Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

Глава 2
Здесь все знакомо до боли в глазах

Легко преодолев три этажа, я вышла на улицу. Тут-то меня как догнало понимание! Как накрыло осознанием! Мне снова четырнадцать. Не ломит суставы, не болит спина. Экватор жизни не пройден! Морщин нет, вообще ни одной. Жизнь – чистый лист, пиши набело.

Вот наш крайний подъезд. Окна с торца выходят на раскидистый платан, облепленный звенящими цикадами, а из нашей спальни открывается вид на двор. Ровно посреди окна – ствол магнолии, по которому прибегает белка, и мы подкармливаем ее арахисом. Образы, запертые в далеком прошлом и великом Никогда, ожили, окружили, зашелестели, задвигались, зашептались.

В груди стало тесно. Как я скучала! Захотелось обнять магнолию, вжаться в нее и замереть, впитывая ощущения. Как же я, оказывается, тосковала по этим местам, воздуху, морю! И пусть все было несовершенным, но таким родным.

Казалось, меня разорвет от радости, хотелось делиться ею с прохожими, спешащими вдоль кипарисовой аллеи.

Вон остановка. Толпа ждет старенький троллейбус, а рядом старушки торгуют арахисом, семечками в кульках и зеленой бородавчатой маклюрой от суставных болей. Хотя нет, для нее еще не сезон.

Я повернулась на север, улыбнулась лесистым горам, нависающим над городом. Город нежился под июльским солнцем, обмахивался веером пальмовых листьев.

Потом развернулась на юг, улыбнулась морю. Его не видно, но оно тут, рядом. Пятнадцать минут ходу – и пляж. На Кипре вроде все то же самое – и море есть, да не такое, и цикады, но такие голосистые, что спать невозможно.

Солнце припекало. Я спешила по ходу движения машин, в центр. Таня жила в двадцати метрах от набережной. Повезло, но были нюансы.

Со стороны моря, соприкасаясь торцами, выстроились нарядные дома-аристократы. Но если скользнуть под незаметную арку, тщательно скрываемую этими заговорщиками, то кажется, что портал переносит в захламленный двор-колодец, которому тут не место, к серым пятиэтажкам с наростами из гнилых досок и жести, с некрашеными лестницами и ржавыми галереями между этажами. В этих галереях сушилось белье, пыхтели кастрюли на колченогих газовых плитах, прильнувших к баллонам.

Туалет был общий, на улице. Те, кто побогаче, устраивали в квартирах что-то вроде душевых, потому в сырых комнатах заводилась плесень, ползла по стенам. После потери кормильца в этой клоаке жила Танюшина семья.

С Таней мне было просто и безумно весело, она всегда придумывала забавы и шалости. Особенно я любила слушать про ее воздыхателей, которые роились вокруг. Но Таня, в отличие от большинства ровесниц, держала дистанцию, и несчастным приходилось довольствоваться фрэндзоной.

Сейчас я узнаю многого нового о себе. Того самого, которое хорошо забытое старое. Я остановилась возле арки во двор, между двумя пальмами. Мимо нескончаемым потоком тянулись отдыхающие, вышедшие на променад: девицы в юбках-поясах, на неимоверно огромных каблуках, коротко стриженные парниши в штанах с полосками, семейные пары, волокущие цветные круги своих чад, новые русские с сотовыми, бомжи, дамы с собачками, бабки с шавками.

Набережная все та же, за много лет изменилась только одежда. Заныло за грудиной. Господи, спасибо! Я вернулась в пору надежд и мечтаний, тайн, дневников, первой любви и ощущения крыльев за спиной, путь еще не выбран. Те, кого я люблю, живы и здоровы.

В том числе Эд.

По железной лестнице, похожей на пожарную, я поднялась на второй этаж, протиснулась мимо курящей женщины в халате и тапках, у которой что-то готовилось на плите; подошла к знакомой двери и застыла на мгновение.

Что я скажу Тане? Как мы встретимся? Она ведь еще ребенок! Надо держать себя в руках и не забыть, что я – дитя неразумное, всего стесняющееся. Почему-то казалось, что Таня сразу все поймет. И что тогда? Она всегда была мне дорога, и сейчас – особенно, я не хочу ее терять!

Я постучала: короткий, длинный, три коротких удара. Таня, будь дома, пожалуйста. Казалось, минута превратилась в бесконечность. Наконец щелкнул открывающийся замок.

Дверь отворилась, и мне белозубо улыбнулась Танюшка. Молоденькая, свежая, с двумя неизменными черными косами. Секунда – и она висела на моей шее:

– Мыша моя! А-а-а! Я так соскучилась, где ты пропала? У меня столько новостей! Опять маман не выпускала?

Она могла б еще тарахтеть и тарахтеть, но я стояла, уткнувшись ей в макушку и молчала. Моя любимая подруга! Светлая добрая девочка, если б ты знала через что тебе придется пройти! Но я попробую все исправить.

– Танюш, давай в парк? У меня тоже новости. И много-много вопросов.

Таня близоруко прищурилась, разглядывая меня, затащила в комнату: ободранные обои, на стенах фотографии. Вот улыбается Эд… Он всегда казался мне эталоном мужчины, истинным офицером: галантный, подтянутый, умный. Черные волосы, синие глаза, улыбка – закачаешься. Я-маленькая просто тихо млела, глядя на него. Я-нынешняя оценивала его взглядом взрослой женщины и соглашалась с собой-прошлой. Он великолепен. Под коркой… да какой там коркой – под легким налетом цинизма зашевелилось большое, светлое…

– Что случилось? – вернула меня в реальность Таня. – Ты прям сама не своя.

В голове крутилась песня, которую Марина будет слушать через несколько лет: «Заподозрят, что я – не она, а другая. Притворюсь больной или пьяной». Маринины песни мне всегда казались странными, и кто бы мог подумать, что эти странные песни – про меня⁈

Неужели так заметно, что я – это не я?

«У меня ее лицо, ее имя, свитер такой же синий, никто не заметил подмены». Я покосилась на фото отца в траурной рамке. Год прошел, а в доме до сих пор траур. В той жизни он мне казался пожилым: мои родителям по сорок лет, а Таниным за пятьдесят, потому рак в столь преклонном возрасте – ничего удивительного. А сейчас понимаю: у этого мужчины впереди могло быть лет двадцать активной жизни. Потому Танина мать и боролась до последнего, и все продала, включая квартиру.

Комната напоминала склеп: темные обои, окно прямо в соседский дом, две старые кровати, разделенные тумбочкой, у другой стены стол, весь в еще советских переводилках, и душевая. Душевая – отдельная песня: поддон, каркас из проволоки, обтянутый клеенкой, а внизу таз, поскольку в комнате нет водопровода. Поневоле запьешь в таких условиях. Здесь было так ужасно, а на июльской набережной так прекрасно, что я сказала:

– Выходи скорее, я буду на скамейке. Ну, той, что под глицинией.

Пока Таня наряжалась и красилась, а без этого она не выходила даже за хлебом, я спустилась ждать на лавочке. Как ни пыталась сосредоточиться на грядущем важном разговоре, растекалась лужицей по реальности. Щурясь на солнце, наблюдала за отдыхающими и ловила приметы времени. Рядом притормозили двое мальчишек на велосипедах, уже не дети, но еще не парни. Один тощий и длинный, похожий на паучка-сенокосца, второй огненно-рыжий, кудрявый и курносый, с фигурой маленького взрослого. Сели рядом со мной и начали что-то оживленно обсуждать. Рыжий достал из рюкзака небольшой плоский предмет, подсоединил наушники. Что это? А! Примета времени сама ко мне пришла! CD-плейер! В начале нулевых о них мечтали все меломаны.

– Да стой ты. Это реально «Сонька»? – с придыханием проговорил тощий. – Ни фига себе! Кру-у-уть!

– Да-а-а, Walkman от Sony! – с гордостью протянул рыжий, смакуя каждое слово. – Батя с Москвы привез. Звук – чума! Послушай.

Он открыл крышку, вставил диск и нажал на кнопку, протянув наушники приятелю. Тот прищурился от удовольствия, шевеля губами и дергая головой. Судя по этим подергиваниям, они слушали рэп.

– Офигеть! – почти прокричал он, вынимая наушник. – Батарейки тут какие? О-о, он сдох, что ли? Тю-ю.

– Обычные пальчиковые «АА», копеечные. Хватает… Ну-у, часов на пять. Если часто не перематывать, на шесть-семь даже. Эти просто у меня давно…

– Ну, ты ж знаешь, че делать? Смотри. Ща заработают.

Тощий аккуратно открыл заднюю крышку, извлек две батарейки и начал их грызть.

– Ты, это… Не траванёшься?

– Не-е, – продолжая грызть, протянул мальчик, – нисиго не бусет.

Сама того не замечая, я рассмеялась. Да, было время! Золотое, я бы сказала, когда страны постсоветского пространства оправлялись от стресса девяностых, отъедались, открывали для себя новое, доллар был по пять с половиной гривен и по тридцать рублей в России. И там, и там пока еще «у нас», все друг друга любят, ездят в гости. Общаются, а не втыкают в смартфоны, и во дворе можно услышать: «Саша! Домой!»

Я скосила глаза на мальчишек. Знали б они, что совсем скоро один маленький аппарат заменит все: и телевизор, и магнитофон, и даже фотоаппарат. А пока я смотрела на них и улыбалась. Не знаю, что потянуло меня за язык, наверное, хотелось обозначить, что вот она я, здесь, и никуда не исчезну:

– Мальчики, необязательно их жевать. Постучал друг об друга – и то же самое.

Подростки замерли, повернув головы в мою сторону.

– Че, самая умная? – выпалил кучерявый. – Знаем без тебя. Поехали, Костян.

И, оседлав своих железных коней, укатили вдаль.

– Ты че такой дерзкий! – бросила я им вдогонку мем из будущего.

– Бу-бу! – налетела на меня подкравшаяся со спины Таня, я чуть со скамейки не упала.

Она рассмеялась и кивнула на петляющие между отдыхающими велики.

– Мышь, что это было? Ни фига себе кино! Ты к пацанам пристала? ТЫ – к пацанам⁉

Сколько радости было в ее голосе! Словно безногий побежал или слепой прозрел. Похлопав ресницами, я проговорила:

– Тань, тут такое дело. Мне нужно кое-что тебе рассказать, – я тщательно подбирала слова, чтобы не напугать ее. – Только послушай меня внимательно и серьезно. Без приколов. Посидим или прогуляемся?

С каждым словом Таня напрягалась все больше. Наконец качнула головой.

– Подруга, ты меня пугаешь. Давай прогуляемся к морю.

Я вскочила, отряхнув шорты.

– Куда?

– Туда. – Таня кивнула на восток.

– На наш волнорез?

– Что за волнорез? – удивилась подруга. – На скалки, что ли? Лёсь… – Она развернула меня за плечи, заглянула в самую душу, а потом потащила к Ленину, возвышающемуся над пальмами. – Знаешь что, иди ты на фиг. Я от любопытства подохну, пока мы дойдем, так что как миленькая все выложишь! «Волнорез», – передразнила она меня.

Мы чуть ли не бежали по набережной, лавируя между отдыхающими, как мелкие рыбешки в стае скумбрий. Остановились у постамента, под надзором вождя. Мне подумалось, что в окружении пальм более гармонично смотрелся бы Фидель.

– Ну? – потребовала новостей Таня. – Я уже начинаю думать, что ты что-то натворила. Или это вообще не ты. К мальчикам пристала, молчишь, смотришь как-то странно по сторонам. Тебя инопланетяне не крали?

Я улыбнулась. Узнаю ее шуточки. Все-таки люди с возрастом не меняются глобально. Черствеют, закрываются, перестают верить в Деда Мороза, но характер остается тот же. И тараканы в голове те же. И желание творить ерунду. Взрослая Танюша продолжала устраивать розыгрыши и фестивалить, только черти в ее омуте заматерели и залегли на дно. Безумно не хотелось ее терять.

– У меня проблемы. Большие.

Лицо Тани вытянулось:

– Говори уже. Сколько можно тянуть?

– Я потеряла память.

Таня снова прищурилась.

– Реально? Ты ж меня помнишь, кто я, где живу. Помнишь, кто ты. Значит, ничего ты не теряла. Сегодня не первое апреля, прекрати меня разводить.

Подруга, похоже, собралась распсиховаться, и я поспешила исправить ситуацию.

– Тань, я серьезно. У меня случилось кое-что. Ты ж обратила внимание, что я пропала на три дня.

– Ну, да.

– Вот! Я чуть не умерла. Точнее, я чуть-чуть умерла.

– Как это? – голос Тани дрогнул.

– Я спасла девочку, маленькую. На пляже. Ее вытащила, а сама воды нахлебалась и какое-то время не дышала. Вот тогда, видно, мозг мой и пострадал. Я помню только определенные вещи, людей. А многое вообще не помню. Поможешь мне? Пожалуйста. Меня маман хочет сдать в дурочку. Понимаешь? Кроме как тебе, я никому об этом сказать не могу. Боюсь.

– О-фи-геть! – наконец поверила она и снова сыронизировала: – Может, тебя в воду надо? Или стукнуть? Или напугать?

– Идем к морю! – взмолилась я и потянула ее на скалки. Да, именно так мы называли разбитый бетон старой набережной на крошечном бесплатном куске пляжа.

Очень хотелось к нашему морю, не Средиземному. Потому что наше – ласковое, не кусает глаза, не щиплет в носу. С минуту мы шли молча, Таня косилась на меня и сопела. Наконец нарушила молчание:

– Думала, такое только в фильмах бывает у всяких Изаур. Обморок – ах – амнезия. Что за мужик в моей постели? Думала, ты меня разводишь, но ты в натуре странная. А я чем могу помочь-то? Тебе вот так по городу шататься не опасно?

– Дома опаснее. На маман смотрю – и начинаю забывать свое имя. Думаю, что меня зовут Заткнись.

Таня хохотнула, снова посмотрела с подозрением – шутка была мне несвойственной.

Мы миновали недавно открывшийся на набережной «Макдак» прямо возле каруселей, я сбилась с шага возле бабки, торгующей сигаретами пачками и поштучно. Помню, кажется, в 2008 году водила друзей мужа сюда, как в антикварный магазин – у этой бабки были раритетные сигареты, например, длинный «Элэм». Сама я никогда не курила, но ценители приходили в восторг. Перед отъездом на Кипр тоже видела бабку. Она вечная, как дух места. Как трогательная старушка-попрошайка, которая по легенде была прокуроршей, все менты под ней, а она сидит в переходе чисто так, для души.

Я продолжила:

– Я буду спрашивать, а ты отвечай. Ладно?

– Какое сегодня число? День недели… Когда школа, понятно, в дневнике можно посмотреть. А сейчас? У меня концерт на носу.

– Да… Июль, седьмое, пятница.

– Фу-у-ух! – шумно выдохнула я и мысленно ответила на вопрос во взгляде Тани. – Концерт не в эту пятницу, а в следующую.

Или все-таки в эту⁈

Я попыталась вспомнить. Как же это было давно! Скорее всего, я забыла этот отрезок прошлого из-за стресса. Мы закончили девятый класс, Марина училась на втором курсе института на музыкально-эстетическом факультете. Мама хотела ее устроить работать в филармонию, готовила нас на концерт, где кое-какие произведения мы должны были играть в четыре руки. По результатам выступления определялась Маринина судьба. Тот концерт прошел посредственно из-за меня.

Есть три реакции на опасность: бей, беги, притворись мертвой. Я относилась к третьей категории. Любое выступление было для меня стрессом, и я начинала жутко тупить: забывала ноты, пальцы не слушались, соскальзывали с клавиш. Так случилось и на концерте, к которому мать меня готовила полгода. Мне было стыдно, горько и обидно. Тогда я считала, что испортила жизнь сестре, и долго ела себя поедом.

Сейчас появилась возможность это изменить.

– Танюш, а когда у меня концерт, не помнишь?

– Конечно помню. Ты меня им задолбала. Репетиции эти твои жизни не дают. Лето проходит, а ты все бренчишь. Белая, как сметана. Я, честно, если б надо мной так издевались, из дома бы свалила. Это разве жизнь?

– Тань, так когда? – оборвала я ее непрекращающийся словесный поток.

– Когда-когда. Через неделю. В следующую пятницу.

Значит, помнила я правильно.

Что не завтра – хорошо. Плохо, я ничего не помню, даже композицию! Времени практически нет. Смогу ли я за неделю освежить в памяти произведения, которые разучивала двадцать лет назад? Должна справиться. Я-взрослая уже знала множество приемов, упрощающих жизнь пианисту, и сама обучала детей. Осталось проверить, на что способны мои руки. Ладно, это после. Продолжим собирать сведения о своем прошлом.

– Тань, а ты не знаешь, что я хотела делать после концерта?

– Насколько помню, ты очень хотела поехать к бабушке, а маман тебя не пускала. Вспоминаешь? Ты всегда жаловалась, что Алла Аркадьевна считает ее деревенщиной и ведьмой, тебе у нее делать нечего, потому что она тебя портит. Ты ж не была лет пять там уже.

– Кажется, помню, – прошептала я одними губами.

Мы как раз проходили морпорт, куда прибыл теплоход из Турции и рассыпал челноков с огромными клетчатыми сумками.

Бабушка… Баба Варя – так я ее называла. Почему-то с трудом вспоминается ее лицо, но я отлично помню ее руки: крупные, с загрубевшей кожей, с ярко выраженными венами на запястьях, но такие ласковые. Они всегда пахли молоком и хлебом. Последний раз я видела ее в десять лет. Тогда случилось чудо, и мать отправила меня к ней на целый месяц. Это самое светлое воспоминание детства. Каждый день я просыпалась с ней на рассвете и шла доить корову, а затем выгонять пастись ее живность: две коровы и козу.

Я могла часами сидеть с бабушкой на огороде, помогая пропалывать грядки, и слушать про войну, ее детство, замирать под разные мистические истории. Она заменяла родителей, сестру, подругу. Мне не нужен был телевизор, игрушки и детские развлечения. Я любила ее безумно.

В тот момент не было и мысли, что наша встреча – последняя. Нет, она не умерла так быстро. Просто мать запретила нам общаться. Когда она за мной приехала, бросила на прощание: «Варвара Васильевна, посмотрите, во что Вы превратили мою дочь! Что с ее руками? Как она играть будет! Доярка! Запомните раз и навсегда, она рождена для искусства, а не для коровьего вымени».

Бабушка слушала молча, теребя в руках платок, и держала боль в себе. Подойдя, она крепко прижала меня к высокой мягкой груди и, поцеловав в макушку, прошептала:

– Аленушка, я тебя очень люблю. Будь умничкой, моя принцесса. Мы скоро увидимся.

А я стояла и рыдала. Слезы бежали по щекам и капали на светлый ситцевый сарафанчик. Я не осмысливала, а чувствовала, будто мой прекрасный замок смывает набегающей волной и его не отстроить заново.

Мои воспоминания развеяло прикосновение Тани:

– Ален, ку-ку. Ты где? Прекрати зависать. Я пугаюсь.

– Я тут. Прости. Вспоминаю. Это не так просто.

Воцарилось молчание. Мы уже топали по набережной, кишащей отдыхающими – свеженькими сметанно-белыми, поджаренными с облезлыми носами, и бывалыми цвета копченого бычка. К стенам старых домов, где укоренились цветы и деревца инжира, жались палатки, где торговали пляжной утварью и едой, стояли менялы-валютчики.

Две бедно одетые девушки никого не интересовали, все пытались зазвать гостей города, желательно – москвичей.

Между волнорезами располагалась клетушка бесплатного пляжа – одного из пяти в городе. В этой его части был еще один бесплатный в самом конце набережной, а дальше – еще клочок суши и наши скалки. Остальные пляжи были платными, для всех открывали их только к осени. Потому на обычных было не протолкнуться. Приходилось по полчаса ждать, чтобы освободилось место. Переступая через тела, продирались продавцы пахлавы медовой, кукурузы горячей и мидий, рапанов, креветок.

Это странно, но на кипрских пляжах не хватало кукурузы.

Итак, с маленькой целью я определилась: отыграть концерт на отлично и вырваться на свободу, повидаться с бабушкой. Сюда же – приучить мать к себе новой и заставить с собой считаться.

Цели глобальные: как-то заставить Эда себя выслушать, что «Курск» погибнет, придумать, как сделать доводы убедительными. Он должен жить, и остальные ребята тоже.

Ну и в отдаленной перспективе: разобраться в ситуации с отцом и поддержать его, чтобы он не полез в петлю. В той жизни я толком не поняла, что случилось: отец замкнулся и отдалился от нас, и вскоре мать его выгнала. По версии матери, он закрутил роман со студенткой, в институте разразился грандиозный скандал, и его сняли с должности. Через полгода он свел счеты с жизнью, об этом мы с Мариной узнали позже и даже на похоронах не были. И на могилке у него я не была – его увезли в родное Лунино.

Однако виделась мне в маминой истории некая однобокость, слишком хорошо я знала отца, на него это совершенно не похоже, как и на мать. Она кто угодно, но не жертва обстоятельств. Все-таки одноклассники правы: я была овцой. Вот что мне мешало хотя бы с бабушкой об отце поговорить? Ясно что, точнее кто, но потом-то я повзрослела!

А когда созрела для разговора, бабушка умерла.

Глава 3
Я из более прочного теста

Мы прошли набережную до конца, миновали зажатый между волнорезами участок, где, как на тюленьем лежбище, копошились тела, перелезли через нагромождение бетонных плит и оказались на безлюдном участке – тех самых скалках. Тут трое мальчишек лет десяти ловили крабов. Дед-бегун, который здесь всегда, и две подтянутые молодящиеся тетушки. Правда, скалкой был только врезающийся в воду черный камень, остальное – буны и бетонные плиты, зато мало кто сюда совался: заход неудобный, скользкий, водоросли ноги щекочут, сразу глубоко.

Таня просканировала территорию взглядом, выискивая симпатичных парней, и принялась неторопливо раздеваться. Я скинула стоптанные босоножки, разбежалась – и плюх в воду в чем была! Купальник-то я не брала. Чуть ли не касаясь животом дна, проплыла дельфинчиком. Открыла глаза и вытянула руки, по которым бежали золотистые сполохи солнечных бликов.

– Кайф! – крикнула я, вынырнув, и проплыла на спине, молотя руками.

Мышь, говорите? Не будет никакой Мыши. Подросткам положено шуметь! Плавая, как упавшая в воду цикада, я смотрела на горы, на кипарисы, на удивленную Таню, и меня разрывало от восторга.

Странные ощущения, словно я играю в игру с полным погружением. Если бы кто-то спросил взрослую меня, что я делала бы, если бы очнулась и обнаружила себя снова молодой, в своем прошлом, я сказала бы…

Что?

Нынешняя я ощущала себя не до конца, будто это все не со мной, все отгорожены от меня стеклом. Все-таки как пластична человеческая психика! Когда положено биться в истерике, я просто живу. Иначе правда просто размажет меня.

Наконец подруга подплыла ко мне, тоже ушла под воду, а, вынырнув, прошептала:

– Ты чего?

– Не называй меня Мышкой, ладно? Оно, конечно, мило, но не Мышь я больше.

– Ну, ок, – настороженно косясь, сказала Таня.

– Классной у нас Людмила Григорьевна так и осталась? – подруга кивнула. – Хорошо. И сдавать в одиннадцатом я планирую историю, географию и три основные?

– Лёся, ты не говорила мне, что определилась. Значит, да. Ты так и хочешь идти в КГГИ наш?

Я на секунду задумалась.

– Нет, не хочу. Я б хотела в музыкальную академию им. П. И. Чайковского в Киеве. Это на грани фантастики, но попытаться можно.

– Ну ты замахнулась! Это ж мову надо зубрить. Что, нельзя с маманом учиться?

От одной лишь мысли, что снова придется мотать срок в ненавистном универе, да под надзором, меня передернуло больше, чем от «ридной мовы», которую из-за училки-педофилки ненавидел весь класс.

– Я не хочу. И не буду. Я буду петь.

Таня аж присвистнула от удивления:

– Петь? Вот это тебя хорошо волной накрыло. Да тебя мать живьем закопает!

– Я ее больше не боюсь. Не хочу так жить.

– Как «так»?

– Как сейчас… – Я прикусила язык. – Вот увидишь, наша жизнь кардинально изменится. Обещаю.

– Дурында, – хмыкнула подруга, – Сильная и смелая Мышка. Ну, давай-давай. Дерзай. Если из дома выгонят – приму в коридор на коврик. «Наша жизнь изменится», – передразнила меня она. – Я-то причем тут? Меня мои какашки завалили. Хорошо, хоть мама уже не так бухает.

– Хорошо, – кивнула я.

Таня всегда была слишком прямолинейной, за что и получала.

Мы отплыли метров пятьдесят от берега, когда я заметила три фигурки, пожаловавшие на наше место: две девушки и парень. Увидев их, Таня побледнела и прищурилась, ноздри ее раздулись.

– Как думаешь, они поняли, что там наши вещи? – тоскливо поинтересовалась она. – Ну, что те вещи именно наши?

Я покосилась на берег, и до меня дошло, кто это.

– Насколько помню, я в контрах с Нефедовой?

Таня кивнула.

– И со Смирновой за компанию? – Опять кивок.

– Придется уходить… – вздохнула Таня.

– Да пошли они в пень! – ругнулась я. – Сами пусть убираются. Это наше место.

Таня промолчала, глядя на троицу. Характеризуя наших недругов, я сымитировала голос из «Острова сокровищ»:

– Димон Долгопятов. Кличка Шнырь. Нюхает клей, портянки и подмышки Лошади, характер прескверный. Не женат.

Это я специально сказала, чтобы подбодрить Таню. За Женей Смирновой плотно закрепилась кличка Лошадь, из-за характерного ржание и неправильного прикуса. Ирка Нефедова была альфа-самкой нашего класса, наглой и распущенной. Я отчетливо помню, что в сентябре в школьном дворе было бодание двух бычков за сердце прекрасной телочки. К Ирке пришел Димон и узнал о существовании соперника Сереги, то есть застал их в курилке. Сейчас Димон не догадывался о красавце-пэтэушнике и, гукая и похрюкивая, лапал Ирку. Та повизгивала. Лошадь гоготала.

Прошлая я забилась бы в камни, как краб, и ждала, пока они уйдут. Таня предпочла поступить так же и пробормотала:

– Короче, сейчас они в воду залезут, и мы сбежим. Домой пора, обещала прибраться и обед приготовить.

Наблюдая, как наши враги раздеваются, а Лошадь уже плещется, Татьяна взяла правее, чтобы между камней вылезти незаметно. Первый порыв был – тоже спрятаться, но я велела посмотреть своему страху в глаза. Чего я боюсь? Неблагополучных детей? Мне тридцать семь лет, у меня память взрослого человека, а малолетние писюхи так меня затюкали в детстве, что я боюсь их до сих пор⁈

Помню, в тринадцать лет я мечтала научиться драться, стать чемпионкой каратэ и всех их побить. В зал пойти у меня не хватило смелости, но желание дать сдачи никуда не делось даже сейчас, аж сердце зачастило. Потому я поплыла навстречу обидчикам.

Лошадь меня заметила первой, деланно заверещала. Ломанулась на берег, вздымая фонтан брызг:

– Помогите! Мышь! Мышь, а-а-а!

– Правильно, бойся, – проговорила я, вслед за ней вылезая на скользкую плиту.

Димон оглядел меня с головы до ног.

– Гы, ты че в шмотье? Топиться ходила?

– А-ха-ха, говно не тонет, – оскалилась Лошадь.

В классе меня никогда не били. У нас относительно приличный класс, и было принято уничтожать изгоев не физически, а морально. Смелости противостоять нападкам у меня не было, все привыкли, что надо мной можно потешаться, и не стеснялись в выражениях.

– Берега попутала? – радостно удивилась Нефедова.

Димон принялся пинать Танины вещи в сторону моря.

– Молодец, – оценила я. – Герой. Самоутверждаешься за счет девчонки.

– Слышь, Мышь, оборзела? – оскалился Шнырь. – Шо, у тебя хахаль появился? Прыщавый ботан?

И вот эти казались мне страшными? Вот этих я боялась? Я озвучила вслух то, что хотела спросить, но никогда не решалась:

– Димон и вы две. Ответьте мне на один вопрос: какой кайф в том, чтобы пинать слабого? Вы ссыкливые садисты и дорываетесь только до тех, кто не даст в рожу? Кому-то больно – вам кайф. Так?

Вспомнился фирменный взгляд Марины, которого пугались даже взрослые. Я сымитировала его и говорила, надвигаясь на ошалевшего Димона. Девки тоже ошалели.

– Молчите? Я знаю, почему так. – Не сводя с него глаз, я собрала Танины вещи, пока их не сбросили в воду, выпрямилась. – Потому что вы ничтожества. Чтобы почувствовать себя сильными, вам надо кого-то унизить.

Таня к этому времени вышла из воды и наблюдала молча.

Димон округлил глаза и рот. Я играла опасно, унижала его на глазах девушки, за такое можно и по шапке получить. Вариантов развития событий было два: столкнуть его в воду и бежать. И второй: нейтрализовать иным способом. Я выбрала второй, благо козыри у меня имелись.

– Да я тебя, – выпучил глаза Димон и начал надвигаться, – а ну иди сюда.

– Воспитываешь? Хвост перед бабой своей распускаешь? Ну ок, забодай меня, забодай! – Я изобразила рога пальцами и добавила уже спокойно: – Знаешь, Дим, над твоим рогами весь район ржет.

Я мельком глянула на Ирку, как и Димон. Она резко выпрямилась, на миг испугалась, но этого было достаточно – Шнырь заметил.

– Че ты несешь, дура⁈ Страх потеряла? – заорала Нефедова.

В воздухе запахло изменой, и я сместилась к Тане, обулась – вдруг придется бежать.

Но мой план сработал: Димон забыл обо мне и попер на Ирку. Она спохватилась, но было поздно.

– Охренел? Димон, ты че, этой овце поверил? Не мне⁈

Я бочком, бочком начала отступать. В голове всплыла фамилия того Сереги – Синяк. Раз услышишь – не забудешь.

– Да ты вообще молчи! Ты просто завидуешь, мразь серая!

Я бросила Димону:

– Серега Синяк, у него спроси!

Нефедова рванулась ко мне, но Димон схватил ее за руку, развернул рывком.

– Это правда? Да?

– Тебе не жить, овца! – крикнула Лошадь.

Мы с Таней пошли прочь. Осмелев, подруга крикнула:

– Заткнись, Пржевальская!

Я обернулась. Троице было не до нас: Шнырь выяснял отношения с Нефедовой, толкал ее, хватал за руки, она выворачивалась, брызгая слюной, толкала его в грудь. Воинствующая серость, фу.

Возможно, я поступила неправильно, по-детски глупо. Но сейчас мне нужно было закрыть гештальт.

– В школу хоть не иди теперь, – проговорила Таня. – Круто, конечно, ты их попустила, но как нам с ними учиться?

– Танюш, вот скажи, – рассуждала вслух я, пропустив мимо ушей ее вопрос. – Скромность, я согласна, это слабость. А доброта? А тупость? Кто слабее: добрый или тупой? Хватит прятаться. Серость нападает ровно до тех пор, пока не получает по зубам. Когда поймут, что нас трогать себе дороже, отстанут.

– А если нет?

– И еще. Это не нам с ними, это им с нами учиться.

Она покачала головой.

– Верните мою Мышку! Ее подменили. Если б своими глазами не увидела – никогда б не поверила, что ты с ними вот так просто подойдешь разговаривать. Еще и нахамишь.

Я сгребла ее в объятия и только сейчас поняла, что на мне мокрая одежда, и волосы мокрые, и я все мокрая, как мышь. Близость Тани будто бы заземлила меня. Я провела ладонями по ее спине, впитывая тепло, хотелось гладить ее, прикасаться, держать связь с реальностью.

– Хорошо, Танюш. Только ради тебя я буду Мышкой. Но – саблезубой.

Таня расхохоталась.

На скалки мы не вернулись, дабы не нарываться. Пошли на волнорез, на самый его край. Таня дала мне полотенце, но перед тем, как замотаться в него и сушить вещи на горячем бетоне, я еще раз окунулась. Я цеплялась за ощущения изо всех сил, казалось, что нужно получше закрепиться в реальности, а это можно сделать только с помощью чувств, ведь память – единственное, что наше и ничье больше, только это мы можем забрать с собой.

А вдруг все закончится? Вдруг это все-таки сон? Нет – реальность, в которой я боюсь одного: что не успею помочь близким и потеряю Танюшу.

Время шло, солнце скатывалось за гору. Надо было домой, но как же не хотелось.

Минуту еще! Мой ветер не стих…

– Пора, – вздохнула Таня, щурясь на солнце.

– Пора, – кивнула я, натягивая почти высохшую одежду.

Мать меня распнет… Попытается распнуть. Но я знаю, на какую точку надавить, чтобы получить свое.

Проводив подругу и обняв ее на прощание, я поспешила домой. Меня ждал сложный разговор с матерью. Я проговаривала его мысленно, останавливаясь на каждом слове. Продумывала детали. Нужно сделать так, чтоб она не смогла мне отказать. Она не терпит поражений и, чтобы получить свое, готова на все.