку и бутылку вина, которое не собирался пить, оно только служило оправданием для того, чтобы потребовать отдельную кабинку. Люстр посмотрела на хозяина с притворной робостью, избегая его взгляда: девушка, сбившаяся с пути… Девушка, одежда которой, – внезапно пришло в голову Гамильтону, – вызвала бы недоуменные взгляды даже в Лондоне, поскольку вышла из моды пятнадцать лет назад. Однако у них не осталось другого выбора. Кроме того, здесь все-таки Дания.

Они нырнули в темноту отведенной им клетушки. У них было несколько минут до того, как подадут еду. Оба заговорили одновременно, но тихо, чтобы хозяин не услышал незнакомого наречия.

Люстр подняла руку, и он замолчал.

– Я расскажу тебе все, – начала она. – Постараюсь как можно быстрее. Ты слышал о теории трех четвертей унции?

Гамильтон покачал головой.

– Это такой околонаучный фольклор, вроде «Золотой книги» – квазирелигиозная история из тех, что рассказывают слуги. Про одного парня, который взвешивал умирающих и, как говорят, обнаружил, что после смерти тело становится на три четверти унции легче. То есть получается, что это вес души.

– Стоит ли сейчас тратить время на доморощенную теологию?

Она не ответила на его сарказм.

– Сейчас я расскажу тебе один секрет – секрет «для их величеств»…

– Нет!..

– А если я умру, а ты нет, что тогда? – рявкнула она. – Потому что если меня просто убьют, это не спасет… равновесие! – К последнему слову она прибавила эпитет, который потрясенный Гамильтон никак не ожидал услышать из ее уст. – Ну уж нет, я должна быть уверена, что ты все знаешь, на случай, если произойдет что-то непредвиденное.

Она не дала ему времени сформулировать ответ, и, наверное, это было только к лучшему.

– Что ты за секретный агент, если тебе нельзя доверить секрет? Мне все равно, какой там у тебя допуск, сейчас мы с тобой вдвоем, только ты и я!

В конце концов Гамильтон кивнул.

– Ну хорошо. Ты, наверное, тоже не слышал – учитывая, что твой круг чтения по-прежнему вряд ли простирается дальше охотничьих журналов, – об астрономической загадке, связанной с распределением массы внутри галактик?

– Что? Какое это…

– Ну да, конечно же, не слышал. Вкратце все сводится вот к чему: по всей видимости, масса галактик больше, чем должна бы быть, намного больше. Никто не знает, в чем тут дело. Наблюдения не показывают, где находится лишняя масса, но астрономы смогли составить карты ее местоположения, вычислив его по тому влиянию, которое она оказывает на другие небесные тела. На протяжении нескольких лет в Хёрстмонсо занимались исключительно этим вопросом. Когда я об этом прочла, мне показалось странным, что они тратят столько сил, но теперь я знаю почему.

Принесли обед, и им пришлось на несколько мгновений замолчать, просто глядя друг на друга. Гамильтон вдруг поймал себя на мысли, что эта новая целеустремленность ей идет – так же, как и грубые слова. Он ощутил, как в груди вновь глухо шевельнулась застарелая боль, и подавил ее. Хозяин удалился, украдкой бросив на них взгляд, полный вуайеристского удовольствия.

– Продолжай.

– Ты еще не понял? Если теория трех четвертей унции верна, это значит, что в мире есть масса, которая неожиданно появляется и исчезает, как в складку, словно Бог прячет ее в рукаве. Если сложить все это вместе…

Внезапно Гамильтон понял, и смутная огромность понятого заставила его зажмуриться.