Текст книги "Лучшая зарубежная научная фантастика: После Апокалипсиса"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 72 страниц)

– Как звали эту девочку? Ты…

– Заткнись и слушай, Бесс! Ее звали Далла, а меня зовут Элли, если ты не обратила внимания. Так что я вовсе не Далла. Хотя она была моей подругой. Можно даже сказать, лучшей подругой. Вообще-то единственной. Понимаешь, Далла из тех единственных детей в семье, которых матери ожидают чересчур долго и которые в итоге оказываются непомерно опекаемыми и одинокими. Конечно, у нее были все эти игрушки… – Элли звякнула велосипедным звонком. – И она могла получить все, чего бы ни пожелала, достаточно лишь попросить. Но то, чего она действительно хотела, ее матери при всей их доброте и богатстве дать ей не могли, – а она хотела подругу. И вот… – Элли провела пальчиком по треснувшему застекленному контейнеру, на вид наполненному лишь листвой да пылью, – она сделала то, что делали большинство девочек с тех самых пор, как Еве впервые наскучил Адам. Она ее выдумала. И ее звали Элли. И это я. Вот кто я такая.

Бесс таращилась на стойку из голографического стекла, в которой плавали лица трех женщин. Они выглядели добрыми, но невыразимо печальными.

– Я задумывалась лишь как еще одна часть памятника, – продолжала Элли. – Они извлекли меня из каждого вздоха и воспоминания своей любимой дочки. Милая маленькая выдуманная Элли, для которой за столом всегда должно было отводиться место и которая совершала все шалости и выходки, в каких сама Далла никогда не признавалась. Элли, которая украла все пончики, хотя стошнило Даллу. Элли, которая мелками нарисовала лицо клоуна на стене гарема. Они потом годами приходили ко мне, чтобы предаваться воспоминаниям. Этот мавзолей – они все достраивали и достраивали его, непрерывно вносили улучшения. Вечно чего-то не хватало. Саму Даллу они хранили в стеклянном гробу в задерживающем поле, поэтому она не разлагалась. Нет, конечно, решиться когда-либо по-настоящему взглянуть на свою мертвую дочь они не могли, но она совершенно не изменялась. Они не могли позволить ей уйти. Даже когда матери постарели, они все равно приходили. Но однажды пришли только две. А потом и вовсе одна, но у нее уже было не в порядке с головой, и иногда она думала, что я Далла. Затем и она перестала ходить. Медленно проходили века, садовники заржавели, а контракты на обслуживание уже закончились. И люди больше ни к кому на Острове Мертвых не приходили, чтобы отдать дань уважения. Остались лишь эти разваливающиеся мавзолеи да немного угасающих интеллектов. Вся штука в том, что матери Даллы слишком уж старались, они сделали слишком уж много. А века длятся долго, если ты воображаемая подруга и тебе не с кем играть – и под «кем» я подразумеваю все значения…

Рассказывая, Элли бродила по мавзолею, то и дело прикасаясь к выцветшим грудам осыпавшегося кирпича и безглазым куклам. Но сейчас она снова стояла подле того продолговатого стеклянного контейнера. Который, как теперь заметила Бесс, был разбит с одной стороны.

– И ты вытащила труп Даллы.

– А что мне еще оставалось делать? Самой ей он уже был не нужен, а ее матери давно умерли. Если бы я посмотрелась в зеркало, будь здесь достаточно чистое, то, наверное, увидела бы лицо, немного напоминающее мне Даллу. Но я не Далла. Далла умерла, ее оплакали, и сейчас она в Раю, или где там еще, вместе с Вильямом Галилеем, Альбертом Шекспиром и остальными. Я Элли. И я есть я. И я здесь. – Она высунула язык. – Вот так!

Бесс слышала о концепции похищения тел и знала, что главные церкви большей частью запрещают его. Наказания, подумалось ей, должны быть весьма суровыми, особенно если похититель является тем, кто не может по праву называться разумным существом. Однако после рассказа Элли и этой заключительной демонстрации розового язычка осудить деяние было сложно. Но все-таки ей лучше оставаться поедать ягоды да жарить кротов на Острове Мертвых. В любой другой части Гезиры или же любого из Десяти Тысяч и Одного Миров жизнь для нее окажется не то что сложной, но попросту невозможной и почти наверняка быстро прервется.

– И как долго это продолжается?

Тут Элли сконфузилась.

– Я не знаю… – Она посмотрела на шуршащую, пляшущую крышу. – Может, уйдем отсюда?

Было приятно выйти в теплый день, пускай даже перекошенные памятники теперь беспрестанно напоминали Бесс, что место это принадлежит мертвым. А что касается Элли, подумала она, глядя на подругу, которая, обхватив руками грязные колени, сидела на груде камней, – то она права в том, что говорит. Она не гул и не чудовище. Она по-настоящему живая. Затем взгляд Бесс упал на лучевой пистолет. Он выглядит игрушечным потому, поняла она, что наверняка некогда и был таковым. Однако она не сомневалась, что теперь он смертоносен и что Элли знает, как им воспользоваться. В своем роде эта кладбищенская малышка была такой же воительницей, как Бесс.

Как будто настало время откровений, и Бесс поведала ту малость, которую можно было поведать о ее жизни. Долгие дни бесконечных тренировок. Еще более долгие ночи в общей спальне. Насмешливые стишки. Ощущение, что даже в общество изгоев она не вхожа по-настоящему. А теперь – вся ее церковь и все ее интеллекты словно отреклись от нее. в то время как она должна столкнуться с неким окончательным вызовом, через который сможет доказать собственную значимость.

– Ты имеешь в виду что-то вроде дракона? Чудовище, которое нужно убить?

Она кивнула. Наверняка это будет дракон или даже квазидракон. Все остальное – неважно, сколь ужасное – было бы лучше. Ее словно забросили назад в пустое никуда, из которого она и появилась, но бессмысленно натренированную владению мечом и превращенную в создание, каким она теперь является…

Что-то стало шлепаться на ее чешую, оставляя расплывчатые серебристые дорожки, которые тут же принялся копировать ее камуфляж. После некоторого замешательства она осознала, что это слезы.

– У тебя есть какие-нибудь соображения насчет твоей прошлой жизни? – спросила Элли. – Я имею в виду какой-нибудь намек или воспоминание?

Бесс пожала наплечными пластинами брони и пророкотала про ювелирное изделие, которым ей случилось обладать. Вещица на цепочке, овальной формы.

– Медальон?

– Да, по-моему, это называется медальон. Ты знаешь о них?

– Ну конечно. У меня у самой есть. А что внутри твоего?

– Что значит внутри?

Элли рассмеялась и положила свою ладошку на здоровенную латную перчатку Бесс.

– Ты вправду только и знаешь, как убивать кого ни попадя, а, Бесс?

А потом объяснила, что медальон состоит из половинок, скрепленных на петлях – как-никак, на этом острове можно было отыскать множество образчиков этой или любой другой безделушки, – однако главное, что чувствовала Бесс, было близкое присутствие подруги и странное и исключительно приятное ощущение руки, прикасавшейся к ее необыкновенной плоти.

* * *

Дело шло к вечеру. Рассветные певцы уже издали первые пробные крики, на которые щебетом отозвались птицы. Вопреки некогда популярной поговорке, покинуть Остров Мертвых оказалось намного проще, чем попасть на него, и скоро Элли вела Бесс назад к мраморным ступенькам, по которым они вошли, и вниз в недра леса, лежавшего внизу. Двигаясь меж колонн через почти кромешную тьму, Бесс вновь ощутила опасность этого места. Оно гораздо больше походило на обиталище чудовищ и чудес, нежели остров над ним. Но Элли вывела ее. Впереди показалась поляна.

– Придешь завтра?

– Да, – улыбнулась Элли. – Приду.

Бесс поплелась по луговой траве, уже искрившейся росой среди более темных пятен кровоцветков. С шипением открылся люк коляски. Она забралась внутрь и отстегнула меч. Отверстие скважины в центре алтаря кабины, которое несомненно скоро доставит ей новый приказ и, быть может, даже извинения за бесцельную трату времени, оставалось непроницаемо черным. Зашипела кормушка, и Бесс поела. Затем, уже собираясь улечься, вдруг вспомнила, что Элли рассказала о медальонах. Со смутным любопытством, но почему-то без всякого ощущения судьбоносности она открыла сундучок и вытащила из него украшение. После минутной борьбы половинки раскрылись.

* * *

Настало утро, и хотя для рассвета было еще слишком рано, Бесс уже стояла с мечом на сумеречной поляне, рядом с коляской. Она тоже являла собой сумеречное существо – за этим следила ее броня. Но вот запели рассветные певцы. Вскоре от башни к башне разольется свет. А вот и Элли, выступающая из тени деревьев, бледная, словно очищенная ветка.

– Бесс! Ты здесь! – Она едва ли не бежала. Едва ли не смеялась. Наконец сделала и то и другое.

– Я же сказала, что буду, разве нет? – Голос Бесс был мягок, насколько только возможно для подобного существа. И печален. Элли замерла.

– Что случилось? – Они стояли в рассеивающихся сумерках в нескольких шагах друг от друга, рядом с проржавевшим жукообразным корпусом коляски. – Ты как будто другая.

– Я не изменилась, – прогромыхала Бесс. – Но я принесла тебе это. Возьми… – и она протянула медальон, поблескивавший и покачивавшийся на серебряной цепочке в ее грубой клешне.

– Та штука, о которой ты говорила… – Вид у Элли был озадаченный и нерешительный. – Медальон. Но это же… – она взяла вещицу в ладошку. Там, где они стояли, набиравший силу свет вспыхнул розовым, – мой.

– Открой его.

Элли кивнула. Со всех сторон их окружали красные цветы. Серебро медальона отражало их цвет, и Бесс он теперь казался кровавым. Пальчиками, гораздо более ловкими и легкими, чем когти Бесс, Элли быстро открыла вещицу. Из которой тут же вспыхнула проекция – маленькая, но весьма изысканная – лиц трех женщин. Это были те же самые лица, что парили в стойке из голографического стекла в мавзолее Даллы. Однако на этом портрете они выглядели настолько же счастливыми, насколько там – скорбными.

– Матери Даллы, – выдохнула Элли. – Это твоя вещь, Бесс. Но также и моя…

– Точно.

Элли захлопнула медальон. Рассвет уже заливал их вовсю, и на фоне кровоцветков Элли была прекрасна – и в то же время бледной, опасной и резко очерченной.

– Это ведь не должно произойти по-настоящему, а? – прошептала она.

– Думаю, должно.

– Не сочиняй, Бесс. – Она почти улыбалась. – Ты уже вспомнила?..

– Нет, не совсем. Но теперь начинаю. Мне жаль, Элли.

– И мне тоже. Неужто нет никакой возможности каждой пойти своей дорогой и жить собственной жизнью – тебе воительницей, а мне всего лишь собой? Мне вправду придется сделать это с тобой?

– Нам обеим придется. Иначе никак. Мы связаны, Элли. Мы – чудовище, искажение в пространстве-времени. Наше единство – оскорбление реальности. Оно должно быть уничтожено, иначе прорвется еще более худшее. Раздельных путей нет.

Момент убийства был близок. Бесс уже слышала ядовитое гудение лучевого пистолета. Она знала, что Элли быстра, но знала и то, что применение любого оружия, будь то клинок или лазер, является завершающей частью процесса, который любая обученная воительница должна выявить задолго до наступления последнего мгновения. Но как, во имя всех интеллектов, ей сделать это, если Элли суть она сама в юности?

И вот этот момент настал. Все часы упражнений и тренировок, все похвалы и брань имамесс словно столкнулись во вневременном миге и превратились в нечто смертоносное, точное и совершенное. Впервые за всю свою изломанную жизнь Бесс выполнила «Холодный шаг вовне» с абсолютным совершенством, она и клинок находились нигде и в нескольких местах одновременно. Элли была почти так же быстра. И с легкостью могла бы быть еще быстрее.

Но все-таки в скорости она уступила.

Или почти уступила.

Но этого оказалось достаточно.

Бесс, расплывчатое пятно металла и мщения, перескочила назад, в обычные измерения занимавшегося рассвета. Вокруг нее, все еще брызгающие и разваливающиеся, разлетались останки Элли с Острова Мертвых. Теперь лишь куски сырого мяса, ничего, что можно было бы назвать живым. – еще даже до того, как они шлепнулись на землю.

Бесс постояла с минуту, переводя дыхание. Затем протерла и убрала в ножны меч. Теперь ей стало понятно, почему кровоцветки на этом лугу цветут столь пышно. Без них разбросанные повсюду ошметки плоти были бы ужасны до невыносимости. Но что-то поблескивало там, безупречное и незапятнанное. Она подняла. Ее клинок раскромсал все – время, жизнь, вероятность, быть может, даже любовь, – но не цепочку с медальоном. Единственную нить, связывавшую все остальное.

Теперь она все вспомнила. Как будто ничего и не забывала. Игры с Даллой – которая называла ее Элизабет, иногда Элли и изредка Бесс – все эти зоны назад, когда она была немногим больше, чем многообещающий призрак. Затем долгие-предолгие боль и пустота, пока ею не овладело нечто вроде остаточной жизнестойкости. То была, подумалось Бесс, та же самая жизнестойкость, что подгоняет любую жизнь бороться за возникновение, даже если в процессе необходимо похитить тело кого-то любимого. Последовали долгие сезоны. Рост или перемены практически не ощущались. Некогда священный остров вокруг нее все более скатывался в разруху и запущенность. Но теперь она была Элли, обладала отвергнутым телом Даллы и оставалась живой, и еще она постигла, что жизнь подразумевает знание, как кормиться, что, в свою очередь, подразумевает знание, как убивать.

Элли всегда была одинока, за исключением нескольких сохранившихся интеллектов из других мавзолеев. Однако до тех пор, пока одним теплым летним утром, когда словно повисший свет был особенно ясен, она не посмотрела вниз за другие огромные острова и не увидела нечто перемещающееся по поляне с дерганой, но все же грациозной непредсказуемостью, она даже не осознавала своего одиночества. И тогда она нашла путь через переплетенные леса, что раскинулись под катакомбами, и в итоге пришла к открытой поляне и стала с восхищением наблюдать, пока ее наконец не заметили, и в размытых вспышках к ней явилось чудовищное создание, на поверку оказавшееся не таким уж и чудовищным.

Но вот этот медальон. Когда-то принадлежавший Далле. Уже когда существо Бесс протянуло его, Элли поняла, что есть лишь одна возможность, как он мог оказаться у Бесс. То время, подобно цепочке медальона, замкнулось и связало их ужасными узами. И тогда Элли поняла, что из них двух выживет лишь одна, ибо она и была тем чудовищем, убить которое прислали это существо.

Момент убийства, когда изящество, мощь и безжалостность суть всё. Однако теперь Бесс вспомнила, как Элли держала лучевой пистолет и как воительница замешкалась и ее лазер выстрелил острыми брызгами. И даже когда Бесс вглядывалась в останки разделанного тела Элли среди кровоцветков, к ней возвращалось воспоминание о горелой вони ее собственного расколотого хитина и брони. В этот рассвет она умерла не один раз, но дважды. И все же она была жива.

Солнце уже совсем взошло. Поляна сверкала росой. Оглянувшись на коляску, Бесс увидела, что люк в ней распахнут и даже на фоне всего этого утреннего сияния вспыхивает огонь алтаря. Наверное, новые поиски. Новые убийства. Или же приказ вернуться на поправку в чугунные стены церкви.

Интеллекты Церкви Воительниц были суровы и жестоки, но в то же время они с распростертыми объятьями встречали тех, кого ни одной другой церкви даже в голову не пришло бы принять. А теперь они вернули Бесс память и придали ей целостность. Теперь она понимала, почему ее прежние поиски представлялись столь бесцельными и почему она так и не ощущала себя воительницей. Но она воистину являлась воительницей, ибо она совершила этот окончательный шаг в холодное вовне и изъянов в ней не обнаружилось.

Бесс таращилась на открытый люк коляски и зловещее, манящее сияние изнутри. Однажды она уже забралась туда, сжимая этот медальон, отправленная в долгий миг забытья начинать жизнь, которая в итоге привела ее сюда же назад. Но вот ее взор обратился к окружающему лесу, и она вспомнила нахлынувшее на нее ощущение различных опасностей и тайн, что таились в нем. И, быть может, чудес.

Коляска ждала.

Из люка призывал свет.

Загудел двигатель.

Бесс из Церкви Воительниц стояла – окровавленная, склонив голову – на поляне безымянного леса и размышляла, в какую сторону ей повернуть.

Дэвид Клена и Тобиас Бакелл
Воинственный мир

Тобиас Бакелл – писатель-фантаст, уроженец Карибских островов. Его работы переведены на шестнадцать языков. Он опубликовал более пятидесяти рассказов в различных журналах и антологиях и был номинирован на премии Кэмпбелла, «Хьюго», «Небьюлу», «Прометей». Бакелл – автор трилогии «Ксеноизобилие» («Xenowealth»), куда входят романы «Хрустальный дождь» («Crystal Rain»), «Оборвыш» («Ragamuffin») и «Ловкий мангуст» («Sly Mongoose»). Его рассказы были объединены в сборники «Зарождение» («Nascence») и «Потоки из новых миров» («Tides from the New Worlds»). «Восходящая Арктика» («Arctic Rising») – последний из написанных им романов. Большинство его рассказов с недавних пор доступны на «Амазоне» и на его личном сайте, расположенном по адресу tobiasbuckell.com

Дэвид Клеча – писатель и морской пехотинец, ветеран фронта, который сегодня живет со своей семьей и разнообразным компьютерным хламом на востоке штата Мичиган. Он зарабатывает на жизнь, трудясь в IT, как и многие начинающие писатели или художники.

Здесь авторы объединяют свои таланты, рассматривая с неожиданной точки зрения необычное, высокотехнологичное, ненасильственное вторжение в Северную Корею.

Я не просто пацифист, я воинствующий пацифист. Я готов бороться за мир.

Альберт Эйнштейн

Для Понг Май Тхюи, уроженки Вьетнама, сержанта полиции морской пехоты, вторжение в Северную Корею начинается с яростного хлопка парашюта при сверхзатяжном прыжке глубоко в центре чернильночерного северокорейского неба. Здесь воздух небывало спокоен, гнетуще черен. Такова чернота мира, в котором электричество едва сочится лишь в окнах нескольких домов Пхеньяна.

Это хорошо для Май. Синтетическая обтекаемая лицевая панель, отображающая актуальную информацию, имеет множество дополнений, в том числе и функцию ночного видения. Май активирует ее, и знакомый серозеленый пейзаж внизу ускоряется, чтобы через секунду врезаться в тело девушки.

Когда Май падает на землю, специализированная, тщательно подогнанная моторизированная броня тихонько шипит, амортизируя удар.

– Дюк?

– Я в порядке. – Ответ напарника звучит прямо в ухе сквозь слабое искажение дешифровки сложно закодированного сигнала.

В верхнем правом углу тактической панели мягко светится маячок, и Май оборачивается. Прежде чем врезаться в землю, Дюку пришлось пробиться сквозь несколько раскидистых ветвей дерева. Но теперь он уже сворачивает свой парашют.

Они официально приземлились.

За границей темноты – примерно девять с половиной миллионов северокорейских солдат, и они не смогут должным образом ответить на только что случившееся.

Май невольно задается вопросом: сколько из них уже выдвинулись, чтобы попытаться убить ее прямо сейчас?

За три минуты до того, как приземлились Май и Дюк, были сброшены и благополучно спустились невидимые для пристальных электронных глаз контейнеры в стелс-камуфляже с тяжелой техникой. Май и Дюк разошлись в разные стороны, чтобы обозначить и защитить территорию, тогда как еще сотни единиц коснулись земли, покатились и привели себя в боевую готовность, чтобы исполнять приказы командира, пока остающегося в небе и наблюдающего за ними через прямую спутниковую трансляцию.

Портативная взлетно-посадочная полоса расстелена по травянистому лугу. За час сбрасывается и закапывается в землю ториевая атомная станция, которую после закрывает контрартиллерийский щит.

Едва получив энергию, лагерь «Найк» обретает форму. В сорок восемь часов гражданские китайские подрядчики в обтекаемых жилетах строят целые небоскребы. А здесь им нужны лишь четырех-пятиэтажные здания для центра города. Они получают премию за каждый лишний геодезический купол, полностью подготовленный к утру. Внешняя стена лагеря переброшена сюда по воздуху. Ее заранее соорудили в разных регионах Австралии, и ее части скользят вниз, к земле, на управляемых парашютах. Никто не поднимает взгляда: эта часть вторжения не раз осуществлялась в Западной Австралии, так что все происходящее не в диковинку.

За двадцать минут до восхода солнца приземляются два больших транспортника, и гражданские устремляются туда. Вскоре область очищена от невоюющих сторон, позади оставлен город-призрак.

На рассвете на гребнях холмов появляется нечто похожее на спешно организованный контингент северокорейской армии. Май представляет три десятка солдат, высланных разведать, что, черт возьми, тут происходит.

В конце концов Май оказывается за периметром, она стережет северные ворота.

– Добро пожаловать в лагерь «Найк», – бормочет Дюк.

Кто-то появляется в поле зрения нашлемной камеры и вклинивается в разговор. Май кажется, что это голос капитана Нгуен:

– Слегка поклонитесь командующему, махните ободряюще группе.

Рука Май опирается на бедро, где обычно она носит оружие.

– Никаких угрожающих жестов, держите руки перед собой, – шепчет ей шлем.

Ее собственный костюм зафиксирует малейший неоднозначный жест, агрессивную позу и отрапортует об этом. Немного похоже на предательство. Привычка – вторая натура. Май не может не касаться рукой бедра.

В конце концов, она солдат.

Небольшая группа мужчин, все с АКС-47 – в Северной Корее такие зовутся Тип 88, – переброшенными через плечо. Мужчины готовы напасть, даже несмотря на то что видят Май и Дюка в полной броне.

– У меня дурные предчувствия, – бормочет Май.

– Займите свои позиции, – шепчет командующий.

Всё это неправильно. Стоять тут безоружной, вытянув руки, как будто не ей, а она сдается, умиротворяя врага. Когда всего в тридцати футах от нее ждут люди с автоматами.

Один из мужчин выходит вперед, его руки подняты. Май осознает, что он нервничает.

Девушка указывает на вывеску рядом с воротами.

ЛАГЕРЬ «НАЙК»

СПОНСОР: ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ЗОНА УРЕГУЛИРОВАНИЯ

ОРУЖИЕ ЗАПРЕЩЕНО

ПОМЕСТИТЕ ВСЕ ОРУЖИЕ В ОТМЕЧЕННЫЕ МУСОРНЫЕ КОНТЕЙНЕРЫ ДЛЯ УНИЧТОЖЕНИЯ

Надпись сделана на корейском, китайском, вьетнамском и английском, а также снабжена международно принятыми эмблемами всех спонсоров лагеря, относящихся к частному сектору.

Внутри всего этого добра еще больше. Обувь и одежда от «Найк», обеды от «КонАгра», телевизоры «Самсунг», компьютеры «Делл».

Мужчины читают надпись и качают головами.

«Это, – думает Май, – момент равновесия, когда мир вокруг может качнуться в одну или другую сторону».

К ее удивлению, Дюк берет инициативу на себя и приветственно машет людям. Он поднимает лицевую панель, чтобы было видно выражение лица, а Май тихо проклинает его и борется с желанием сграбастать и утащить напарника в безопасное место.

Все, что нужно, чтобы убить его, – один прицельный выстрел спрятавшегося где-нибудь там снайпера. Или чтобы у одного из этих с АКС-47 сдали нервы.

«С тем же успехом он мог бы и не надевать брони», – думает она, вновь рассеянно касаясь бедра.

Но пистолета там нет. И никогда не будет.

Май стоит слишком далеко, чтобы ее переводчик сумел помочь ей понять, о чем спорит группа мужчин. Но Дюк подошел достаточно близко, чтобы быть окруженным.

– Они хотят видеть еду, – рапортует он.

– Что?

– Они хотят убедиться, что их не заманивают обманом в тюремный лагерь. Они не разоружатся до тех пор, пока не увидят, что все слышанное ими о лагерях – правда.

Один мужчина держит дешевый черный смартфон и тычет в него.

Шесть месяцев назад эти штуки сбрасывались в Северную Корею миллионами. Каждое устройство помехами маскирует текстовые сообщения и передачу данных, при этом функционируя как простейший, защищенный от глушилок спутниковый телефон. Спутниковым маршрутизатором и сообщениями одноранговой архитектуры «они» создали «призрачную сеть», неподконтрольную властям Пхеньяна.

Любимый вождь декретом приговорил к смерти любого, у кого найдут такой телефон, но «их» эксперимент удался. В достаточной мере, чтобы быстро и незаметно распространить снимки голодающих детей, жестокого подавления протестов крестьян, исчерпавших ресурсы и отчаявшихся, и прочие злодеяния, создавшие повод для международного вмешательства.

Двадцать четыре часа назад через эти телефоны была разослана информация, объясняющая функцию лагерей и вторжения.

С обещанием еды и безопасности.

Солдаты дезертируют и видят стены. Теперь они хотят увидеть еду.

Это все из-за еды.

– Трое, оставьте оружие в контейнере, – говорит Дюк, – заходите, потом вернетесь, расскажете, что вы там видели.

Разумный компромисс. Дюк и Май пропускают троих разоруженных мужчин, через пять минут те возвращаются возбужденные и кричат на своих товарищей.

Один из мужчин свистит, обернувшись назад, к гребню холма. И река людей, несущих свои пожитки, словно вытопленная из деревень, начинает струиться вниз по склону из отдаленных зарослей, где до этого скрывалась.

Первые две сотни обитателей лагеря «Найк» устремляются внутрь через ворота, и, когда они заходят, снаружи остаются лишь контейнеры, полные АКС-47 и готовые к уничтожению.

– Ты переживала? – спрашивает Дюк, пока они смотрят, как северокорейцы выстраиваются у стендов регистрации беженцев.

– Да, – отвечает она. – Я думаю, глупо не переживать, когда к нам идут люди с оружием.

– С этим? – Дюк бьет себя в грудь. – С этим мы непобедимы.

«Может быть, – думает Май; она оглядывается на маленький город в черте стен. – Но мы-то теперь тут не одни, не так ли?»

* * *

Человеческий поток не иссякает уже сорок восемь часов. Тысяча. Пять тысяч. Десять тысяч. Корейская народная армия слишком занята, гоняясь за призраками, чтобы заметить прямо сейчас подложные рапорты о десантах. Сбой связи. Захват воздушного пространства.

Спутниковые телескопы, системы раннего оповещения и шпионское ПО точно фиксируют место нескольких ракетных запусков. Ракеты уничтожаются еще на старте, пораженные сверху мощными лазерами.

Электромагнитные импульсы ливнем льются с хорошо закамуфлированных беспилотников, превращая любую неэкранированную продвинутую северокорейскую технику в бесполезный хлам раньше, чем кто-либо что-либо успевает понять.

К тому времени как северокорейцы собирают свою древнюю, словно оставшуюся с дней холодной войны артиллерию. Май удается закончить дела, и она идет к баракам, чтобы впервые нормально поспать.

Начинается серьезный артобстрел. Отдаленный хрусткий звук, но без сопутствующего свиста от падения снарядов.

Повсеместно возникает боевой строй точечной защиты. Зеленый свет мерцает и искрится в центре лагеря «Найк», на вершине башни, похожей на цветок. Линии мерцают в ночном небе, отслеживая приближающиеся артиллерийские снаряды.

Во время обучения солдатам говорили, что зеленые лазеры всего лишь «расцвечивают» отдельные цели, прежде чем рентгеновские лазеры распылят приближающиеся снаряды на мельчайшие капли металла.

Май смотрит на световое шоу, усилившееся на несколько мгновений, так же, как и впервые, благоговея перед его красотой.

Взрывы подсвечивают облака снизу. И ни один снаряд не достигает цели.

Май невольно спрашивает себя, сохранился ли у нее рефлекс искать укрытие при предупреждающем свисте приближающегося снаряда теперь, когда она живет так.

* * *

Май знает: во вьетнамских вооруженных силах могут быть тысячи таких, как капитан Нгуен. Но здесь, в лагере «Найк», она всего одна. Она из тех женщин, которые взглядом заставляют встать по стойке смирно. Солдаты зовут ее «Воин Биньфыока», и ходят слухи, что она одна многие годы камбоджийских беспорядков сохраняла покой в этой провинции.

Всю неделю Нгуен мелькала на камере шлема, двигая солдат, словно фигуры на шахматной доске.

Теперь настала пора Май стоять перед гроссмейстером.

Май присоединяется к Тронг Мин Хоай, члену ее группы, и они вместе перепрыгивают через ряд пожертвованных японцами ботов-уборщиков, катящихся по главной улице лагеря «Найк» и подметающих мусор. Оба солдата в полной броне миротворцев, сервомоторы скулят, когда работают вокруг конечностей Май, усиливая малейшие движения.

По правую руку от напарников, в тщательно выращенном игровом парке с аккуратно постриженными газонами группа волонтеров из Южной Кореи совмещает уроки литературы с одной из популярных на Юге ролевых игр.

«Все, что нужно, – думает Май, глядя на вспышки работающей в отдалении точечной защиты, – чтоб один снаряд проник внутрь и поразил этот парк».

Но никто не смотрит вверх. Через неделю даже гражданские воспринимают зарницы как должное.

На первом этаже ничем не примечательной десятиэтажки мгновенной постройки, где временно разместили главное управление, капитан Нгуен стоит перед помостом и опрашивает облаченную в полную броню двадцатку вызванных ею членов группы.

«ПОЛНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ», – объявляет электронная система, и двери закрываются с глухим стуком. Мягкий голубой свет означает, что комната официально чиста от электронного наблюдения.

Все связи с внешним миром оборваны. Солдаты снимают шлемы и оставляют их болтаться на вспомогательных ремнях за спиной.

Странно видеть эти лица.

Здесь можно максимально расслабиться, и Май – одна из немногих, кого это бесит. Она пришла сюда из элитной полиции морской пехоты, она дисциплинированна и исполнена сознания долга. Другие солдаты прибыли из менее строгих уголков Вьетнама.

Май хотелось бы сказать, что это западное влияние, но сама она происходит из семьи, которая многие годы спокойно приветствовала уменьшение влияния партии.

Ее дед служил в Армии Республики Вьетнам в тысяча девятьсот семьдесят пятом. Вернулся назад, к гражданской жизни после падения Сайгона. В отличие от всяких хмонгов или других союзников Америки, ему не повезло обеспечить себе билет в Соединенные Штаты. Вместо этого он смог выжить, поднял семью и спокойно ждал поворота колеса. Как в Европе или России.

Все произошло почти незаметно. Теперь Вьетнам борется за экономическое превосходство с Южной Кореей и Японией.

Вот почему Май тут.

Южная Корея преуменьшает свою роль в этом гуманитарном нарушении суверенных национальных границ. Япония понимает, что ей лучше всего втыкать любые свои войска на любую территорию, граничащую с Тихим океаном, пусть даже под видом миротворческой миссии.

И никто не хочет, чтобы в процессе мирного завоевания Северной Кореи участвовали американские солдаты.

ООЕ[боролась за то, чтобы во главе миссии стояли вьетнамские вооруженные силы. Она уверена, что те лучше всего соответствуют задаче исторически и культурно.

Закулисные обещания, выгоды инфраструктуры, прощение долгов нациями-кредиторами и военная модернизация – это было весьма значительным.

Е 1 если всё пройдет хорошо, Вьетнам станет реальным игроком на мировой арене, который сможет использовать успехи операции как преимущество, чтобы усилить свои позиции, войдя в число наиболее могущественных стран мира.