Текст книги "Фантом. Инженер системы. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Артем Сластин

Соавторы: Игорь Ан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 66 страниц)

Глава 23
Тяжелая артиллерия

Звук, который издала пушка, едва не порвал барабанные перепонки. Не выстрел – скрежет! Словно поезд, набравший бешеную скорость, вдруг вцепился всеми колёсами в рельсы, пытаясь остановиться, но его всё равно несло, раздирая металл и высекая снопы искр. Этот звук вгрызался в уши, заставлял сжаться внутренности, а зубы – ныли от острой, невыносимой вибрации.

Я невольно зажмурился. Да уж, надо будет доработать. Разве что этот звук сможет деморализовать противника. Тогда стоит оставить.

Всё это случилось за долю секунды. Скрежет, мысли, и…

Ночь превратилась в день.

– Твою мать! – выдохнул Кан, вскинул руку, прикрываясь ладонью.

За холмом, в паре километров от нас, полыхнула белая вспышка. Такая яркая, что тени за нашими спинами очертились на земле резко, будто кто‑то обвёл их углём. Секунда – и тьма вернулась, но перед глазами ещё долго плавали фиолетовые пятна.

– Ты там что, ядерную боеголовку взорвал? – голос Кана дрожал от смеси восторга и ужаса.

Петрович молчал. Даже не огрызнулся. Стоял, опираясь на борт вездехода, и смотрел туда, где только что полыхнуло солнце посреди саванны.

Мы все смотрели. Мощь завораживала. Вспышка исчезла, но над горизонтом поднимался плотный, скручивающийся тугими клубами пыльный гриб.

Тишина. Ни ветра, ни треска цикад, ни далёкого воя шакалов. Природа будто притаилась, не понимая, что только что случилось.

– И? – первым подал голос Кан. – Что там?

– Надо ехать смотреть, – ответил я, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке.

Не думал, что будет так, но… Работает. Чёрт возьми, работает!

Кан и Дариан отказались от домена. Забрались на грузовую платформу, устроившись среди ящиков и коробок. Оля за руль, Петрович рядом. Таха осталась сидеть рядом с матерью, но даже её взгляд, обычно сосредоточенный на Хусни, сейчас был прикован к тёмному горизонту.

Вездеход дёрнулся и покатил по выжженной траве. Двигался он тяжело, явный перегруз, да ещё батарейки подсели. Доехал бы. Но Оля, словно почувствовав общие сомнения, ответила, чтобы никто не дрейфил, заряда хватит на десяток километров, даже с такой нагрузкой. За последние дни она неплохо изучила инопланетную технику.

– Не развалится твоя конструкция после такого? – Кан наклонился к пушке, рассматривая её с видом знатока, который вот‑вот вынесет вердикт. – Слышал я этот скрежет. Долго так не проработает.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

– Заткнись, – беззлобно произнёс Петрович, обернувшись с переднего сиденья. – Дай человеку насладиться моментом.

– Эй! – воскликнул Кан, но и в его голосе не было злости. – Я просто из инженерной солидарности…

– Из солидарности молчат и восхищаются, – отрезал Петрович. – Вот и восхищайся.

Гном фыркнул, но спорить не стал.

Мы подъехали к месту, и Оля остановила машину.

Скалы не было.

Вообще. Словно её никогда и не существовало.

Там, где ещё утром возвышался массивный каменный выступ размером с автобус, зияла пустота. Идеально круглая воронка, метров тридцать в диаметре, уходила вниз плавными, блестящими в темноте краями, отражающими мерцание далёких стен. Стеклянная тарелка великана.

– И где она? – тихо спросила Оля.

– Испарилась, – ответил Кан. В его голосе не было ехидства. Только уважение. – Вся. Подчистую.

Я молчал, глядя на результат своей работы. Кинетика удара. Чистая, беспощадная кинетика. Снаряд, разогнанный до скоростей, которые даже мне было трудно представить, ударил в камень, и камень… перестал существовать. Молекулярная решётка не выдержала, превратив часть материи в плазму, плазму – в свет. А остальное разлетелось крошевом после того, как не справилось с внутренним напряжением в породе.

– И где твой снаряд? – Кан прищурился усмехаясь. – В Каире его теперь искать? Или ещё дальше? Я слушал у вас там кто‑то, как раз в том направлении, море выкопал. Не ты ли им помогал?

Я усмехнулся в ответ.

– А вот сейчас и посмотрим.

Сосредоточившись, я вызвал навык.

Рой.

До вчерашнего дня я не знал, как он работает. Система не сочла нужным объяснять, оставив меня наедине с названием и смутным ощущением, что это что‑то связанное с управлением. Но сейчас, с прокачанным интеллектом, смысл раскрылся сам собой.

Рой позволял устанавливать связь. С теми, кого я включал в него. Видеть их. Чувствовать их положение. И – совсем чуть‑чуть – направлять. Причём в Рой можно было добавлять не только металлические болванки. Я мог точно так же включить в него свой отряд. Но пока я решил этого не делать. Стоило изучить всю возможную побочку. Мало ли что…

Ночью, когда я заканчивал сборку, я добавил в Рой три снаряда, а до того проглотил и усвоил навык. Три синевато‑бордовых болванки, каждая из которых теперь отзывалась на мой мысленный зов, как щенок на свист хозяина. Да, прибежать они не могли, но я точно знал, где каждый из них сейчас находится.

Я закрыл глаза.

Вот они. Один – в ящике на платформе. Второй – там же. А третий…

Третий лежал в полукилометре дальше по траектории. Я специально направил его так, чтобы после контакта со скалой он ушёл в землю под малым углом. Каменное основание приняло на себя основную энергию, но снаряд всё ещё был там. Целый. Он проплавил камень, прошил его насквозь, оставил круглый тоннель, а затем ушёл в грунт. Повезло, что не остался в камне. Иначе вытаскивать было бы сложнее.

– Полкилометра на северо‑запад, – сказал я, открывая глаза. – Метр глубины.

Кан уставился на меня, открыв рот.

– Ты… ты видишь, где он?

– Вижу.

– Как?

– Навык. Рой. Выпал после битвы с мушиным големом. Не знал, как работает, пока интеллект не подкачал. Теперь понял и усвоил.

Кан покачал головой, и в его глазах зажглось что‑то новое. Уважение? Зависть? А может быть, и то и другое одновременно.

– Инженер, который видит свои снаряды. – Он присвистнул. – Это ты мощно придумал.

– Лучше бы лук сделал. Со стрелой на верёвочке. И искать не надо, – хохотнул Петрович, и в голосе его зазвучали привычные ехидно‑бурчащие нотки.

Старый добрый Петрович. Я взглянул на него и улыбнулся.

– Ага, – Кан оживился, подхватывая тему. – Присоской стрелять. Чтобы прилипала к цели. Потом дёрнул за верёвочку – и снаряд у тебя в руках. Практично!

– Вы оба идиоты, – констатировал Дариан, но беззлобно.

Я улыбался, мне было хорошо. Конечно, они правы. Снаряды – проблема. Три выстрела – и всё. Но три выстрела такой мощности…

– Результат того стоил, – сказал я. – Искать снаряды мы будем. А для боя… Если мы будем выигрывать бой одним выстрелом, то нам и такого боезапаса хватит. А что способен сделать этот снаряд, вы все уже видели.

– Уверен? – Кан стал серьёзным. – Амир не скала. Он человек. И он будет прятаться, маневрировать, прикрываться людьми.

Тут Кан прав. Он тоже инженер и зрит в корень.

– Да, мне действительно нужно видеть цель, – ответил я. – Или точно знать, где она находится. Метра два‑три допуска есть. Его я смогу скорректировать управлением. Но да, это проблема, которую я буду решать.

Кан задумался, потирая бороду.

– Часто такую пушку не применишь.

– Часто и не нужно, – сказал я. – Это оружие одного‑двух выстрелов. Остальное решает пехота. Как обычно.

– Как обычно, – повторил Кан. – Только пехоты у нас шестеро, а у него – тысячи.

– Потому и не пойдём в лоб, – ответил я, чувствуя, как внутри поднимается то самое холодное, тяжёлое спокойствие.

Я посмотрел на воронку. На стеклянную чашу, что дымилась в лунном свете, храня память об испепелённом камне.

– Осталось придумать, как их проредить до приемлемого уровня, – буркнул Кан.

– Придумаем, – уверенно заявил я.

Снаряд нашли быстро. Кан, ворча, что «гномы не экскаваторы», всё же выкопал его из рыхлого, проплавленного грунта. Болванка была ещё горячей, но совершенно целой. Тонкая сетка на тыльной части нагрелась сильнее, но сам корпус не пострадал.

– Многоразовый, значит, – Кан повертел снаряд в руках, хмыкнул и протянул мне. – Ладно, признаю. Похоже, на этот раз ты прыгнул довольно высоко. Как реализовал управление на таких скоростях?

Я хмыкнул, убирая снаряд в ящик. К двум остальным.

– Секрет фирмы.

Я понимал, что Кан, если подумает, легко решит эту задачку, но рассказывать то, что я придумал, а потом собирал почти сутки – только время терять. Да, система получилась очень сложной, но ведь работает!

– Всё, – сказал я, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. – Возвращаемся. Спать. Утром по прохладе выдвигаемся дальше.

– А как же… – начал Кан.

– Утром, – повторил я. – Разговоры – завтра.

Гном кивнул. Даже спорить не стал.

Мы погрузились в вездеход. Дорога назад заняла несколько минут. Я открыл портал, Кан и Дариан скрылись в домене, быстро вытащили и разложили всё, что требовалось для ночёвки. Петрович устроился на своём месте, Таха возилась с матерью, Оля проверяла запасы.

Я стоял у платформы, глядя на накрытую брезентом пушку, и чувствовал, как веки тяжелеют.

– Матвей, – Оля подошла, тронула за плечо. – Ты бы лёг.

– Сейчас.

– Не сейчас. Сейчас ты завалишься и уснёшь прямо здесь.

Я хотел возразить, но она была права. Усталость, отложенная на время работы, на время триумфа, теперь навалилась всей тяжестью, пригибая к земле.

– Ладно, – сдался я. – Разбудите, когда… Главное не забудьте, если снова твари из портала полезут. Один раз справились – хорошо, но кто знает, как будет в другой раз?

– Разбудим, – пообещала Оля. – Иди.

Я забрался на платформу, устроился рядом со скелетоником, натянул на плечи какую‑то тряпку и закрыл глаза.

Сон пришёл мгновенно.

Утро встретило нас привычной суетой сборов.

Оля раздала галеты, налила всем по кружке тёплой воды – кофе кончился ещё вчера. Петрович, уже довольно ловко передвигавшийся на своих полуножках, пытался помочь грузить ящики, но больше мешал, чем помогал.

– До Буале, по моим прикидкам, к вечеру доберёмся, – сказала Оля, когда мы тронулись. – Если, конечно, ничего не случится.

– Если ничего не случится, – проворчал Петрович. – В нашем случае это значит – случится обязательно.

– Пессимист, – усмехнулась Оля.

– Реалист.

Дальше мы ехали молча. Солнце поднялось, и вместе с ним навалилась жара. К полудню стало невыносимо – воздух дрожал, трава казалась выжженной добела, даже кусты съёжились, пытаясь спрятаться от палящих лучей. Высоко над головой виднелись края стен. Здесь они сходились треугольниками с двух сторон. Мы приблизились в месте стыка осколков.

Стены между ними не было, так что никаких спецэффектов. А вот края, там, где три шестигранника сходились воедино, светились густым голубым маревом. Мы словно шли внутри полупрозрачной призмы. В углах прозрачность резко сходила на нет. Из нашего осколка виднелись стены соседнего, не вскрытого, осколка, расходящиеся под углом в сто двадцать градусов и теряющиеся вдали. Зрелище впечатляло.

[Внимание, игрок!

Вы перешли в новый осколок, локальные задания могут быть потеряны либо заморожены до возвращения.

Удачи в новом осколке, игрок]

Все на секунду замерли, читая пришедшее оповещение. Ничего такого в нём не было, просто предупреждение.

Мы проехали ещё с полчаса и замедлили ход.

Оля свернула к невысокому холму, где чахлая акация давала хоть какую‑то тень.

– Привал. До вечера.

Пока остальные устраивались, я отошёл в сторону, уселся в тени вездехода и уставился на горизонт. Кан пристроился рядом, достал свою неизменную фляжку, глотнул, крякнул.

– О чём думаешь, капитан?

– О том, что нас ждёт.

– Амир, – Кан поморщился, будто имя было кислым. – Дворец – крепость. Армия.

– Расскажи ещё раз. Всё, что помнишь.

Гном отхлебнул из фляжки, крякнул и начал:

– Дворец – это сильно сказано. Так, дом большой с внутренним двором. Стены каменные, метр толщиной, наверное. Ворота – железные. Внутри – несколько зданий поменьше, казармы, где его самые прокачанные головорезы расквартированы, складские помещения. И башня.

– Башня?

– Самая высокая точка. Незыблемый фаллический символ. Куда же без него… Амир там живёт. Или работает. Когда я там был, видел. С башни весь город рассмотреть можно. И подступы к нему тоже.

– Сколько людей?

– В городе – тысячи три‑четыре. Может, больше. В армии – около двух тысяч. Может, меньше. Я не считал, но отряды, что тренировались на плацу, были большие. Прокачанные. С оружием.

– А где он сам? В башне?

– Днём – да. Ночью не знаю, не подсматривал. Наверняка у него есть комнаты поудобней. – Кан сказал это и покосился на Хусни, лежащую в сторонке под присмотром Тахи. – Кто знает. Но если нападать – лучше ночью. Или на рассвете, когда смена караула.

Я кивнул, переваривая информацию.

– Кан, а что насчёт… союзников? У него есть враги?

– Враги? – гном хмыкнул. – У Амира все враги. Он ни с кем не делится. Хасан, я слышал это имя. Отец нашей девчонки, как я понимаю. Вроде бы он там воду мутит, но как до него добраться не представляю. Может, Таха что‑то знает. Но… я не в курсе. Да и вообще, жив ли он ещё?

– Ясно. Значит, рассчитывать можем только на себя.

– Похоже на то.

Мы помолчали. Вдалеке за холмами, собирались тучи – редкие для этого времени года, но плотные, тяжёлые.

– К дождю, – сказал Кан.

– К дождю, – согласился я.

К вечеру, когда жара спала, мы двинулись дальше.

Дорога пошла под уклон, саванна стала реже, чаще попадались обожжённые солнцем скальные выходы. Где‑то там, за горизонтом, должен был быть Буале. Город, где засел Амир.

Я сидел на платформе, глядя вперёд, и чувствовал, как напряжение растёт с каждым километром.

– Матвей! – крик Оли заставил меня вздрогнуть.

– Что там?

– Смотри!

Я поднял голову.

Далеко впереди, на тёмном небе, горело зарево, отражаясь в низко нависших тучах. Не пожарное, не рассветное – ровное, тяжёлое, багровое. Словно кто‑то разжёг тысячи костров.

– Сколько до него?

– Километров пять. Может, шесть, – неуверенно ответила Оля.

Я посмотрел на зарево. Пять километров. Армия в две тысячи человек. Стены, ворота, башня.

– Не будем подходить ближе, – сказал я. – Переночуем здесь.

– А разведка? – спросил Петрович.

– Будет. Ночью.

Мы разбили лагерь в ложбине между двумя холмами – отсюда зарево не было видно, но чувствовалось тяжёлая, давящая близость города. В чём она выражалась, сказать было трудно, но ощущал я её однозначно. Что‑то в воздухе.

Костёр разожгли совсем крохотный, чтобы не привлекать внимания, да ещё прикрыли его навесом, который временно сняли с вездехода. Слабый ветерок выдувал дым, так что рядом с костром даже можно было сидеть, не кашляя.

Все уже ложились спать, когда я достал дрон.

Кан приподнялся на локте, вопросительно взглянул на меня.

– Разведка. Хочу понять, что нас ждёт.

Гном кивнул, откинулся на подстилку, но глаз не закрыл.

– Осторожней там, мало ли.

Я запустил дрон. Картинка пришла мутная, нечёткая – сказывалось расстояние и темнота. Но чем ближе подлетал коптер, тем яснее я видел.

И тем тяжелее становилось на душе.

Кан не врал. У Амира была армия.

Палатки. Рядами, как на военном полигоне. Десятки, сотни палаток. Между ними – костры, факелы, фигуры людей в форме. Сотни фигур. Нет – тысячи.

Я прикинул – не меньше двух тысяч бойцов. Может, больше.

– Ну как? – голос Кана раздался рядом.

– Ты был прав, – сказал я. – Армия. Большая армия.

– Передумал идти туда? – спросил Кан, и в голосе его не было ехидства. – Может, обойдём? Другие осколки, другие пути.

Я молчал, глядя на картинку с дрона. На палатки. На костры. На тысячи людей, готовых убивать по приказу одного человека.

– Нет, – сказал я. – Не передумал.

– И как ты собрался с ними воевать? Шестеро против двух тысяч?

– Не в лоб, – ответил я. – Если подойти грамотно… Проредить до того, как они поймут, что происходит. Ударить там, где не ждут. У нас есть пушка. У нас есть ты, Дар, я. У нас есть Таха и Оля. Мы не шестеро одиночек. Мы – отряд.

Кан посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты уверен?

– Утром соберу всех. Будет военный совет. И каждый выскажется. Я готов выслушать каждого.

Кан кивнул и хмыкнул.

– Пойду готовить свою речь. Вдруг тебя проймёт здравый смысл.

Гном хлопнул меня по плечу и поплёлся к месту, где приготовил лежанку для ночёвки.

Я уже собирался ему что‑то ответить, когда тишину ночи разорвал стон.

Тихий, мучительный. С той стороны, где спали Таха, медоед и Хусни.

– Мама? – голос Тахи был испуганным.

Я бросился туда.

Хусни металась.

Она лежала на носилках, привязанная ремнями, но тело её выгибалось, пальцы скребли по ткани, губы шевелились, выплёвывая обрывки фраз, которые я не мог разобрать. Лоб был горячим – я коснулся, и руку буквально обдало жаром.

– Таха, что с ней?

– Не знаю! – Девочка сидела рядом, её ладони светились, но она не знала, на что направлять дар. – Обычную температуру я бы сбила. Но она… она словно горит изнутри огнём!

К этому моменту подтянулись все. Дариан, Петрович, Оля. Кан стоял чуть поодаль, глядя на Хусни с беспокойством, которого я у него раньше не замечал.

– Одержимость, – негромко сказал Дариан.

Я обернулся к нему.

– Что?

– В моём роду такое называли одержимостью демонами. Когда человек говорит, но не своим голосом. Когда его тело не слушается, когда он горит, но температуру сбить невозможно. Всё, как сейчас.

– Я не верю в демонов, – отрезал я. – Это просто сильная температура. Последствия ментального контроля или системной мутации.

Дариан подошёл ближе, глядя на мечущуюся Хусни.

– Старейшины лечили такое листьями каты, – сказал он. – Только не жевали, не заваривали… они растирали их и давали больному. Говорили, что ката выгоняет демонов.

– Ката? – я нахмурился. – Та самая ката, от которой люди сходят с ума?

– Та самая, – Дариан пожал плечами. – Но старейшины говорили, что для лечения нужно совсем немного. И что это помогает.

– Нет, – отрезал я. – Это бред какой‑то. Бабкины сказки.

Я запнулся. Таха смотрела на меня с такой надеждой, что слова застряли в горле.

– У меня есть немного, – задумчиво произнёс Кан и сунул руку куда‑то под рубашку.

Мы все обернулись к нему.

Гном потрошил свои карманы, выкладывая на землю какие‑то крохотные свёртки и мешочки. И как они у него только умещались? Наконец, он извлёк маленький, потемневший от времени кисет.

– Осталось немного, – сказал он, развязывая тесёмки. – С тех пор как Господин Ти… ну, вы поняли.

В кисете лежали сухие, сморщенные листья. Ката.

– Давай, – требовательно протянула ладонь Таха.

– Ты уверена? – спросил я.

– Нет, – честно ответила она. – Но у меня нет другого выхода. Я чувствую, что она может умереть.

Я кивнул. Кому, если не ей решать?

Таха взяла кисет дрожащими руками. Высыпала листья на ладонь, растёрла их пальцами. Я увидел, как её руки начали светиться – ровным, тёплым светом. Свет перетекал на листья, наполняя их, оживляя. Сухие пластинки налились зелёным, стали мягкими, будто только что сорванными.

Таха склонилась над матерью, осторожно раскрыла ей рот и всыпала листья на язык.

Хусни вздрогнула, но глаза не открыла. Затем снова что‑то забормотала. Движения гортани, губ и языка сделали своё дело. Крошки, напитанные светом и соком каты, провалились в пищевод, растворились, всосались в стенки. Хусни замерла.

Тишина.

Потом она выдохнула – долго, тяжело, и её тело расслабилось. Пальцы разжались. Губы сомкнулись. Она просто лежала, ровно дыша, и лицо её было спокойным. Жар ещё не спал, но было видно, ей стало легче.

– Сработало, – выдохнул Дариан. – Великие предки, спасибо вам, что вложили идею мне в голову.

Я едва заметно качнул головой. Как же они могут верить в такое? Когда вокруг были блага цивилизации, сменившиеся ещё более мощной технологией…

– Странно, да? – спросил Дариан.

Я кивнул.

Таха уткнулась лицом в плечо матери и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.

Я присел рядом, обнял её за плечи.

– Всё будет хорошо, – сказал я. – Слышишь? Всё будет хорошо.

– Я испугалась, – прошептала Таха. – Я думала… я думала, что она…

– Не думай. Она здесь. Она дышит. Всё остальное – потом.

Таха кивнула, вытирая глаза.

– Матвей… прости, что я…

– Не извиняйся. Ты молодец. Ты её спасла.

– Я не знала, что делать. Дариан сказал про листья, я поверила. А ты не верил. Но ты всё равно…

– Это ты меня прости. Я был неправ, – признал я. – Иногда старые методы работают.

Таха подняла на меня заплаканные глаза.

– Ты не сердишься?

– Нет. Иди спать. Я посижу.

– Я останусь с мамой.

– Хорошо. Тогда я просто побуду рядом.

Таха кивнула и прилегла рядом с матерью, положив голову на край носилок. Через минуту её дыхание стало ровным. Девочка переволновалась, и сейчас её разум просто отключился, чтобы защитить беспамятством организм.

Я остался сидеть, глядя на спящую Таху, на её спокойное лицо. И думал.

О том, что скоро нам предстоит бой. О том, что Таха – не просто девочка, а боец, и лекарь, и дочь. О том, что, когда мы найдём её отца, она, наверное, захочет остаться с ним. И с матерью, если та очнётся.

И я её не удержу. Не имею права.

Но сейчас она была здесь. Рядом. И это было важно.

Я поднял голову. Дрон всё ещё кружил над саванной, настроенный на автоматический дозор. Картинка в голове была слабой, но я видел холмистую равнину и голубоватое свечение стен осколка.

Лагерь успокаивался. Петрович уже храпел, устроившись в вездеходе. Оля улеглась где‑то рядом с ним. Дариан ворочался у гаснущего костра. Кан забрался под тряпку, служащую ему одеялом, и спал на обустроенной лежанке – тоже устал, наверное.

Я прикрыл глаза, привалившись к колесу вездехода.

Тишина. Покой.

И вдруг – сигнал.

Дрон уловил движение.

Я открыл глаза, сосредоточился на картинке.

Вокруг серел рассвет. Низкие тучи, натянутые вечером, растащило ветерком, так и не выдавив из них ни капли влаги.

Чёрт! Отрубился. Проспал несколько часов. Я был зол на себя, но потом увидел бодрствующего Петровича. Он заметил, что я проснулся, и удивлённо уставился прямо на меня.

Коптер передавал смутные, размытые силуэты, но их было много. Не меньше десятка. Они двигались цепью, медленно, осторожно. И шли прямо к нашему лагерю.

– Подъём! – одними губами произнёс я специально для Петровича.

Он всё понял, кивнул и бросился поднимать остальных.

Когда первый из наших поднялся на ноги, я уже втиснул себя в скелетоник и крепил ремни.