Текст книги "Отступники (СИ)"

Автор книги: Антон Шувалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 37 страниц)

– Вы настолько глубоко проникли в нашу систему? – спросил я с отвращением.

– О, «систему», – с непонятной интонацией повторил Вельд. – Все-таки в вас есть червоточины патриотизма. Ничего, заживут. Ваша «система», это просто древняя, придуманная еще черти знает кем номенклатура, которую Гротеск до сих пор эксплуатирует. Любой достаточно грамотный человек с доступом к информации разбирается в вашей «системе» не хуже Магутуса. Я грамотный человек и у меня есть доступ к информации. Вот и все. Никаких лазутчиков, никаких подглядываний в ночные горшки, никакого промышленного шпионажа. Я сам пользуюсь похожей системой с поправкой на демократичность. То есть никакой пропаганды, никаких Зверей и кодексов под подушками. И Железных Дев у нас нет. Есть прогрессивная фармацевтика, на которую скупиться Гротеск.

– Да ну? – изумился я желчно. – То, что вы мне сейчас говорите, очень смахивает на пропаганду. Просто не отличить. Не вижу только поправки на демократичность.

– Ну как же, – всплеснул руками Вельд. – Извините. Для чего нужна была вся моя вступительная речь? Мы, Свободная Компания, подчиняемся одному из правил клуба: не убивать на работе без крайней необходимости. Если говорить конкретно – только в порядке самозащиты. Да и то, есть целая подборка других способов отбиться. Прогресс доступен для всех. У нас есть богатый арсенал вспомогательных средств… Но я рано заговорил о деталях, хотя это помогло бы мне в искушении. Господин Престон, вы очень проницательный молодой человек, и мне кажется, вы уже догадались, что я хочу вам предложить. И все-таки: я хотел бы сделать вас почетным членом Компании.

Я догадался. И все равно был шокирован.

– Я не сомневаюсь в глубине ваших моральных принципов, – продолжал Вельд, глядя в мои остановившиеся глаза. – Никто не заставляет вас обворовывать людей, которым не под силу помогать нашему клубу. Мы этим не занимаемся, потому что это бессмысленно. Нищие находятся под протекторатом Компании. Мы регулярно помогаем им, чем можем, потому что только так джентльмены удачи могут оправдать свое существование. Вы сможете сделать большой вклад в это праведное дело. Дорогие особняки заскучавших толстосумов, с вашим талантом и навыками – это не составит вам труда. И никто, между прочим, не заставляет вас брать лишнее. Кто посмотрит на ваши моральные принципы в Гротеске – это другой вопрос. Вы уже в этом убедились. Там вы инструмент, здесь – джентльмен, полноправный и свободный.

– У вас хороший слух, – сказал я, пытаясь не выдать свою заинтересованность. – А я много говорю. Вы правы, мне не нравиться убивать людей. Обворовывать их? Эта игра некогда доставляла мне удовольствие. Но эти люди знали, что я рядом, не знали только, когда произойдет действие. И это была игра. Мне не нравиться ваше предложение.

– Вы в праве отказаться, – немедленно откликнулся король воров. – Вам завяжут глаза и выведут отсюда. А после этого можете отправляться куда пожелаете. Можете вернуться в Гротеск и медленно сходить с ума в конфликте с самим собой. Или вернуться домой. К отцу. Или пойти бродяжничать. Но учтите, просто так, без лицензии, на территории столицы вам воровать никто не даст. А работать за гроши и спать на соломе, я уверен, вы не станете. Вас погубят амбиции. Рано или поздно, вы замахнетесь на истинные блага наших территорий и тогда вам несдобровать. Это не угроза, всего лишь деловое предупреждение. Лично я испытываю к вам необъяснимую симпатию. И не только как к специалисту. Как к человеку. И мне бы очень не хотелось давить ее. Мне и так постоянно приходиться это делать.

– Вы ловко обыграли мои тупики, – сказал я, пытаясь пренебрежительно ухмыльнуться. И не смог. Замолчал. В Гротеск: верно до безысходности. Именно сходить с ума. Домой? Ударение на фразе «к отцу» просто великолепно. Десять баллов. И воровать-то ведь мне никто не даст. Без лицензии.

Змея. Гладколицая змея с искусно припрятанными клыками. Он уже укусил меня и теперь ждал, когда яд подействует.

– Между прочим, – сказал Вельд поглаживая по щетинистой макушке незаметно явившегося кота, – ваше нежелание убивать, это не трусость. Вы просто, как и я, умеете называть цену человеческим жизням. Это умение может быть понято по-разному. Это жестокость, разумная жестокость, что хуже всего. Но и мир вокруг не думает о нас с любовью. Приходиться быть если не милосердным, то хотя бы адекватным. Вы были адекватны. Безобидные бунтари-ученые. Ну не нравиться им религия Зверя, неужели это заразно? Кстати… – он зашевелился, вынимая что-то из внутреннего кармана. – Вот, – он бросил мне аккуратный зеленый сверток. – Это вам от той девчонки… как бишь ее… Дилы. Вы беседовали с ней возле драмы, помните?

Я молча развернул зеленую плотную бумагу.

«Привет. Я так и не узнала тваего имини но думаю оно красивае как и твое лицо. Меня завут Дила если тибе это интересно. Мы навернае больше никагда не встретемся но я рада что с тобой все в порятке и что мне воопще удалось погаварить с тобой и панять, что не все слуги истино слуги. Господин Вельд суровый чиловек но он справидлив к людям. Он забрал тебя с собой. Я дагадываюсь зачем но это неважно. Я хатела сказать тебе что заставила сибя побароть злосьть. Так что, если все-таки встретимся снова я не буду тебе мстить. А штобы ты не забывал о словах сказаных мне той ночю я дарю тебе это. Он недорагой, но как символ прослужит тебе всю жизнь. Это символ воли и удачи. Так что удачи тебе и быстро заживающих ран.

Дила»

Медальон был из не тускнеющего сплава. Изображалась раскрытая кисть с широко расставленными длинными пальцами.

Вельд сидел на краю кресла, подавшись вперед, и смотрел на медальон взглядом профессионального ювелира. Потом все понял, и разочарованно откинулся на спинку.

– Странно, – сказал я.

Повесил медальон на шею и спрятал его под одежду.

– Да-да?

– Странно, что вы не упомянули о том, как спасли мне жизнь. И что теперь я обязан вам. По крайней мере, половиной своего крова, если следовать традициям. А если крова нет, то платить нужно собственной свободой. Но вы упорно пытаетесь выдать себя за благородного человека. Демонстративно поворачиваетесь спиной, отворяете передо мной двери, набили мне карманы метательными ножами. Вы перестарались, у меня не было ножей. Вы действительно думаете, что меня можно сломить безвыходностью? А что, если я убью вас, а потом убью как можно больше ваших людей, пока сам не поеду к Хладнокровному?

– Зачем? – спросил Вельд серьезно. – К тому же вы себя переоцениваете, господин Престон. Как это вы собираетесь меня убить? У вас нет таких ресурсов.

Я, вспомнив все, что вколотила в меня изнуряющая школа, двумя пальцами вытащил нож и швырнул его одним плавным движением.

И все-таки надорвал что-то у себя внутри.

Пока я хрипло отдувался, опершись рукой о спинку кровати, Вельд задумчиво играл пойманным ножом, вертикально удерживая его на острие кончиком пальца.

– Я понял, – сказал он, и металл вдруг исчез. – Вы хотели узнать, достоин ли я? – Он засмеялся, негромко и весело. – Браво! Давно я не проходил такого испытания. Меня все-таки тут ценят. А вы молодец, господин Престон! Ну, так как, я достоин?

– У меня два условия, – сказал я, сглатывая горькую слюну.

– Весь во внимании! – Вельд поднялся, сцепив пальцы в замок.

– Во-первых, вы лично будете делиться со мной опытом. С поправкой на демократичность, конечно.

– С моим удовольствием, – понимающе кивнул Вельд. – Скажем два раза в неделю. Семь восходов и два занятья. Я думаю, что и вы сможете кое-чему меня научить. Во-вторых?

– А во-вторых, – я отпил воды из графина и выпрямился. – Я хотел бы еще раз побывать в Гротеске.

– Какие-нибудь ценности? – подмигнул Вельд.

– Да, – я сел на кровать, стиснув голову руками. – Ценности.

– Хорошо, – сказал Вельд, любовно оглаживая бородку. – Это, конечно, будет сложнее. Внутрь-то вы пройдете без труда, а вот как выйдите. Как минимум неделю вас будут целовать в попку десятки людей. Вы же все-таки сын Криппа. Надо понимать, что это может осложнить ваш переезд. А впрочем… Окон в Гротеске предостаточно, хватит на армию воров. Я дам вам кое-что… Но это подождет. Вам, кажется, не помешало бы еще отдохнуть, Престон. Вам принесут еды и…

– Я пойду сейчас, – сказал я внятно.

– Если хотите, – неожиданно легко согласился Вельд. – Ваше право.

– Сколько я был без сознания?

– Неделю.

– Но рука…

– Прогрессивная фармацевтика.

– Я думал, вы имели в виду другое.

– Нужно мыслить шире, господин Престон.

– Ясно. А вы не… Не опасаетесь, что я могу растрепать в Гротеске о расположении ваших покоев?

– Вас выведут с завязанными глазами.

– А как же я вернусь назад?

– Вас будет ждать человек. Скажите пароль, он без разговоров отведет вас куда нужно.

– Клянусь Первым, а если я специально это делаю, чтобы рассказать обо всем в Гротеске, а потом затесаться к вам двойным агентом!

– Полно, господин Престон, полно вам молоть эту романтическую чушь. Мы уже все обсудили касательно ваших мотивов. Теперь давайте обсудим детали вашего посещения. Змей побери, зря мы так позаботились о вашей одежде… Теперь нужно будет хорошенько ее измочалить, чтобы она отражала долгие страдания предположительно мертвого человека.

Когда я снял повязку, возле меня уже никого не было. Вели меня недолго, и, тем не менее, я оказался посреди скошенного трехгектарного поля. Это были окраины Гиганы. Столицы, которую я, в какой-то момент, уже не надеялся увидеть. Темнело, Светозверь шел дальше, согревать другие земли. Скоро он собирался уйти на нерест, оставляя нас наедине с самими собой. Наступало время Тьмы. Падал первый снег, сквозь его тонкий настил угрюмо щетинились сухие корешки колосьев. Но даже через снежинки я отлично видел утомленную собственным весом громаду Гротеска. Все-таки он был невероятен. Если не сказать, нелеп. Нет, никогда этот урод мне не нравился. Бесконечные башни, бесконечные стены, пролеты, переходы, арки, нагромождения нагромождений, каменное воплощение греха излишества. Я не представлял, каким образом варварам удалось бы захватить его. Они отвоевали бы пару коридоров и периферийные сооружения вроде уборных и подсобных кладовок, а потом у них просто истощилось бы терпение.

Разумеется, в нем, вместе с тем, была и благородная величественная мощь, и достоинство, и несокрушимая вера в силы порядка. Он сам был воплощением порядка, изваянием ему. Только порядок этот был совершенно неприменим к частностям. И наиболее невоздержанные частности становились отступниками.

К ночи я добрался до главных ворот, старательно изображая мужественную усталость. Стражники узнали меня сразу и через несколько минут, меня уже тащила постоянно увеличивающаяся толпа, голосящая столь бессмысленно и разрозненно, что я только кивал и поддакивал. Магутус лично вышел встречать меня:

– Твоим родителям уже отправлено донесение, – сказал он, сдержано похлопывая меня по плечу. – Скоро они будут здесь. Как только мы узнали про взрыв… Нам нужно о многом поговорить. Мне очень хотелось бы знать, что там произошло.

Я старался его не слушать. Это было отвратительно. Видеть отца не хотелось. Тот тоже не любил Гротеск и единственный из всех придворных высшего ранга, жил вовне. Нужно было перетерпеть. Я даже позволил загнать себя в ванну. В общем-то, мне действительно не мешало помыться. Ребята Вельда были замечательно творческими натурами, и натерли меня чем-то безымянным, чтобы от меня несло как от козла-долгожителя. После ванны я еще раз поел, и тут меня опять принялся донимать Магутус и посетители. Я старался быть радушным, ироничным и в меру конспиративным, постоянно намекая учителю на невероятные данные и занимательные улики. Но идти в его кабинет не торопился. Тут я вдруг картинно схватился за голову и нагло потребовал отпустить меня в казармы, отсыпаться до утра. Рапорт я должен был сдать немедленно при любых обстоятельствах, но Иордан понимал всю серьезность едва не наступивших последствий…

Это все-таки было отвратительно.

Запершись у себя в комнате, я некоторое время прислушивался к гомону за дверью, а когда тот утих, переоделся в теплую одежду и собрал кое-какие пожитки. Гелберт уже вернулся. Он лежал на кровати, положив руки за голову, и смотрел в потолок. Я некоторое время думал, хочет ли он, что бы я с ним заговорил. А потом просто вспомнил, сколько вшей мы с ним передавил, и сказал:

– Привет Гелб.

– Привет, – он посмотрел на меня, приподнявшись на локте. – Что это там с тобой произошло? Я вернулся вчера. Вельвет как призрак: плавает и воет. Никогда ее такой не видел. На меня – ноль внимания. Мямлит что-то про тебя. Пропал. Без вести. Взрыв какой-то, клочья, никаких шансов. Что бы это все значило?

– Долго объяснять, брат, – сказал я, глядя в сторону окна. – Долго и… стыдно. Попал я в переделку, да в такую, что долго здесь не задержусь.

– Я вижу, – сказал он. – Оделся по погоде. А перед кем стыдно передо мной или перед собой?

– Что? – я посмотрел на него. Гелб возмужал. Его правую щеку пересекал тонкий шрам. Он начал отпускать бородку и смотрел на меня новым, глубоким взглядом. Этот взгляд я не узнавал. – А… Перед собой.

– Стало быть, ты совершил что-то гадкое, – сказал он уверенно. – И это тебе понравилось.

– Ты прав, – признал я.

– Не скажешь? – заинтересовался Гелб.

– Незачем.

– Понятно. Мне опасно это знать? Я не боюсь.

– Опасность грозит только мне.

– Ах, вот как. Да ты мученик, братец.

– Так вышло…

Мы помолчали, и я уже собрался было уходить, как он сказал:

– Я ждал, что ты вот-вот рассмеешься, братец, и скажешь, что просто потерял секретный пакет документов. А потом я бы рассказал тебе о своих приключениях, и насочинял бы с три короба про свой шрам. Но ты не смеешься, змей подери. Так ты действительно уходишь?

– Мне нужен твой совет, – сказал я, и подошел к окну, нащупывая на груди медальон. – Я стою на одной ноге, а передо мной две дороги. Одна для меня, вторая – для других. Мой выбор повлияет в основном только на меня самого. Остальные либо поймут, либо смиряться, либо проклянут. Десятки. Остальные так и вовсе ничего не заметят. Мир не пошатнется. Но ставка – моя душа. Оправдан ли эгоизм при такой ставке?

– Клянусь Первым, да о чем ты говоришь? – Гелберт сел.

– О выборе.

– Что бы я выбрал?

– Да. Что?

– Что ж, – Гелберт подобрал под себя ноги и задумался. – В наше время жизнь держится на жестком порядке. Человек рождается для ноши и обязан нести ее безропотно, потому что так он вступается не только за свою жизнь, но и за жизнь людей, которые его окружают. Говоря, что мир не пошатнется, ты исключаешь множество мелочей и возможностей. Кто знает, что может измениться, если ты уйдешь, что может пойти не так, как надлежит образовывать твоему долгу.

Я, поколебавшись, вытащил медальон и сжал его в кулаке. Приоткрыл окно.

– Но с другой стороны, – продолжил вдруг Гелб. – Кем бы мы были, если бы всегда слепо подчинялись долгу, не слушая себя и свое сердце? Машины, дураки, безумцы, жалкое зрелище. Иногда нам самим необходимо выбирать свой путь, если мы ясно осознаем, что именно это наше настоящее призвание, что именно здесь мы можем принести максимальную пользу обществу. Иногда нужно идти против ограниченности системы, чтобы ее же усовершенствовать.

Я изумленно таращился в пустоту. Да, такая речь была в стиле Гелба. Его отец увлекался философией и кое-что передалось сыну. Я разжал кулак и посмотрел на медальон. Сунул его за ворот. Повернулся. Гелберт стоял передо мной, привычным надменным жестом скрестив руки на груди. Теперь я узнавал его взгляд, хамский, заговорщицкий, полный иронии и шальных мыслей. Я не выдержал, растянул рот до ушей и подтянул его к себе.

– Я запомню каждую минуту, – сказал я, ломая ему ребра.

– Я тоже, – сказал он, дробя мой позвоночник. – Это одно из ценнейших богатств человеческих. Такая память. Мы друзья, что бы не случилось, Престон.

– Навеки. Спасибо тебе.

– Да. Обязательно навести Вельвет пред уходом. Недавно ее соседку забрали на практику, так что мешать вам не будут.

– Я как раз собирался это сделать, благодарно вымолвил я. – До встречи Гелберт. У тебя будет время рассказать мне про этот шрам.

– Мне тоже кажется, что мы не раз еще встретимся.

Я открыл окно и вылез на каменный выступ, который тянулся под окнами бараков на случай пожара. Гелберт закрыл окно и помахал мне рукой. Я помахал в ответ и двинулся влево, прижимаясь спиной к шершавой каменной кладке. Падать было высоко, но и в шестнадцать нерестов мы не задумывались об этом. Внизу быстро промчался пассажирский экипаж, а потом кто-то вполголоса затянул строевую песню, постоянно запинаясь на припеве. Пение смолкло, и во дворе начали зажигаться ночные лампы. Стало видно стражника, зябко кутающегося в плащ. Он ходил от столба к столбу, снимая чехлы со стеклянных шаров, в которых резво ползали по два-три жука-светильника.

– Жрать хотят! – крикнул стражник кому-то. – Тащи уголь!

– Сейчас, – второй стражник вытащил во двор мешок.

Я посмотрел, как они засыпали ковшиком уголь в одну из ламп. Жуки, толкаясь мощными лапами и свирепо искря, жадно навалились на кормежку. Затем пошел дальше, стараясь не задерживаться напротив поблескивающих стеклянных квадратов.

Она спала, уткнувшись лицом в подушку, спрятав под нее руки. Потом повернулась во сне, и я увидел, как заново влюбился, ее лицо, скорбно-утомленное, с перышком, приставшим к правой щеке. Я заглядывал в ее окно, все глубже утопая в противоречивых чувствах. Проще всего было бы прямо сейчас уйти… Нет. Проще было бы спрыгнуть с этого выступа.

Я просунул кинжал между двойными створками и бесшумно выбил крюки из гнезд. Проскользнул внутрь, и поспешно закрыл окно, чтобы не выпускать тепло. Потом на мягких подошвах прокрался к кровати ее соседки и сел. Вельвет не проснулась. Или делала вид, что не проснулась, потому что я предполагал, что меня раскроют еще при взломе окна. Эта девчонка спала чутко как хищник.

Она со стоном перевернулась на спину, и я услышал, как этот стон перешел в тихое и тоскливое:

– Престон.

Я вскочил, пересел к ней, устроившись на самом краю, ближе к ногам.

– Вельвет, – позвал я, коснувшись пальцами ее щеки. Смахнул пушинку, и понял, что она держалась на высохшей слезе. Не может быть, чтобы она не пошла со мной. Тогда я украду ее. Утащу насильно. Я не позволю, чтобы ее сделали такой же серой, циничной и необязательно-равнодушной, ничего по-настоящему не ощущающей. Но с другой стороны… Она ведь ненавидит воров. Вообще любых уголовников, пускай даже относительно благородных. И что может ждать ее там? Виселица? Тут, впрочем, тоже не букеты составлять придется. Но там… Что бы ни говорил Вельд, это все равно тьма, полужизнь, постоянный страх, твои преувеличено зловещие карикатуры на стенах, и подозрительные взгляды городских патрулей. И вечная ночь. Дневной свет только в окошке. И грязные норы, одна за другой.

– Престон?

Я с горечью смотрел в ее раскрывающиеся глаза, редкостные глаза, которые в сумраке казались темно-синими, а на ярком свету озарялись светло-голубым цветом, от которого так приятно и смутно щемило сердце.

– Престон!

Вздыбилось одеяло, подушка слетела на пол, предупредительно и сварливо затрещала кровать. Я полулежал, навалившись плечами и затылком на стену, и полностью отстранившись от мира, ощущал только ее голову на своей груди. Это было величайшее и первобытное счастье, и мне вдруг померещился ночной теплый лес, первые дни мира, рокот создателя, рождающего своим чревом новые популяции и виды. И два представителя нового семейства, спокойно наслаждаются первым в мире ощущением любви.

Она говорила, тихо смеялась, жаловалась, спрашивала, но, не дожидаясь ответа, снова говорила, гнала, наконец-то со спокойной душой гнала прочь боль, отчаянье и обиду на судьбу. А я считал мгновения.

– Почему ты молчишь? – спросила она, придвигаясь ближе к моему лицу. – Хотя, все и так хорошо. Можешь ничего не говорить.

– Я люблю тебя, – сказал я, пальцем приподняв ее подбородок. – Запомни и ты эти слова.

– Я запомню, – она ответила на мой поцелуй.

– Вельвет.

– М?

– Ты хотела бы уйти отсюда?

– Куда? – хмыкнула она. – Мне некуда идти. К тому же мне здесь нравится. Скорее бы настоящая практика как у тебя. Чтобы вот так же, с громкими неожиданностями. А потом вернуться со страшными ранами, и, не обращая на них внимания, мрачно отрапортовать Магутусу… А почему ты спросил?

– Ты действительно хочешь этого? – спросил я глухо.

– Хочу, – она пожала плечами. – А что еще я должна хотеть? Цветущее поместье и веранду с фигурными качелями? Я хочу то, что могу получить. Так это работает.

– А если бы у тебя был выбор…

– Какой?

– Работа похожая, но бескровная…

– Еще чего. Куда интереснее биться с отребьем.

– Вельвет, бывает по-разному. Иногда отребье, это просто непонятые люди, неугодные люди или даже люди оклеветанные …

– На все воля Первого, – сказала она утомленно, и зевнула. – У нас хватит сил взять на себя грех ради благополучия Авторитета.

Лапа Первого, кто из нас должен это говорить? Неужели она?

– Ты говоришь странные вещи, – сказала она озадачено. – Ты словно ведешь меня к чему-то, к какой-то мысли, но я не понимаю тебя. Что-то случилось, Престон? У тебя проблемы? Ты ведь так и не рассказал мне, что там произошло…

И тут я понял, что если не выскажусь, то весь наш разговор будет бесполезен. И начал рассказывать, пытаясь быть предельно ясным и убедительным. Она слушала, не перебивая меня не на секунду. А когда я закончил, долго молчала, стуча пальцами по моему нагруднику. Потом встала и перешла на другую кровать.

– Так ты согласился? – спросила она, глядя на меня с непонятным набором чувств.

– Да, и надеялся…

– Что?

– Что ты пойдешь со мной.

– Что я пойду с тобой?! – прокричала она шепотом, и вскочила. – Да как ты смеешь, предатель, червяк, тряпка, перебежчик, баба?!

– Я же объяснил тебе…

– Что? – она подскочила ко мне и схватила за ворот. – Что ты мне объяснил?! Что у тебя кишка тонка убивать врагов?! Которые помогают перетаскивать бомбы! Ты хоть представляешь, что они могли с ней сделать?! Да тебе плевать, тебе просто хочется чистеньким остаться… Это даже обсуждать противно. Наслушался лепета какой-то лживой поганки, которая шкуру свою спасала. И свою тут же продал. И кому?! Ворам. Ты хоть представляешь что тебя там ждет? Растление, унижение, потеря смысла и веры. А потом, однажды, ты ошибешься, и тебя затравят собаками или бросят в яму. Ты жалок Престон. Ты ничтожен. Я думала, что ты сильнее, а ты действительно просто сливочный папенькин сыночек.

– Вельвет, – неприятно изумился я.

– Заткнись, – она с презрением оттолкнула меня. – Забудь, что я сказала тебе той ночью Престон. И я забуду. Нет, ну какой же ты все-таки гад… Я теперь… Из-за тебя… Ты брал на себя ответственность, Престон. И так подло меня предал. Я не могу в это поверить. Я только сейчас осознала всю глубину твоего предательства и не могу в это поверить… За что, Престон? Или ты считал это просто интрижкой? Но я-то действительно тебя любила. Понимаешь? Когда ты сжигал мосты, ты не заметил, что на одном из них стою я? А, Престон? Что я вложила себя в твои руки, потому что некому больше было довериться, потому что у меня больше никого нет, потому что ты и Гелб – моя семья… И ты просто разжал пальцы. Тебе стало неинтересно. Ты решил уйти к ворью и не напрягать совесть. Ты ведь должен был понимать, что я не соглашусь. Что это вообще нелепо. Несуразно.

– Я…

– Ты предатель Престон, – всхлипнула она. Но не от слез, а от злости. – Чем бы ты себя не оправдывал.

– Я надеялся, что ты меня поймешь. Любовь строится на понимании.

– Любовь также строиться на доверии, – горько добавила она. – Я бы спасла твою душу Престон. Я бы помогла тебе. Но теперь это неважно. Раз ты в первую очередь подумал о побеге, а не обо мне, значит, так тому и быть. Убирайся. Я… Я проклинаю тебя.

Состояние у меня было полубредовое. Я был уничтожен и окончательно дезориентирован. Больше всего на свете мне хотелось доказать, что я делаю это не из-за страха и оказаться в грохочущей лавине сражения. А там драться, резать, рвать, ломать свои и чужие мечи, надрывать глотку в бешеном озверелом кличе. Покалечиться, обезуметь, умереть, лишь бы доказать ей, что я не трус.

– Я все понял, Вельвет, – произнес я негромко. – Ты права. Во всем. Я сейчас уйду. Но перед этим хочу сказать тебе кое-что. Ты можешь не слушать, можешь не верить, но я скажу правду. Я говорю тебе, что тоже любил тебя по-настоящему и по-настоящему хотел вызволить тебя отсюда, искренне полагая, что так будет лучше. Я ошибся.

Нужно было взять себя в руки. Никто меня отсюда не гнал. Вот сейчас я медленно встану. Медленно разденусь. Рассмеюсь. А потом так же медленно объясню ей, что это была… Что? Так никто не шутит.

Я медленно встал. И медленно побрел к окну.

Она сидела, закрыв лицо побелевшими пальцами, и беззвучно подрагивала. У нее на глазах только что мучительно умер Престон Имара от’Крипп. Он вдруг взревел искаженным от боли голосом, выкатил невидящие глаза, и испарился. Больше она никогда его не видела.

Я неверной рукой распахнул окно и выбрался на выступ.

– Не уходи, – это могло быть сказано ее дрожащими губами, и выдумано мной лично. Я не решился обернуться. Вместо этого я шагнул во тьму, расправив парусиновые крылья.

Зловещий черный нетопырь.