Текст книги "Чума вашему дому (СИ)"

Автор книги: Анна Жилло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

17

– Люблю такую погоду, – Люка с наслаждением вдохнула холодный воздух и запрокинула голову к небу. – Это реальный Питер. Чувствуешь себя по-настоящему живой.

От последней фразы мне снова стало неуютно, но я сдержалась и промолчала.

Пиццу мы все-таки заказали. Одну на двоих. Пока ждали, говорили… пожалуй, ни о чем. Об общих знакомых, о Люкиных родителях, о работе. Потом с урчанием проглотили по два куска нежнейшей фунги с рикоттой[1] и чуть притормозили.

– Ну? – забросила я удочку.

– Том, перестань, – Люка вытерла пальцы салфеткой. – Все нормально. А что не очень, то решаемо.

– А если не врать? Я ж с тебя все равно не слезу.

– Представляю, как ты допрашиваешь своих несчастных пациентов. Кого и как трахали. Сколько раз и в какой позе.

– Люка!

Она откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. На виске под волосами мелко пульсировала голубая жилка.

– Я устала, Том. Просто устала.

– Не думаю, что просто, – возразила я. – Что у вас происходит? Тарас психованный, ты на себя не похожа. И не говори, что это не мое дело. Очень даже мое. Вы оба для меня близкие люди и часть моей жизни. Не требую деталей и подробностей. Но хотелось бы представлять процесс и перспективу.

– Прогноз… неблагоприятный.

Я вздрогнула от ее слов, потому что навсегда запомнила, как сказал это когда-то отец – о ней.

– Подожди, ты о чем?

– Тома, еще раз, со здоровьем ничего нового и подозрительного, – Люка отщипнула еще кусочек пиццы, осмотрела придирчиво и отправила в рот. – В моем случае no news is a good news[2].

– Значит, Тарас? Да что стряслось, черт вас подери обоих?!

– Говоришь, хочешь представлять процесс? Так вот, я в процессе принятия решения. Уж ты как никто должна знать, что это такое – тащить чемодан без ручки. Сама мне сказала, что приобрела иммунитет к жалости и чувству долга.

Вообще-то нечто подобное я и подозревала. Только не думала, что все так серьезно. Ну, терки какие-то, может, кризис, у всех бывает. Но процесс принятия решения с неблагоприятным прогнозом? Почувствуй себя ребенком, которому наплевать, хорошо ли маме и папе вместе, главное – чтобы они оставались с ним оба. Я уже лавировала однажды между братом и подругой, но тогда все было совсем не так серьезно. Даже близко ничего общего.

– Тома, я устала везти на горбу слабого мужика.

– Нет, Люк, не думаю, что дело в этом. Ты везла его всегда, с детского сада. И вас обоих это устраивало. Ты ведущая, он ведомый. Должно быть что-то еще.

Она усмехнулась, прижала жилку двумя пальцами, словно считая пульс.

– Ты прям как из гестапо. Ну хорошо. Все действительно просто. Я хочу ребенка, а он нет.

Я растерянно заморгала, поскольку могла предположить что угодно. К примеру, другого мужчину у нее или другую женщину у него. Но уж точно не это.

– Подожди, ты говорила, что вы все давно обсудили и поставили точку.

– Да ничего никуда не поставили, – Люка с досадой поморщилась. – С усыновлением тему закрыли, да. Давно. Он же чужого ребенка категорически не хочет. Мол, он будет не мой, я его полюбить не смогу, и все дела. Хорошо, зашел разговор насчет суррогатной матери. Ну да, донорские яйцеклетки, я вообще не при делах, но все равно ребенок-то его. Но и это нет. Я еще пыталась понять. Типа хочу ребенка только от любимой женщины, или вообще не надо. Тоже позиция, возможно, достойная уважения. Но когда он озвучил настоящую причину…

Люка взяла скомканную салфетку, развернула, разорвала пополам, потом еще раз пополам, пристально глядя на обрывки. Я ждала, не торопила.

– Листали каналы, попали на передачу о суррогатном материнстве. Я спросила в лоб: почему нет. А потому, дорогая Люка, что ты, очень даже возможно, сдохнешь, а я с ребенком останусь, оно мне надо?

– Что?! – я поперхнулась слюной и закашлялась. – Так и сказал?!

– Ну, не дословно, конечно, но суть та. Мол, я бы еще согласился, будь уверен, что ты с ребенком пробудешь как минимум ближайшие двадцать лет. А поскольку гарантии такой никто дать не может, ну его на фиг. Не хочу один тащить.

Я не знала, что и сказать. Кто вообще может дать какие-то гарантии? Любой сегодня жив, а завтра может на цинковом столе радовать патанатома своими красивыми кишками. Стас, сутками лежавший на диване в мировой скорби, показался вдруг милым и приятным. В сравнении, конечно. Но Тарас… такого я от него точно не ожидала. Вот думаешь, что знаешь человека, как облупленного, с мамкиного живота, и вдруг… И правда, что тут скажешь? «Не переживай, все утрясется»? Крайне сомнительно. Это не тот случай, когда идут на компромиссы. Можно только загнать эмоции вглубь, и они будут там потихоньку гнить, отравляя отношения до полной гибели.

Я молча погладила Люку по руке. Иногда это лучше, чем укладывать сочувствие в слова.

– Ничего, Том… Я знаю, что нужно сделать, но это должно дозреть. Как яблоко. Чтобы не осталось никаких сомнений.

– Теперь-то ты меня понимаешь? Насчет Сашки? Я тоже знала, что лучше со всем покончить. Давно знала. Ну, не буду врать, что сразу, сначала-то страсти-мордасти всякие были. А потом… дозревала. Пока не приключился казус белли[3].

– Не хочу никаких казусов, – она покачала головой. – Вот буду твердо знать, что ничего другого уже быть не может, тогда…

И снова нахлынуло детское – ощущение, когда разводились родители. Хотя нет, развелись они через два года, как-то буднично, почти незаметно. Просто оформили ситуацию документально. А вот когда мама внезапно собралась и уехала… Это растерянное, виноватое выражение отца – и чувство, что мир рухнул. И надо как-то собирать его по осколкам, приспосабливаться к новой жизни.

– Тома, – Люка поняла меня без слов. – Не думай, что я вот прямо завтра подам на развод. Такие вещи с кондачка не делают.

– Какой смысл тянуть? Если уже ясно, что дальше ехать некуда, впереди тупик. Вот и вернулись к тому же: привычка, жалость, чувство долга.

– И некоторые другие чувства. Которые перевешивают. Пока еще перевешивают. Сколько перевешивали у тебя? Года два?

Тут сложно было возразить. Я действительно почти два года не могла решиться на развод. Понимала, что перспективы ноль, но… еще любила.

[1] Пицца с грибами и мягким итальянским сыром

[2] No news is a good news (англ.) – «Отсутствие новостей – хорошая новость»

[3] Casus belli (лат.) – термин римского права, повод для объявления войны

18

Флешбэк-5

С того самого момента, как я разогнала мальчишек, приставших к Стасу, он прилип ко мне намертво. «Томкин хвостик» – так звала его наша мама. Учитывая, что ростом он едва доставал мне до подбородка, сравнение было очень метким. Отношение у меня к нему сложилось довольно неопределенное. Не сказала бы, что Стас тогда мне нравился, скорее, это было некое чувство ответственности. В одной книге я читала о диких племенах, у которых спасение чьей-то жизни автоматически накладывало обязательства не на спасенного, а на спасителя. Раз уж ты вмешался в ход событий, будь добр заботиться и дальше. Это потом уже я привыкла к Стасу, и казалось, что мы дружили всегда.

Тарас к нему относился с некоторой долей ревности, поскольку привык быть центром мироздания. Мы с Люкой командовали им как хотели, но он все равно считал себя важной персоной. Как петух в курятнике. А тут вдруг конкурент. Люка отреагировала на нового члена компании вообще без эмоций. Только однажды сказала мне, что он «умереть какой скучный».

На самом деле это было не так. Стас просто привык молчать, и разговорить его стоило большого труда. И времени понадобилось немало. Лишь через пару месяцев мы узнали, что он живет с бабушкой. «Мама умерла, – сказал Стас, не вдаваясь в детали. – У папы другая семья». Мы уже заканчивали школу, когда его бабушка выдала их мне – те самые подробности.

Нина Золотова, мать Стаса, была подающей надежды эстрадной певицей, выиграла несколько конкурсов, регулярно мелькала на телевидении. Говорили, что ее ждет блестящее будущее. Но она вдруг пропала. Вышла замуж за партработника городского масштаба, который после свадьбы запретил ей петь: нечего попой крутить, сиди дома. Родив Стаса, Нина начала пить, потом в ход пошли наркотики, и однажды она вышла в окно с седьмого этажа. По официальной версии, случайно. Отец Стаса через полгода женился снова, сын в новую семью не вписался и был отправлен на постоянное место жительства к бывшей теще. После развала страны отец, как и многие другие партийцы, подался в бизнес, но прогорел, чудом остался жив и перебивался случайными заработками. Стас с бабушкой помощи от него не ждали, жили скромно, на ее зарплату учительницы музыки и доход от частных уроков.

Да, это выяснилось потом, а тогда, в первом классе, главным в моем отношении к нему стали сочувствие и жалость. Не то чтоб «я его за муки полюбила»[1], но это был такой фундамент для будущих отношений. Не самый лучший. Впрочем, и это я поняла лишь много лет спустя.

Когда меня раздражал Тарас, я делала скидку на то, что он младше. Да, всего на полчаса, но все равно воспринимала его как малыша. Может, потому, что он тоже с пеленок усвоил эту модель: Тома старшая, а я маленький. Когда бесил Стас, а это случалось нередко, напоминала себе: он вырос без родителей. Любопытно, что Люке я никаких поблажек не делала. Если мы ссорились, то всерьез. Потому что всегда оставались на равных.

Стас был тайно влюблен в меня. Я знала, но делала вид, что не догадываюсь. Поскольку никаких ответных чувств не испытывала. Мне нравились мальчишки постарше, года на два-три, даже не подозревавшие о моем существовании. Все изменилось в десятом классе. Мы с Тарасом ездили на лето к матери, а когда вернулись, оказалось, что «шибздик», «малек», который большинству девчонок «дышал в пуп», вдруг вымахал, раздался в плечах и стал очень даже интересным. Огненно-рыжий, голубоглазый, с застенчивой мягкой улыбкой, он производил впечатление чего-то ясного, светлого. «Солнышко ты наше», – звала его Люкина бабушка.

Я вдруг поймала себя на том, что на уроках посматриваю в сторону Стаса и мечтательно зависаю. А если он ловил мой взгляд, смущенно отворачивалась. Становилось не по себе. Как будто вот-вот должны вызвать к доске, а я ничего не знаю.

Так продолжалось почти до Нового года. Перелом случился после репетиции праздничного концерта. Нас с Тарасом традиционно ставили ведущими, у нас это неплохо получалось. Стас играл в школьном ансамбле на клавишах и пел.

Абсолютный слух и способности достались ему от матери и бабушки. Музыкалку закончил на отлично, но поступать в училище не захотел. Классике предпочитал рэп и рассчитывал двигаться в этом направлении. Мне такая музыка не нравилась, но я стоически терпела, не желая его обижать.

После репетиции все разбрелись, Тарас ушел с мальчишками, а я в раздевалке вдруг вспомнила, что забыла свой листки с текстом. Вернулась и услышала, как играет Стас. Не на синтезаторе, а на самом обычном пианино, притаившемся в уголке сцены. Это была импровизация: знакомые мелодии сплетались, перетекали одна в другую, дополнялись чем-то своим, так красиво, что по спине побежали мурашки и защипало в носу. Свет в зрительном зале был потушен, я тихонько села с краешку и слушала, затаив дыхание.

Видимо, Стас почувствовал мое присутствие – остановился, посмотрел в зал. Как будто вселенная замерла на мгновение. Иногда в несколько секунд может вместиться столько всего, что в обычном состоянии и года не хватит. Тогда все и произошло. Я поняла, что влюбилась. И все мои прежние страдашки по старшеклассникам показались такими смешными и нелепыми.

Он закрыл крышку, спустился в зал, сел рядом со мной. Нашел мою руку, осторожно сжал пальцы. Мы ни о чем не говорили, но хотелось сидеть вот так, молча, долго-долго. Мы и сидели. Пока не пришла уборщица и не выгнала нас – со злобным бурчанием о бесстыжих малолетках.

На улице уже стемнело, зажглись фонари. Крупные пушистые хлопья падали медленно, мягко ложились на землю. То волшебство зимнего вечера, которое бывает только перед самым Новым годом, когда все замирает в ожидании чуда. И оно действительно пришло ко мне – чудо первой любви.

[1] Измененная цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Отелло» («Она меня за муки полюбила, а я её – за состраданье к ним»)

19

Флешбэк-6

Впрочем, одобрения этих отношений, которые мы со Стасом и не думали скрывать, я не дождалась ни от кого. Даже Люкина бабушка, очень его любившая, сказала осторожно:

– Чумочка, Стасик, конечно, хороший мальчик, но… уж больно вы с ним разные.

– А разве противоположности не притягиваются? – упрямо нахмурилась я.

– Притягиваются, да. Но вот остаются ли вместе надолго?

Разумеется, меня не интересовало ничье мнение. Я сама знала, чего хочу и что мне нужно. В юности всегда все знаешь. Другие? Они же другие, они не я. Поэтому у меня – по определению! – не могло быть так, как у других.

Ни одна из моих влюбленностей не дала мне потом столько счастья и столько сил, сколько та, первая. Я была как фонтан искрящейся и пузырящейся разноцветной газировки. И, как ни странно, не витала где-то в облаках, презирая повседневную рутину. Наоборот – энергии хватало на все. И все получалось!

Папа, узнавший новость от Тараса, сдержанно попросил меня «быть повнимательнее». Сообразив, о чем он, я вспыхнула и не ответила. На самом деле ничего требующего «внимательности» между нами не происходило. Мы даже поцеловались впервые только через полгода. Тогда мне нравилось, что Стас не торопится и не торопит меня. Что он такой застенчивый, мягкий, может, даже немного робкий. Да, я знала, что рано или поздно мы займемся любовью. Но… мне было страшно. Чрезмерная теоретическая подкованность в вопросе сыграла со мной злую шутку: практика пугала. Разумеется, мысли об этом приходили часто, однако я старательно отталкивала их. Не сейчас, позже…

Как-то в середине июня мы собрались всей компанией в Комарово, на залив. Через два дня нам с Тарасом предстояло ехать к матери, и это была едва ли не последняя возможность провести время вместе. Но Тарас умудрился чем-то отравиться и безвылазно сидел в туалете, а Люка отказалась: день обещали жаркий и влажный, она плохо переносила такую погоду.

В итоге мы со Стасом поехали вдвоем. Нашли не слишком удобное, но безлюдное место, искупались и устроились рядышком на большом покрывале. Загорали, лениво перебрасываясь редкими фразами, пока ладонь Стаса не легла мне на спину.

Только что я изнывала от жары, мечтала о мороженом и думала, не окунуться ли снова, и вдруг вдоль позвоночника побежали ледяные мурашки. И тут же бросило в еще больший жар. Я повернулась к нему…

Для нас обоих это был первый поцелуй. Неуклюжий, неловкий. Стыдно сказать, я тренировалась на яблоке, но с таким же успехом могла целовать свое отражение в зеркале. Впрочем, учились мы быстро. Даже молниеносно. Не отрываясь – в самом буквальном смысле. Объятия становились все крепче, я чувствовала, насколько сильно он хочет меня, и это было как американские горки, когда едешь вниз, и все внутри обрывается от ужаса и восторга. Но как только его рука осторожно скользнула под резинку моих трусов, я вздрогнула и вывернулась.

– Пожалуйста, не сейчас…

Он оторвался от моих губ и посмотрел вопросительно, с недоумением.

– Я… еще не готова.

Вздохнув тяжело, Стас кивнул и отодвинулся. Я встала и пошла в воду. Он, чуть помедлив, за мной. И я старалась смотреть куда угодно, но только не в его сторону. Чтобы не зацепить взглядом область ниже пояса. Честно старалась. Но получалось плохо.

Следующий час был пыткой. Думаю, для обоих. Мы оба лежали на животе, отодвинувшись друг от друга подальше и уткнувшись носом в покрывало. Мысли метались птицами, напуганными ружейным залпом. Сердце заполошно колотилось.

Вагон электрички оказался полупустым. Стас взял меня за руку и сказал тихо:

– Тома, я буду ждать… сколько надо. Я тебя люблю.

– Спасибо, – я поцеловала его, едва коснувшись губами. – Я тоже тебя люблю.

Ждать Стасу пришлось больше года. Меня клинило от страха, совершенно ничем не обоснованного. Думая о нем, я умудрялась раскочегариться так, что хоть беги и тащи его в какой-нибудь темный уголок. Представляла такое… Ничего себе скромная девственница! Однако стоило нам остаться наедине… Целовались до одури и позволяли себе ну очень взрослые ласки. Будь Стас чуть понастойчивее, все давно бы произошло, но он честно ждал моей отмашки «можно». А я, стоило дойти до главного, впадала в железобетонный ступор.

Стас не упрекал, ни о чем не спрашивал – просто стоически терпел. Ждал. А меня эта ситуация здорово напрягала. Я считала себя какой-то ненормальной, неправильной. И поговорить об этом было не с кем. Даже Люке стеснялась признаться. Ведь все думали, что мы со Стасом давно уже перешли сакральную черту. А учитывая то, что произошло у нее с Тарасом, я и вовсе не хотела упоминать о сексе, чтобы не наступать на больную мозоль.

Если не считать этой острой темы, все остальное у нас было идеально. Мы проводили вместе все свободное время, гуляли, разговаривали, делали уроки. А еще я ходила со Стасом в клубы. В школьной группе он уже не играл: пригласили в активно выступающую «взрослую». И даже несколько раз ездил с ней в другие города, пропуская занятия в школе. А еще понемножку диджеил. Не в том смысле, что ставил на дискотеках музыку, разбавляя ее шутками-прибаутками, а, по его выражению, «гонял пласты». Накладывал на записанные композиции визг и скрежет виниловых пластинок, которые руками крутил туда-сюда на вертушке. На мой взгляд, это звучало на редкость противно, но ценители жанра были в восторге.

Учебу Стас вполне предсказуемо запустил. Бабушка на этот счет сильно переживала, а я как могла пыталась его вытянуть. Нам повезло окончить школу за два года до введения в Питере ЕГЭ, и мне пришлось впахивать за троих: писать билеты и шпоры, заставлять Стаса и Тараса зубрить. Люке моя помощь не требовалась, она и сама хорошо училась, но готовились мы к экзаменам все вместе. Мне в итоге это пошло на пользу. Отличницей я не была, но и выпускные, и вступительные сдала без труда. Люка тоже, а вот Тарас в мед поступил только благодаря связям отца. Стаса непонятно зачем понесло на какую-то мутную инженерную специальность в Политех, где он с треском завалил математику.

20

Флешбэк-7

– Ну что, дети, вечером отметим? – отец обнял нас за плечи. – В ресторан? Предлагаю «Борсалино» в «Англетере». Не каждый день вы становитесь студентами.

Мы стояли перед списками зачисленных на лечебный факультет. Одна моя половина бурно радовалась, другая грустила, потому что я уже знала: Стас не поступил. Вины никакой за собой не чувствовала. Надо было заниматься, а не пластинки мучить. Неловкости из-за того, что поступила, а он нет, тоже. И все же мою радость это обстоятельство омрачало.

Тарас умчался по своим делам, отец поехал в клинику, которую готовил к открытию. А я – к Стасу. Бабушка уехала на дачу, он сидел один – мрачный, растрепанный, в мятой футболке и трениках. Я даже сказать ничего не успела – понял по моему лицу, едва открыв дверь. Обнял, прижал к себе, сказал на ухо, касаясь мочки губами:

– Поздравляю, Тома. Правда, очень рад за тебя. Ты это заслужила.

Мы стояли в прихожей и целовались. И прямо там куда-то улетела моя блузка, за ней отправился лифчик. А затем из действительности, видимо, выпал кусок, потому что я вдруг обнаружила себя в комнате Стаса. На кровати, в одних трусах. И его рядом – в таком же виде. Впрочем, до этой стадии мы уже несколько раз доходили. Одеваться потом было не слишком приятно.

Странное дело, в тот день я вдруг почувствовала себя взрослой. Не девочкой-школьницей, а студенткой. Будущим врачом. И страх показался неуместным. Ну правда же, все взрослые делают это. Тем более, я буду изучать человеческое тело. И лечить его. Мало того, специальность моя напрямую будет связана с сексом, теснее не придумаешь. Женские болезни, беременности, роды…

Стас посмотрел на меня вопросительно, и я прикрыла глаза – в знак согласия. Задыхаясь от волнения, пытаясь проглотить тугой комок сердца, колотившегося где-то в горле.

– Томка… – словно не веря, прошептал он. – Милая…

Когда мы избавились от последних деталей одежды и сплелись руками и ногами в какой-то сложный морской узел, я вдруг спохватилась.

– Стас… а как насчет?.. Ну, насчет этого?..

Он понял, выпутался и дотянулся до тумбочки. И подколол меня, вытащив из ящика разноцветную коробочку:

– Боялся, что срок годности кончится.

Я не удержалась от ответной шпильки:

– А ты хоть знаешь, что с этим надо делать?

Как и все рыжие, Стас легко краснел, но тут превзошел сам себя. У него даже задница стала свекольной.

– Я тренировался, – буркнул он, разрывая фольгу.

– На банане? Или на огурце? – я расхохоталась, вспомнив свои поцелуи с яблоком.

– На себе.

Промелькнуло легкое-ревнивое: а дальше что? Снимал? Или… использовал по назначению… с кем-то? Я и раньше не раз думала об этом. Столько времени мариновать парня, а он ездит с группой на концерты в другие города, наверняка там симпатичные поклонницы… Что, если для него чувства и секс по разным квартирам? Мухи отдельно, котлеты отдельно. Может, поэтому и ждал так терпеливо, когда созрею?

Но как только он вошел, неловко и не сразу, все сомнения мгновенно отпали.

Для него это был такой же Великий и Ужасный Первый Раз, как и для меня.

Мы оба оказались одинаково неуклюжими, скованными, как деревяшки, и страшно стеснялись своей неопытности. Все теоретические познания мгновенно улетучились, приходилось опираться исключительно на инстинкты и всемогущий метод ненаучного тыка. Да и какие там познания! Медицинские книжки? Или видеокассеты с порнушкой, которые мы с Люкой, дождавшись, когда взрослые уйдут из дома, смотрели вдвоем, а потом отдавали Тарасу и Стасу?

А уж больно-то как было! Я искусала все губы, сдерживая стоны, – и вовсе не от удовольствия.

Все будет, Тамара, убеждала я себя, когда потом мы лежали рядом, пытаясь отдышаться. Чуть позже, но обязательно будет. Это же первый раз, для обоих. Главное, что мы вместе и любим друг друга. И наконец-то сделали это. Научимся, привыкнем, подстроимся, и все будет прекрасно. Целоваться вон тоже не умели – а оказалось, что ничего сложного.

– Том… – Стас страдальчески сдвинул брови. – Извини, если что-то получилось не так… как надо. Я… не знаю. Все-таки первый раз…

– В первый класс. Мне тоже не с чем сравнивать, – хотела пошутить, а получилось не очень. – Слушай, простыню бы застирать. А то потом Вера Ивановна увидит, неловко будет. Ты же не девушка все-таки.

– Да, пожалуй, – согласился он и встал, чтобы пойти в ванную.

– Холодной водой! – крикнула я вслед, пытаясь разыскать трусы в складках скомканного одеяла.

На самом-то деле меня не слишком беспокоило, что подумает бабушка Стаса, увидев столь явные улики. Просто не хотела слушать эти его извинения, оправдания. Несмотря ни на что, я была счастлива, а это вносило ноту диссонанса. Хотелось хоть несколько минут побыть наедине с этим своим счастьем, и чтобы ничто не мешало. И никто.

Вечером мы с отцом и Тарасом сидели в роскошном итальянском ресторане, ели салтимбокку по-римски[1], пили тосканское вино, говорили о нашем блестящем – а как же иначе? – будущем. Оно виделось именно таким. Отец через месяц открывал свою многопрофильную клинику, и мы точно знали, где будем работать после окончания института. Правда, я изначально рассчитывала на роддом, но что помешало бы совмещать?

Выпив чуть больше обычного, отец ударился в воспоминания о своих студенческих годах, о всяких забавных случаях. Как и многие другие люди в возрасте, он часто повторял одни и те же истории, забывая, что рассказывал их уже не раз. Я слушала вполуха и глупо улыбалась, вспоминая о том, что произошло днем. А еще старалась не делать резких движений, на которые подвал каждый раз отзывался ноющей болью.

[1] Телятина, запеченная с пармской ветчиной