Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

А я стояла чуть позади, в полутени, где свет софитов уже не доставал, и держала свои цветы.

Мама ни разу не глянула в мою сторону. Ни «и ты тоже молодец», ни «вы обе были прекрасны», ни даже короткого формального кивка. Для неё в этот миг существовала только Марина, её главная надежда, гордость и будущее. А я… я была просто декорацией, которая помогла сделать этот вечер особенным, но сама по себе не заслуживала чести быть признанной.

Я смотрела, как она обнимает Марину и ставила точку на попытках получить ее признание. Даже если весь мир будет петь мои песни, мне не достанется и доли то, что она отдает сестре. Не это должно стать моей целью. Моя цель – уберечь тех, кого я люблю.

Царапнула шею опустившаяся гильотина знания, что «Курск» недосягаем, как бы я ни билась, я уперлась в нее и подняла. Не сейчас.

После такого прекрасного выступления надо пережить фуршет. Идти туда безумно не хотелось. Кто-то будто тянул за руку, пытался уберечь от большой беды. Прислушиваюсь к себе – и сердце частит. Но почему? Откуда это чувство опасности? Безобиднейшее мероприятие, больше напоминающее фарс, когда Маринин вечер с появлением шампанского превратится в ярмарку тщеславия, и каждая дама попытается козырнуть новым костюмом, платьем или золотым колечком

Глава 12
Вечеринка у Децла дома

Как в рекламе, гости стекались в хоровой класс на запах кофе. Не нарядные даже – расфуфыренные. Прошлой мне все здесь казалось нарядным и праздничным, а значит, волшебным, нынешняя я видела все как есть: блеск и нищету провинциальной богемы.

Это в крупных городах – полные залы, гастроли, признание, а здесь такие мероприятия, как устроенный матерью концерт – СОБЫТИЕ, возможность покрасоваться и порисоваться. И они шли. Женщины – одни не просто нарядные, а расфуфыренные, в большинстве своем безвкусно накрашенные, нацепившие все свое золото, как продавщицы; другие – небрежно одетые, серые, с потухшими взглядами. Мужчины – уставшие, красноносые, согнутые безденежьем и бытовыми заботами, отвергаемыми творческой душой, которая жаждет полета, а получает стакан горькой. Мой папа на их фоне смотрелся красавчиком бодрым и свежим.

Надо отдать должное матери, она смотрелась, как гладиолус в цветущем разнотравье: элегантная, немного высокомерная. Выделялась и ее подруга-ректор, Надежда Иосифовна: высокая, тонкая, подтянутая, с чуть крупноватым носом и газельими глазами. На ней экстравагантный и слегка инопланетянский серебристый костюм-двойка, тонкая цепочка с кулоном и единственное кольцо, надо полагать, с изумрудом. Она очень следит за собой, но выдает морщинистая шея, ей около пятидесяти, а может, и больше, она старше матери.

Муж у ректора тоже выдающийся, я только сейчас это оценила, мне-прошлой он казался стариком. Под два метра ростом, косая сажень в плечах, подтянутый, холеный, каштановые волосы волной, волевой подбородок и превосходство в каждом жесте. Три аристократа на Плющихе.

А нет, есть еще пара-тройка изысканных гостей, из которых я знала только пожилую вокалистку.

В хоровом классе все изначально было праздничным: высокие потолки с лепниной, ряды стульев, расположенные амфитеатром. В углу притихли пюпитры, словно они тоже отдыхали после концерта. На сдвинутых столах, накрытых одинаковыми белыми скатертями, стояли тарелки с ветчиной и сыром, корзинки с хрустящими булочками, блестящие блюда с пирожными и фруктами. В воздухе пахло пудрой, духами и, куда же без него, шампанским.

Марина блистала, раздавала улыбки направо и налево. Преподаватели пророчили ей великое будущее. Музыканты из оркестра скромно поздравляли и растворялись в толпе. Даже два одногруппника затесались, вручили по гвоздике, но их попытку стащить бутерброды пресек Константин Леонидович. Моя сестра тайком набрала бутеров и вынесла им.

Звездой номер два была мама. Коллеги изливали на нее свой восторг визгливыми от алкоголя голосами. Хвалили Марину и материн талант педагога.

А я держалась чуть в стороне – не хотелось мешать Марине и тянуть одеяло на себя, это ее звездный вечер.

Взяв чашечку кофе, я вдохнула горьковатый аромат и подошла к окну. Отсюда город казался не суетливым, а торжественным, ярким в свете заходящего солнца.

– Ты стоишь тут, будто прячешься, – услышала я голос папы и обернулась.

Он подошёл незаметно, принес тарелку с двумя пирожными.

– Я не прячусь, еще чего. – улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Просто хочу немножко тишины. После сцены тишина кажется самым вкусным блюдом на свете.

Папа протянул мне тарелку:

– Тогда пусть эта тишина будет с ванилью.

Я взяла пирожное, откусила кусочек. И правда, сладость сняла оставшееся напряжение.

– Ты сегодня была настоящей артисткой, – сказал папа, взглянув мне в глаза – Я сидел в зале и думал: вот она, моя девочка! Играет так, что у меня сердце замирает. Не потому, что ты моя дочь, а потому, что ты правда смогла коснуться души.

Опустив глаза, я прошептала:

– Спасибо. Раньше меня вообще никто не слышал, кроме тебя, а теперь вон! – Я кивнула на свои цветы.

Мы стояли у окна, пили кофе, ели пирожные и смотрели, как город зажигает огни. В зале хлопали бутылки шампанского, звенели бокалы, смех и голоса становились все громче. Донесся надтреснутый голос с просьбой нормально налить.

В центре класса я заметила ректора института. Что их связывает с матерью? Выдержанная, спокойная Надежда и яркая, броская мама. Рядом суетился ее супруг, бросал восторженные взгляды то на Марину, то на маму. Вот кобель! Как на сестру заглядывается! Будто ощутив мое внимание, он перевел оценивающий взгляд на меня и сразу же его отвел. Фу, наверное, он всех симпатичных студенток перетоптал.

Ничего, не испортишь ты мне аппетит, старый ловелас! Я потянулась за следующим. Уже третьим пирожным. Хорошо, когда весишь пятьдесят килограммов, и обмен веществ бешеный!

– Минуточку внимания! – призвал к тишине директор филармонии, постучал ложкой по бокалу, и разговоры постепенно стихли.

– Друзья, коллеги, дорогие гости, – начал он, и его низкий, богатый обертонами голос быстро завоевал внимание собравшихся. – Сегодняшний концерт был не просто отчётным выступлением, он открыл нам новые имена! И я хочу сказать несколько слов не только о Марине, чьё будущее на сцене уже определено, но и о её сестре.

Я вздрогнула и чуть не выронила чашку. Все гости повернулись ко мне: кто резко, кто украдкой, кто, просто скосив глаза.

– Её дуэт с сестрой был тем самым редким случаем, когда техника и чувство сливаются воедино. Она не пыталась переиграть. Но ее голос в музыкальном диалоге был ярким. На мой взгляд, в этом и есть настоящее искусство: не перекричать, а дополнить другого, не изменяя себе. А ведь она совсем юная! Я восхищен!

Кто-то тихо захлопал, и робкие аплодисменты подхватили, через мгновение весь хоровой класс гремел овациями. Я не верила своим ушам, глазам, и вообще…

Директор улыбнулся:

– Пусть сегодняшний вечер станет первой ступенькой на пути к большой сцене!

И поднял бокал. Зазвенело стекло, гости снова разгуделись, они обсуждали не нас с Мариной, не белую мышь в актовом рале, а щедро делились сплетнями, перемывали косточки общим знакомым и хвастались.

Мать принимала поздравления и самодовольно улыбалась.

Отца утащила незнакомая седовласая бабуля, и ко мне подошла пожилая преподавательница по вокалу, Екатерина Владимировна. Безумно красивая женщина, с темными слегка вьющимися волосами и яркими выразительными глазами цвета неба.

– У тебя сегодня был тот самый случай, – сказала она тихо, наклонившись ко мне так, что я почувствовала запах её духов. – Ты перестала бояться. А когда музыкант перестаёт бояться, он начинает звучать по-настоящему. Запомни это состояние и возвращайся к нему каждый раз, когда пальцы снова начнут дрожать.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тихая радость. Мечты имеют свойство сбываться! Пользуясь случаем, я спросила:

– Екатерина Владимировна, мне нравится петь, не могли бы вы меня прослушать? Как профессионал своего дела и великолепная исполнительница, вдруг вы заметите во мне талант?

Она улыбнулась и погладила меня по спине, бросая взгляд на маму. Я знала, что они друг друга недолюбливают.

– Конечно, Алена. С радостью. Я сейчас ухожу в отпуск, как вернусь, заходи в любое время. Где мой кабинет, спроси у Марины.

Она ласково сжала мою руку, попрощалась со всеми и вышла.

Сквозь высокие окна хорового класса лился густой вечерний свет, заполняя помещение золотисто-медовыми тонами. День долго не хотел сдавать свои права, и даже когда солнце опустилось за горы, небо всё ещё горело розовато-золотым. Я смотрела на папу, сравнивала его с другими мужчинами на фуршете. Он видный, умеет держаться, может поддержать беседу и блеснуть интеллектом. Чем он заслужил такое отношение?

Следом пришла мысль, обидно ли Марине, что он больше любит меня? Или она понимает, что он пытается дать мне больше тепла только потому, что мне его недостает, а у Марины с избытком?

Папа снова подошёл ко мне и протянул стакан сока:

– Ну что, готова к следующему раунду? Или ещё пять минут покоя у окна?

Я улыбнулась:

– Ещё пять минут. А потом… потом я пойду и скажу Марине, что горжусь ею.

Он кивнул, будто и не сомневался в этом ни на секунду:

– Вот и правильно. Семья – это когда победы не делят, а умножают. Ты молодец, что это понимаешь. Я пойду собираться потихоньку и машину подгоню.

Надежда Иосифовна взяла слово. Сказала, что было все замечательно, но пора и честь знать, и все начали расходиться. Папа поспешил к выходу первым. Народ завозмущался, но спорить с ректором никто не стал, однако и расходиться никто не спешил.

Я увидела в окно, как папа вышел на темнеющую улицу, и его фигура на мгновение застыла в свете недавно загоревшегося фонаря, а потом растворилась в полумраке двора.

Постепенно тарелки опустели, шампанское закончилось, разговоры становились тише. Гости расходились, прощаясь с мамой и Мариной. Я не хотела покидать пригретое место с красивым видом и прощалась со всеми кивком. Сложно было не заметить, что сестра постоянно поглядывала то на дверь, то на часы, висящие на стене.

– Ну что, домой? – спросила Марина, сбежавшая от гостей.

– Да. Хочется тишины. И спать, – согласилась я.

– Уф, утомительно, как на свадьбе.

Мне вспомнилась песенка, которая звучала в это время из каждого утюга, и я решила ее перепеть:

– Знаешь, что мне это напоминает? – Я пропела, переделав известную песню Децла: – Вечеринка у Аллочки дома, гуляет универ, гуляют музыканты.

– Что это за бред? – скривилась Марина.

– Ну, «Вечеринка, у Децла дома»… – Видя непонимание сестры, которое росло с каждым моим словом, я объяснила: – Ну, песня Децла, она везде играет.

– Не зна-аю. А что за направление?

– Вроде рэп.

– Рэп – это кал, – припечатала Марина. – Я такое говно не слушаю и тебе не советую.

– И то правда, – согласилась я, слегка приобняв сестру.

Неужели Марина настолько оторвана от музыкальной реальности? Как можно не знать Децла, когда хочешь ты или нет, тебя заставят его услышать. Выяснять это я не стала. Может, Децла еще не раскрутили, чертова память! Похоже, я опять опередила время. Да нет же! Отчетливо помню, что кукушкин собрал гопоту и пел, было это в июне.

Мы с Мариной направились к выходу.

Мама осталась. Она стояла у стола, помогая собирать оставшиеся бокалы, и даже это она делала с той же безупречностью, с какой вела занятия. Ровно, точно, ни одного лишнего движения. Иногда она поднимала глаза, бросая взгляды на уходящих гостей, иногда слишком приторно улыбалась и кивала на прощание. Женщина-робот. Машина для искусства.

Надежда Иосифовна подошла к ней, что-то шепнула на ухо, приобняла и удалилась за нами следом. Константин Леонидович остался помогать расставлять стулья, как и красноносый мужик, не знаю, кто это.

У входа в институт уже ждал Дэн. Он стоял, слегка опираясь на мотоцикл, и в свете уличного фонаря казался частью какой-то другой свободной ночной жизни, пахнущей ветром и дорогой. Увидев свою звезду, он широко улыбнулся и раскинул руки для объятий, куда радостно устремилась Марина.

– А ю рэди? – спросил он, протягивая ей шлем.

Марина кивнула, надела его, поправила локон, выбившийся из-под ремешка, обернулась. О чем она попросит, было яснее ясного.

– Лёсь, слушай…

– Давай, езжай, матери ничего не скажу!

– Но она же спросит. Пусть думает, что я с вами. Нет, я приеду позже. Я свалила к Юльке, во! Она же Дэна на дух не переносит.

– Нэ для мэнэ квитоньку растили, – с жутким акцентом процитировал он украинский анекдот

– Спасибо, – прошептала она мне на ухо. – Ты лучшая. И… знаешь, без тебя сегодняшний вечер не был бы таким ярким… Спасибо!

– Без тебя он бы вообще не получился, – ответила я, улыбнувшись.

Дэн помог ей сесть, завёл мотор, и за несколько секунд они скрылись за поворотом.

Петляя между вальяжными отдыхающими, я побежала к гостиничной стоянке, обычно папа останавливался там. Да, он действительно был ждал, перекрыв выезд трем таксистам, играющим в козла на капоте «Волги».

– Готова? – спросил папа, открывая мне дверцу. – Марина с Дэном укатила?

Я кивнула и села на переднее сиденье:

– Мы ничего не знаем, Марину не видели. Ее съели волки, а потом растерзали поклонники.

Папа улыбнулся, и на щеках прорезалась сеточка морщин.

– Ну что, звезда, какой дорогой поедем? По длинной, чтобы полюбоваться ночным городом, или по короткой, чтобы скорее попасть домой?

Я улыбнулась:

– Давай по длинной. С тобой – хоть на край света.

Папа уже собрался повернуть ключи зажигания, как я вспомнила:

– Цветы! Пап, я букеты забыла. Жарко, завянут ведь. Я сбегаю, заберу?

Папа закатил глаза и выдохнул:

– Ну, Маша-растеряша. Беги конечно. Только мигом. Здесь стоять нельзя, меня таксисты побьют, я им мешаю.

Я рванула в институтский двор, потянула на себя тяжелую деревянную дверь, которая помнила если не царя, то немцев – точно, вспорхнула по лестнице на второй этаж. Как же здорово быть молодой!

Здесь коридор освещался хуже, чем на первом этаже. Лампы горели через одну, и свет падал на пол жёлтыми пятнами, разделенными тенями. Я остановилась перед приоткрытой дверью хорового класса, собралась войти, но меня остановила возня в зале.

За дверью молчали, лишь изредка поскрипывали стулья, звенела ложка в чашке, доносились легкие шаги. А потом тихонько, как заговорщики, заговорили мужчина и женщина. Я узнала мамин голос и замерла, как партизан в засаде. Мама будто нарочно искажала голос, делала его низким. Кто с ней говорил, я не могла понять, одно ясно: где-то я точно слышала этого человека раньше.

Я прилипла к стене у двери. Ждать. Не входить, хоть и распирает любопытство

Глава 13
Песни нелюбимых

За приоткрытой дверью горела единственная желтая лампа, ее света не хватало на огромный зал, но было достаточно, чтобы разглядеть два тени на полу. Когда я немного сдвинулась в тень между освещенными участками коридора, мне открылась часть зала, где разворачивалось действие. Не знаю, зачем я затаилась и подглядывала – люди просто убирали зал, что такого? Что я собралась увидеть?

Мама стояла у рояля, чуть ссутулившись и наклонив голову, она смотрела на сидящего напротив собеседника так, как никогда не смотрела на отца. А он… это был Константин Леонидович. Муж ректора нашего института, Надежды Иосифовны, лучшей маминой подруги.

Он встал, возвысившись на целую голову, подошел к ней вплотную и коснулся губами ее макушки. Меня передернуло. Этот жест не случаен, он привычен матери!

Ох ничего себе девки пляшут, у мамы любовник! Почему-то в детстве казалась недопустимой мысль, что родители занимаются таким непотребством.

– Ты уверена, что никто не догадывается? – вкрадчиво прошептал он. – Это пахнет большими неприятностями. Надька… не столько Надька, сколько ее старик нас по стенке размажет!

Кровь запульсировала в висках, заглушая их шепот, казалось, уши повернулись к источнику звука, как локаторы.

Мама чуть усмехнулась:

– Догадываться – не значит знать, а знать некому. Надюша слишком занята институтом, чтобы замечать что-то ещё. Да и зачем ей? У неё всё под контролем и все схвачено. Любимый муж, дом, дети.

Он провёл рукой по волосам, сбрасывая с себя невидимую тяжесть.

– Если все вскроется… Ты понимаешь, что это будет конец? Для тебя. Для меня. Для всех наших планов.

Мама выпрямилась, как боец, готовый принять удар:

– Ничего не вскроется. Я умею держать лицо, ты же знаешь.

Он посмотрел на неё долго, пристально словно вчитываясь в незнакомый текст:

– А Марина… – он запнулся, с трудом проговорив имя. – Ты уверена, что она… ты ж сказала, что… что сходила в больницу?

Мама не отвела взгляда.

– Уверена. А ты посчитай дни от зачатия до… и поймешь, что твоя. Ты видел её глаза, стать, руки, волосы? Это твоя кровь. От Севы не могла родится такая девушка. От осинки не родятся апельсинки.

У меня внутри всё оборвалось. Я вцепилась в дверной косяк, чувствуя, как дерево врезается в кожу, как холод ползёт от кончиков пальцев вверх, к горлу, сжимает его, не давая дышать. Боже мой! Правда накрыла меня и размазала по реальности тонким слоем.

Мерзость! Всю жизнь жить во лжи! А папа? Он же и правда ни о чем не догадывался! Все мгновенно встало на свои места. Теперь понятно, отчего такое разделение. Все мамины взгляды, все эти «ты должна быть лучше», бесконечные репетиции, где Марина всегда была в центре, а я… я была просто фоном. Нелюбимой.

Ненужной.

Чужой.

Потому что я – дочь постылого мужа. Как я старалась завоевать мамино признание, так папа – ее любовь, не понимая, что это невозможно.

Марина… Марина была дочерью великолепного Константина Леонидовича. И именно поэтому мама вкладывала в неё силы, время, амбиции. Она – плод ее любви. А я – подачка отцу за то, что терпел ложь. Стало невероятно обидно не за себя, а за отца. Все-таки при рождении ребенка нужно делать тест ДНК сразу в роддоме. Мужчины имеют право знать, чьих детей воспитывают.

Константин Леонидович медленно опустился на край банкетки, будто ноги перестали его держать:

– Я столько лет смотрел на неё и не позволял себе думать об этом. А теперь… теперь это звучит как приговор.

Не позволял он себе думать, ага. Невыгодно было представлять! Раз заговорили про больницу, он в курсе, что была беременность, но от предполагаемой даты зачатия отсчитать время до рождения ребенка – это ж кошмар как сложно! Просто невозможно!

Козел. Падаль! Судя по всему, Надежда Иосифовна взяла молодого мужа-красавца в семью, а семья у нее авторитетная и состоятельная. Отсюда и должность, и бриллианты, и ездят они на «Сабурбане». А молодой красавец осеменяет все, до чего дотягивается. Бедная тетка. Бедный папа!

– Это не приговор, – припечатала мама. – Марина – наш шанс. Её талант, её имя помогут мне занять место декана. И Марина будет тем самым аргументом, который никто не сможет оспорить: лучшая ученица, лучшая школа. А кто преподаватель? Правильно! Надя поддержит мою кандидатуру, ты ж знаешь. Сева давно не тянет, небольшой скандал, и его выпрут отсюда под зад коленом.

Я тысячу раз слышала, что в дно стучат, и вот наступил тот самый момент. Она собирается подсидеть собственного мужа⁈ Вот что случилось в той реальности – она его подставила и загнала в петлю. Тварь, какая же тварь!

Константин задумчиво проговорил:

– Ты всё просчитала. Опасная женщина.

– Я просчитала всё, что можно просчитать, – без доли оправдания ответила мать. – А чувства… чувства я держу отдельно. Они делу не мешают.

Он горько усмехнулся:

– Иногда мне кажется, у тебя их нет вообще… Хотя нет. Музыку ты чувствуешь великолепно.

– Возможно. Но зато у меня есть цель. И я её добьюсь.

Они замолчали. Тишина в комнате обволакивала, давила, не давала дышать.

Я стояла, прижавшись лбом к стене, и чувствовала, как мной овладевает чувство, незнакомое из прошлой жизни: злость. Даже не так – всепоглощающая ярость. Мне хотелось орать, рвать их, и бить всем, что попадется под руку. Но я молчала и оставалась на месте. Не найдя выхода, злость выпустила чернильное облако и сдавила горло.

Пришло еще одно осознание: Марина, хоть и была любима, но все равно мать самоутверждалась за счет ее таланта. Это факт пока в моей голове никак не укладывался. Как можно любить – и использовать. Дружить – и предавать? Наверное, Марина быстро все поняла и бежала на край света, роняя тапки.

Стараясь не скрипнуть половицей, я тихо отступила назад в темноту коридора. В какой-то момент мне показалось, что пол уходит из-под ног, что коридор качается, как палуба корабля в шторм, и я притормозила, чтобы удержать равновесие. Тысячи предательств шумели в голове громче любых аплодисментов.

Я знала, если сейчас открою рот, правда вырвется наружу, а так нельзя, эти двое меня и закопать могут. Поэтому я стиснула зубы и слушала, как рушится привычный мир. Вспомнились слова цыганки. А ведь правду сказала! «Ты из наших», то есть я. А Марина, выходит, нет. И это они увидели, и намекнули жирно-жирно, а я ничего не поняла.

Голоса стихли, воцарилась звенящая тишина. Я чуть сместилась и рассмотрела их лучше: два красивых зрелых человека стояли, касаясь плечами. Огонь между ними давно потух. Это были скорее партнеры, чем любовники.

Уйти или войти? Уйти – струсить, войти – наломать дров. О, как хотелось ворваться и уличить их во лжи, ткнуть носом в дерьмо… Но нет. Подними я сейчас скандал, это ведь и по отцу ударит, и по Марине. Есть и третий вариант, он позволит мне хорошенько все обдумать. Когда началась возня, я отошла от двери на цыпочках аж к лестнице и, нарочито громко топая, направилась к хоровому залу. Пусть думают, что меня тут не было, и успеют подготовиться.

Когда я шагнула внутрь, Константин двигал стулья, а мама переставляла вазы с цветами. Но все равно, увидев меня, оба невольно шарахнулись в разные стороны, но быстро взяли себя в руки.

Я сделала вид, что мне очень неловко и скорчила самую жалобную гримасу, на какую была способна.

– Что ты тут забыла? – бросила мать.

Так, шаг назад, втянуть голову в плечи и проблеять:

– Прошу прощения. Я хотела букеты забрать. Жаль, если завянут.

– И давно ты пришла? – спросила мать с вызовом.

– Только что, – соврала я. – Меня отец ждет, я заберу цветы и сразу убегу.

Константин Леонидович вперился в пол, а мать смотрела на меня так, будто пыталась просканировать мои мысли. Жаба и гадюка со сменой ролей, адский БДСМ длиною в двадцать лет. Кто кого больше нагнул – большой вопрос.

– Бери и иди, – сказала она обвинительным тоном. – Мне еще класс в порядок приводить.

Я забрала цветы и поспешила к выходу, ощущая, как мать сверлит меня взглядом – наверное, уже спина дымится.

У выхода ждал ничего не подозревающий папа в Жуже, видимо, его со стоянки прогнали таксисты. Жалко его стало до кома в горле. Он всегда был честен, старался, чтобы всем было хорошо, за что его так? За что так – Марину? Ладно, надо взять себя в руки и не выдать смятение, потому что папа счастлив, вот и пусть праздник остается праздником. Как говорила Скарлетт, подумаю об этом завтра.

Мы не спешили домой, поехали по объездной, наслаждаясь видами ночного города. Папа всю дорогу рассказывал мне что-то из своего детства, истории из института, спрашивал о друзьях, о том, есть ли у меня парень. Я слушала и односложно отвечала. Как же сложно было держаться! Как хотелось обнять папу и разреветься. В той жизни она убила его, тварь! Они с любовником! И у нее хватило наглости говорить о нем гадости после всего!

Никогда не прощу этого. И не позволю этому случиться, ведь у меня есть козырь в рукаве. И я могу воспользоваться им в любой момент, останавливала только Марина, она ведь любит папу, а он любит ее.

Во двор мы приехали ночью. Черные окна нашей квартиры сказали, что никого нет дома, Марина летает с Дэном, мать кувыркается с поганым альфонсом. Фу!

Нужно попытаться уснуть, но, чувствую, ночка мне предстоит веселая. А завтра я напомню маме про мой ультиматум.

Друзья! Ко нечно же, у нас выбрана линия поведения героини. Но интересно ваше мнение: как бы отреагировали вы, окажись (не дай Бог!) на месте Алены?