Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)

Интерлюдия
Аллочка

Двадцать лет назад

Зал взорвался громкими овациями, загрохотал, словно волна, накатывающая на берег и откатывающаяся, чтобы ударить с новой силой. Свет софитов слепил, но Алла не щурилась: привыкла к этому сиянию. Пальцы, ещё недавно порхавшие по клавишам, теперь слегка подрагивали не от усталости, а от напряжения. Она вышла на поклон плавно, с грацией, которую годами шлифовали педагоги, но в каждом движении сквозила надежда, отчаянная и хрупкая, как тонкий лёд в начале марта.

Она скользила взглядом по рядам, по улыбающимся лицам, по поднятым рукам, по букетам, которые уже тянули к сцене. Искала тот единственный силуэт, тот знакомый наклон головы, ту едва заметно приподнятую бровь, когда Костя чем-то впечатлён. Но его не было. Ни там, где он обычно садился, ни в ложе, ни у прохода. Пустое место зияло, как незажившая рана. Именно сегодня, когда это жизненно необходимо!

Аплодисменты лились рекой, они должны были согревать, но Алле казалось, что она стоит под ледяным дождём. На мгновение мир сузился до этого пустующего места в зале.

«Он не пришёл, – пронеслось в голове, и следом горькое неизбежное заключение: – Конечно не пришёл. У него другая жизнь. Чего ты ждешь, дура? Твоя новость не подтолкнет его к тебе, а наоборот».

Алла снова поклонилась, будто хотела спрятать слёзы. Улыбнулась так, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения: она счастлива, она на своём месте, она живёт той жизнью, о которой мечтала.

Он женат на её лучшей подруге. У них малыш с его носом и Надькиными глазами. Но ведь теперь под сердцем Алла тоже носит его продолжение! Её тайна. Её боль. Её надежда и проклятие.

Никто не знает. Пока. И она скрывает эту тайну за аплодисментами, за поклонами, за сияющей улыбкой. Но сейчас, стоя под светом софитов, лови оваций и принимая цветы, она чувствует себя бесконечно одинокой. Она – такая яркая, красивая, талантливая!

Кто-то крикнул: «Браво!» – и звук эхом прокатился по залу, возвращаясь к ней голосом в голове: «Ты в порядке? Переживешь? Справишься?»

Она кивнула, будто отвечая этому голосу, снова поклонилась и ушла со сцены, оставляя за спиной ликующий зал.

Алла скользнула за тяжёлую бархатную портьеру, будто нырнула с освещённой сцены в спасительную тишину. Коридор пах пылью, старыми кулисами и нафталином. Здесь ее никто не видел. Можно было не улыбаться.

Едва закрыв дверь гримёрки, Алла прислонилась к ней спиной и разрыдалась. Слезы катились по щекам, горячие и злые, смывая маску безупречного счастья. Ей было больно. Нестерпимо больно от того, что он сейчас не с ней, что он живёт другой жизнью, в которой для неё отведено место где-то в углу, в тени. И она, такая неприступная и гордая, бросала все и бежала к нему по первому зову, растворялась в нем, исполняя все его прихоти.

И всё же глубоко внутри, среди слёз и отчаяния, теплился упрямый огонёк. Она была сильной. Она знала: впереди действительно будет успех, будет признание, будет жизнь, полная музыки и света. И он никогда не забудет ее. Разве это возможно? Как сравнивать ее с Надей? Серой молью, вечно квохчущей на кухне?

Алла промокнула глаза, глубоко вдохнула, выдохнула. Потом перед зеркалом начала стирать с лица остатки макияжа. Да, лицо заплаканное, но в глазах уже не было отчаяния, лишь решимость и надежда.

Дверь тихо скрипнула, рассекая звенящую тишину. Алла вздрогнула и торопливо провела ладонью по щекам. На пороге стояла мама. Как всегда строгая, подтянутая, в тёмно-синем костюме, подчёркивающем её худобу и безупречную осанку. Острые черты лица, прямой нос, тонкие губы, сжатые в тонкую линию. В её взгляде читалась ледяная собранность, с которой она привыкла укрощать любые бури.

– Перестань плакать, – сказала она негромко, но так, что спорить не хотелось. – Ты испортишь лицо. Завтра снова концерт. Тебе нельзя выглядеть измученной.

Мама подошла ближе, остановилась напротив, чуть склонив голову, словно изучала дочь, как сложную партитуру.

– Хватит, – повторила она твёрдо. – Ты артистка и обязана держать марку. Что, черт возьми, случилось? Кто-то умер?

Сказать ей? Как она отреагирует? Отправит в больницу? Может, посоветует что-то дельное, мать же все-таки.

– Я беременна, – прошептала Алла, глядя на мать. – От Кости. А я… я не знаю, что делать.

Тишина в гримёрке стала густой, почти осязаемой. Мама не изменилась в лице, не последовало ни крика, ни слёз, ни упрёков. Только в глазах промелькнуло понимание, та самая усталая мудрость человека, который слишком много видел. Она медленно опустилась на стул напротив, положила руки на колени, выпрямив спину.

– Какой срок?

Алла нервно перебирала пальцами, словно считая.

– Совсем небольшой, я думаю.

– Для нас аборт – не вариант. Проклятый резус-фактор. Может пронести, но могут потом быть серьезные сложности.

– Не хочу… аборт, – последнее слово Алла прошелестела.

– Значит, так, – произнесла мать ровно. – Жизнь редко даёт нам то, чего мы хотим. Чаще она даёт то, что нам нужно.

Девушка подняла на неё заплаканные глаза, ожидая упрёка, но увидела лишь холодную, почти безжалостную практичность.

– У тебя есть Сева, – продолжила мама, не отводя взгляда. – Спокойный, добрый, надёжный. Он тебя любит. По-настоящему, без драм и трагедий. Он не будет заставлять тебя выбирать между ним и сценой. Он просто будет рядом и никогда не станет тебя задвигать на задний план.

Аллу разрывало от негодования. Она хотела возразить, сказать, что любовь не выбирают, как удобный костюм. Что она его не любит и не представляет его рядом как мужчину. Но мама резко подняла руку. Этот властный жест с детства приучил ее вовремя закрывать рот.

– О беременности ему знать не нужно, – сказала она спокойно, почти буднично. – Сначала вы поженитесь. Потом… потом будет видно. Ты сможешь растить ребёнка, сможешь выступать, сможешь жить. И Сева поможет. А эта история с Костей только сломает тебя.

Девушка слушала, и каждое слово падало в душу, как камень, брошенный в спокойную воду. В них не было тепла, только железная логика, от которой становилось ещё горше.

– А если он не захочет потом принять ребёнка? – прошептала она, едва разжимая губы.

Мама чуть нахмурилась, будто вопрос был неуместным, как фальшивая нота в безупречной мелодии.

– Ты дура или прикидываешься? Ты на самом деле не понимаешь? Он об этом и знать не будет! Ты только сделай все правильно.

Алла опустила голову. В груди ещё щемило, но слёзы уже не лились, иссякли, выжженные холодной правотой матери.

– Правильно, это как?

Мама встала, поправила лацкан пиджака, привычным жестом стёрла невидимую пылинку и вдруг, на секунду, её лицо смягчилось. Она наклонилась, легко коснулась ладонью дочериного плеча:

– План простой. Ты строишь свою жизнь. Не ту, о которой мечтаешь сейчас, в девятнадцать, а ту, которая удержит тебя на ногах в тридцать пять. Сева – надёжная опора. Он не будет требовать невозможного. Не будет ставить тебя перед выбором. И он… он сможет дать твоему ребёнку имя, дом, защиту.

Слова звучали ровно, без надрыва, как ноты в строгой, выверенной партитуре

– А если я не хочу «по плану»? – прошептала Алла, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. – Если я хочу, чтобы всё было не так? Чтоб любить, жить, дышать?

Впервые за вечер мама вздохнула по-человечески: без стальной выдержки, просто как уставшая женщина:

– Эх, Аллочка, дуреха ты моя! Я тоже когда-то хотела не так, – тихо призналась она. – Но иногда правильный путь не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти. Дойти и не упасть.

Она подошла ближе, взяла со столика расчёску, медленно, бережно провела по волосам дочери, как в детстве, когда укладывала её спать.

– Пригласи его в гости. Посидите, попьёте чай. Или не чай. Пусть будет рядом. А остальное… остальное придёт само. И да, поплачь ещё немного, если нужно, – тихо сказала мама. – Но недолго. Завтра ты снова должна быть сильной. И красивой. И счастливой. А сейчас ты спустишься в фойе и пригласишь Севу к нам домой. Нас с папой не будет.

Дверь за ней тихо закрылась. Аллочка осталась одна, в полумраке гримёрки, среди разбросанных нот и букетов. Закрыла глаза. И в голове снова мелькнуло пустое место в зале, то, где должен был сидеть Костя. А следом вдруг проступила другая картина: кухня, тёплый свет лампы, Сева, который молча ставит перед ней чашку, садится напротив, гладит ее руку, не требует слов, просто ждёт, когда она будет готова их произнести.

Аллу отчего-то передернуло. Она глубоко вдохнула, словно набираясь смелости для подвига и направилась к выходу.

Мама права. Если Косте на нее плевать, она наплюет на него. Выйдет замуж, станет счастливой, а он будет локти кусать.

Она шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, неровным ритмом. Возле входа в зрительный зал стоял Сева. Белые розы в его руках казались слишком крупными, слишком пышными и даже пахли слишком приторно. Сева улыбался так искренне и просто, что от этой искренности становилось больно и тошно одновременно.

– Ты была невероятна, – пробормотал он, протягивая розы и чуть запинаясь от волнения, посмотрел на неё так, будто она была единственным чудом, случившимся в этом городе за последние сто лет. – Я, вот, сидел и думал: как же мне повезло, что я знаю эту девушку лично!

Она кивала, улыбалась, принимала его слова, как принимают теплый чай, когда душа требует чего-то покрепче. И в каждом его слове, в каждом восхищённом взгляде ей виделась простота, которая давила, как тесная одежда.

«Он простоватый, – думала Алла, пока они шли к выходу, мимо уборщиц, мимо суетящихся рабочих сцены, мимо афиш, расклеенных по стенам. – Добрый, хороший… но не тот. Совсем не тот. С ним мне стыдно. Очень стыдно. Константин другой. Он мало говорит, но каждое его слово отточенно, как лезвие. В его молчании сила, он видит меня насквозь: страхи, мечты, слабости. Он статный, красивый, уверенный. С ним рядом хочется быть лучше, выше, смелее и даже молчать в удовольствие… А Сева симпатичный, но колхозноватый».

Сева просто хотел её беречь. Хотел, чтобы она не мёрзла, не уставала, не грустила. Хотел дарить ей белые розы и рассказывать, как прошёл его день. Как же она хотела, чтобы на его месте был Костя!

Стыдно даже мысленно их сравнивать! Стыдно, что в груди всё ещё живёт эта глухая, упрямая тоска по тому, кто никогда не будет её.

Ну а вдруг получится обрести то самое тихое счастье, о котором мечтают многие девушки? Она покосилась на Севу. Далеко не худший вариант, но… Но даже если на его месте был Ален Делон, он казался бы не таким, как всегда, когда любишь.

Они вышли на улицу. Вечер уже накрыл город бархатной темнотой шалью, фонари зажглись, как маленькие софиты, воздух пах морем, и нагретый за день асфальт щедро делился теплом.

– Может, прогуляемся? – предложил Сева, неловко поправляя воротник. – Тут недалеко набережная… Или хочешь, я просто провожу тебя домой? Или… или ты устала, наверное. Прости, я болтаю невпопад.

Алла поморщилась. Ну как можно сравнивать щенка, который слово боится сказать, и уверенного в себе породистого… кобеля? Жеребца?

Кобелина поганый! Да не нужен он ей! Будет рогами за потолки цепляться, как Надька. Он никогда никого не любил, кроме себя, и не полюбит!

И тогда она вспомнила слова мамы: «Иногда правильный путь – не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти».

– Знаешь, я правда устала, – сказала она мягко, и в этом «устала» было больше правды, чем во всех её улыбках за вечер. – Давай не на набережную. Давай ко мне. Попьём чаю.

Лицо Севы озарила улыбка, словно ему подарили долгожданный подарок.

– Да, конечно. Чай – это чудесно. Я и не мечтал дома у тебя побывать. У тебя там, наверное, уютно.

Она кивнула, чувствуя, как сердце сжимается от безысходности.

Пока они шли по тихим улицам, она снова и снова возвращалась мыслями к Константину. К его холодному взгляду, к его безупречным костюмам, к тому, как он умел одним словом заставить её сердце биться быстрее. И понимала: эта любовь – как концерт, который гремит, ослепляет, заставляет плакать от восторга… и оставляет после себя звенящую, выжженную пустоту.

И когда они подошли к её подъезду, она не стала тянуть и придумывать отговорки. Просто посмотрела на Севу так, что у него подкосились ноги. Затем провела ладонью по его щеке и прошептала:

– Пойдем? Родителей сегодня не будет.

Прочитав в его глазах немой вопрос, Алла за руку втянула его в подъезд, не оставляя шансов сбежать.

Глава 9
И судья со священником спорят всю ночь…

Мы свернули за угол дома, оставив позади кучу вопросов без ответов. У подъезда на невысокой бетонной лавочке сидел Дэн. Рядом оперся на боковую подставку его видавший жизнь «Урал». Парень повязал чёрную бандану и напоминал пирата, он принес одну-единственную темно-красную розу, но такую, словно отвоевал ее у дракона, охранявшего цветник.

Марина вскрикнула и рванула к нему. Дэн поднялся ей навстречу. В его черных глазах вспыхнуло такое безоблачное счастье, что у меня закружилась голова. Марина повисла у него на шее, а он наклонился и поцеловал её в нос.

Наблюдая на ними, я будто купалась в теплом море. Они такие трогательные и милые! Кольнуло сожаление, что у меня никогда не было взаимной любви… Фу, Алена, как не стыдно завидовать собственной сестре? Ничего не мешает тебе получить все, что хочется. Однако в голову упорно лез образ Эда. Так, отставить влажные мечты, женщина! Незакрытые гештальты, конечно, страшны. Но ты его на десять лет старше! Это будет совсем не тот человек, которого ты себе придумала и влюбилась в мечту. О деле думать нужно!

– Ну что, – прошептал он с надеждой. – Поедешь?

– А ты сомневался? – усмехнулась она, отстраняясь.

– Но тебя сторожит Цербер…

– Я совершеннолетняя, между прочим. – Марина приложила палец к губам. – Не хочу про нее. Сегодня есть только мы. Лето, море и твой байк. И вечер.

– Тогда давай просто покатаемся по городу? Прикинь, меня чуть не сбил голубь! Еще и вытаращился так, будто это я виноват. Еще и на байк нагадил! Не знаю, мстил или испугался…

Марина прыснула в ладошку и прижалась к нему. Дэн широко улыбнулся и посмотрел на меня, неприкаянно стоящую в сторонке. Только сейчас я спохватилась, что неприлично подглядывать.

– Малая, хочешь прокатиться?

– Да! – выпалила я и зашагала к мотоциклу.

Было интересно сравнить детские ощущения с нынешними.

Марина и Дэн удивленно переглянулись.

– Буду временной на… – с языка чуть не сорвалось «нажопницей», как у байкеров называют второй номер, но я смолкла, чтобы не обидеть сестру. – Наездницей.

– Чет-ты, малая, обурела, – с восторгом произнес Дэн, заводя мотор. – Че, прям тут в седло полезешь? А Цербер?

– Не убоюсь я зла, – усевшись сзади, крикнула я ему в ухо. – Гони, Валентина, гони!

Все рассмеялись, Дэн тронулся с места, выехал на дорогу. Он не гнал, вез меня бережно. Наверное, и в прошлый раз было так же, но я такая фантазерка! Вообразила бешеную скорость и ветер по щекам. Вот мошки по губам – это да. И по глазам.

Хотелось скорости, но я понимала, что лучше не надо, тут куча переходов и выездов.

Через пять минут Дэн меня вернул.

– Ну как? – спросила Марина, занимая мое место.

– Крутяк! – сказала я, хотя ничего особенного не почувствовала.

Вот и с Эдом будет так же. Того Эда, которого я любила, в реальности не существует. Скорее всего, это окажется симпатичный душнила, в меру ограниченный, в меру начитанный, и с затяжкой в голове.

Провожая Дэна и Марину взглядом, я вспоминала момент, когда они расстались. Он просто написал записку: «Прощай. Не ищи меня». Забрал документы из института и как испарился. Марина билась в истерике, проклинала мать, уверенная, что это она приложила руку к его исчезновению. Мать возмущенно разводила руками и выглядела убедительной.

Ден любит Марину, это читается. Но что заставило его ее бросить и исчезнуть? Если он забрал документы, значит, ничего страшного и экстренного не случилось. Может, Марина его чем-то сильно обидела? Еще одна загадка, в которой нужно разобраться.

Сестру до ночи можно не ждать.

Я поднялась в квартиру и первым делом села за письменный стол, взяла блокнот. Надо придумать план, как действовать дальше. Итак, точка отчета – спасение девочки на пляже. Это уже изменило реальность. Возможно, именно та малышка станет известным ученым, изобретет долгожданную вакцину, или врачом, который спасет сотни жизней? А вдруг наоборот? Она должна была умереть, чтоб не случилось что-то ужасное?

Меня всегда мучал вопрос, почему умирают дети. В наказание родителям? Может, нечто по какой-то причине не дает им повзрослеть. Добро или зло? Или все происходит просто так. Но раз я здесь, проживаю жизнь заново, это кому-то нужно? Почему я перенеслась именно в миллениум? Не годом раньше или позже? Что я должна изменить?

Я нарисовала знак вопроса и рядом еще один: почему я смогла спасти девочку, когда не должна была? Кто или что вмешалось и всколыхнуло реальность? Из неизвестности дохнуло холодом, и волосы зашевелились. Почему-то они представились антеннами, принимающими сигнал.

Два вопроса без ответа.

Итак, что я могу изменить? Ближайшее событие – наш концерт. В прошлой жизни я его запорола, Марину в филармонию не взяли. Она долго дулась на меня, но не потому, что мечтала там работать, а из-за мозга, съеденного матерью.

Что было потом? Помню, этим же летом, кажется, в конце июля, умерла одноклассница, Милка наглоталась клофелина из-за ссоры с парнем. Просто решила его напугать, и глупость забрала ее жизнь.

Ну и конечно 12 августа. Гибель Курска. Я помню эту боль. Свою – от потери первой любви, Танину – из-за гибели любимого брата. И боль всей России. Столько времени прошло, вспоминаю – и захлебываюсь от отчаянья, как и все, кто слушал сводки новостей, не отрываясь от телевизора, кто смотрел на карту Баренцева моря и пытался понять: почему? И почему их не спасают?

Мне, как и миллионам россиян, были доступны только версии, озвученные СМИ.

Официальная версия легла на страницы отчётов сухими строками: взрыв учебной торпеды, цепная реакция, огонь, вода, обречённый отсек за отсеком. Но любые недомолвки обрастают домыслами, так и с «Курском». Не все согласны с официальной версией.

Одни говорят о столкновении с иностранной подлодкой. И тут же всплывает вопрос, как два стальных исполина могли не заметить друг друга? Эта версия держится на деталях: на странных отметках на корпусе, на поспешности, с которой закрывали доступ к материалам расследования.

Другие шепчут о технической ошибке, о человеческом факторе, о том, что даже самая надёжная машина – всё равно просто машина, и техника может подвести в самый неподходящий момент.

Есть и те, кто ищет в этой трагедии политическую подоплеку и даже эзотерический след.

А что, если все же я смогу предотвратить гибель Эдуарда? И не только его, но и всего экипажа. Только нужно подумать как. Я ж не могу прийти и сказать ему в лоб: «Ваше учение станет последним. Не ходи». Сперва надо сделать так, чтобы Таня мне поверила, а потом…

Потом мы что-нибудь придумаем. Если нормального выхода не найдется, можно будет сказать, что на борту диверсант-смертник установил взрывное устройство. Мне ничего не будет, я несовершеннолетняя. Пошалил ребенок.

Итак. Сегодня шестое июля, впереди чуть больше месяца. В пятницу я отыграю концерт и напомню маме про обещание отправить меня к бабушке. Вернусь назад к двадцатому июля. Заодно Милку напугаю страшной смертью от клофелина.

До двенадцатого августа останется еще три недели. Думаю, мы успеем. Так. Концерт. Бабушка. Спасение Эда. Вроде все правильно.

Таня! Совсем забыла, что мы договорились сходить на море. Заодно расспрошу, когда приезжает Эд, но прежде надо что-то съесть.

Я вышла в гостиную. Услышав гневный голос матери, доносящийся из кухни, остановилась. Дверь была распахнута, и я встала так, чтобы видеть родителей, но оставаться невидимой для них. Мама нервно мыла посуду, каждым движением демонстрируя свое недовольство. Папа размешивал чай в чашке, сидя ко мне спиной.

– Ты думаешь, я слепая идиотка? – голос матери ударил резко, как аккорд в диссонансе. – Все в институте шепчутся! Достали! Оленька эта вечно крутится рядом, заглядывает тебе в глаза, как собачонка! Ты понимаешь, чем это грозит? Старый кобелина!

– Алла, послушай… – ответил папа устало. – Ничего нет. Я даже не смотрю на неё. Она мне в дочки годится! Ты в своем уме? Я вообще ни на кого не смотрю. У меня есть семья. У меня есть ты… и девочки.

– Семья? – Она усмехнулась, – А что ты сделал для семьи? Чего добился? Ты – неудачник. Если б не мои родители, ни кола ни двора б у нас не было! Шатались бы по общагам.

Это было запрещённое оружие, и она знала это.

– Алла, не начинай… – прошептал он.

– Что «не начинай»? Правда глаза колет? Ты ведь сам всё понимаешь. И молчишь. И делаешь вид, что всё хорошо. А я не могу так жить! Я хочу ясности. Я хочу, чтобы ты наконец признался…

Слова сыпались беспорядочно, резко, больно. Папа пытался возразить, но поток обвинений не давал ему шанса. В его голосе звенело недоумение, он действительно не понимал, откуда это всё взялось, почему она так уверена в своей правоте, будто у неё есть доказательства.

Я не помнила, почему они ссорились в прошлом – просто не вникала. Мама шумит – это нормально. Но чем дальше, тем чаще отец вспоминался допивающим очередную бутылку коньяка. А позже его не стало. Но хуже всего, что мне сказали, что отец умер, уже когда бабушка увезла тело, я даже не попрощалась с ним.

Самое поганое, что бедненькой осталась мама. Все утешали ее, шептали: «Какой ужас, как он мог! Эгоист! Слабак! Старый кобель». А я не верю в его измену, потому что знаю его. И я найду ответы на все вопросы.

Жажда жизни – самый мощный инстинкт, она присуща всему живому: траве, пробивающей бетон, соснам, цепляющимся за осыпающийся склон из последних сил, лягушкам, взбивающим масло из молока, инфузориям и амебам. Оно заставляет держаться за стену, когда пол уходит из-под ног, цепляться за перила, когда лестница кажется бесконечной. Это не тихая покорность судьбе, а борьба.

Отец жил в аду с момента, когда они с матерью сказали друг другу «да». Зачем все это терпеть, когда можно просто уйти и жить?

Мне ли спрашивать зачем он терпит! Сама столько лет позволяла себя есть.

Папа очень любил мать. Она была осью его мира, поначалу он думал приручить ее, потом появились мы. Может, поначалу мать сдерживала буйный нрав, проявляла свои истинное отношение постепенно. Когда стало все ясно, он остался из-за нас, понимая, что при разводе мы… теперь уже я останусь с матерью. И она меня загнобит окончательно.

Это самое разумное объяснение, но обычно все не так или гораздо глубже.

А может, мать – паучиха, замотавшая нас в коконы? Отложенные в голову личинки ее манипуляций вылупились, прижились и лишали нас воли.

Вот и сейчас я наблюдала, как мама убивает его каждым словом, взглядом, движением, пьет жизненную силу. Мне безумно захотелось заткнуть ей рот той самой тряпкой, которой она мыла посуду.

Вдохнув, выдохнув, я шагнула в кухню. Мать сразу же замолчала, попыталась изгнать меня взглядом. Опершись на стол, я уставилась на нее не мигая.

– Алена, не видишь: мы разговариваем, – раздраженно протарахтела она. – Выйди.

Я мотнула головой.

– Не выйду. Я есть хочу.

Игнорируя ее, зазвенела тарелками, стараясь шуметь как можно громче.

– Сева, идем! – скомандовала мать.

– Папа, ты мне нужен, – отчеканила я. – Поговорить о поездке в Лунино.

Мать уперла руки в боки.

– Ты посмотри на нее, она уже едет. Ты сначала отыграй достойно!

– Отыграю, не переживай. Так отыграю, что стоя аплодировать будут. – Я обратилась к отцу: – Па, ты же едешь к бабушке, да? Вы ж поэтому ругаетесь? – Я в упор посмотрела на мать. – Он едет. Точка.

Папа улыбнулся восхищенно.

– Солнышко, я с радостью. А мама? – он бросил удивленный взгляд на жену – Правда отпустила?

Алла хотела что-то возразить, но осеклась и кивнув, выпалила, удаляясь в свою комнату:

– Если она хорошо отыграет концерт, пусть едет хоть к черту на кулички!

Мы остались вдвоём на кухне. Папа допивал чай, заедая печеньем, я поставила разогревать борщ и села напротив, подперев щёку рукой, рассматривая каждую его морщинку. Мать не любила готовить, обычно это делал отец или Марина.

– Пап, ты ведь правда ни в чём не виноват? – спросила я тихо.

Он помедлил, подбирая слова.

– Правда, дочка. Я никого не предавал. Я люблю только вашу маму и никого больше. Я просто хочу, чтобы мы все были счастливы, чтобы в нашем доме было спокойно и уютно. Но иногда… иногда кажется, что это невозможно. Просто часто люди видят то, чего нет. Наверно потому, что им так хочется.

Я кивнула, принимая объяснение, хотя понимала, что дело не только в этом.

– А ты… ты ж несчастлив, да? Зачем ты все это терпишь, это ведь не жизнь.

Никто никогда не спрашивал его об этом. Ни жена, ни мама, ни коллеги. А я вдруг оголила то, что он так старательно прятал.

– Бывает, что устаю. Но когда вы рядом, становится легче.

Я потянулась и обняла его за руку, крепко, по-детски искренне. И в этот момент между нами возникло что-то новое. Это была не просто связь отца и дочери, а союз двух людей, которые понимают друг друга без слов.

– У бабушки точно будет спокойнее, – сказала я после паузы. – Сколько ты ее не видел?

– Почти пять лет, – ответил он. – Уехать это, конечно, выход, дочка. Но проблема ведь не в месте, а в людях, в их отношениях. Мы можем уехать, но наши чувства и мысли останутся с нами. Смена места не решит проблему, хоть иногда нам кажется, что так мы сможем от них убежать. И если мы не научимся разговаривать друг с другом, слушать и слышать друг друга, то ничего не изменится, где бы мы ни были.

– Это маму ты пытаешь научить слушать и слышать? – возмутилась я. – Бесполезно, она только себя слышит.

– Ты выросла, да? – вдруг спросил он с гордостью. – Раньше ты просто залезала ко мне на колени и говорила: «Папуль, ты – волшебник, наколдуй, чтобы мама успокоилась». А теперь сама стараешься меня уберечь.

Я улыбнулась:

– Ну, я всё ещё верю, что ты волшебник.

– Знаешь, солнышко, – сказал он, глядя в окно. – Самое трудное – не нести ношу, а признаться себе, что на по Сеньке шапка. Все-то уже привыкли видеть шапку на тебе, ты и сам привык. Отступить – не оправдать надежд. Перестать быть тем, на кого все рассчитывали.

О, как знакомо! Сама такой была. Спустить жизнь в унитаз и гордиться этим, что терпишь – значит сильная, значит, молодец. Откуда в голове эта дурь? Скорее всего, это одна из личинок, отложенных матерью мне в мозг. Терпишь – значит, терпила. Точка. Это почти всегда не оправдано.

Говорить этого я не стала. Он сам должен понять.

– А если я скажу, что ты не подвёл? – прошептала я. – Просто ты живой, и тебе бывает тяжело. И я не стану тебя меньше уважать из-за этого. Наоборот. Папа, я очень люблю тебя. И всегда буду: слабого, сильного, уставшего, бодрого. А тебе просто надо снять чертову шапку и сказать: «Идите все к черту! У меня от нее скоро голова отвалится!»

Он накрыл мою руку своей, большой и тёплой.

– Спасибо, малышка, – тихо произнёс он. – За то, что слышишь.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сейчас я могу сидеть возле живого отца. Да, его суждения бесят, я как в зеркало смотрю и вижу тычущегося в стену слепого телка, которому волки уже ноги обглодали. Я прозрела, он не успел прозреть. Ничего, в этой жизни попытаюсь помочь.

Возможно, прямо сейчас я меняю будущее.

Я встала, подошла к папе и обняла, уткнувшись лбом в его плечо. Пахло домом, легким ароматом его любимых духов и чуть-чуть – табаком. Значит, он снова курит. Он обнял меня в ответ.

Я подытожила:

– Значит, едем к бабушке на следующий день после выступления. Надо купить билеты заранее, лето ведь, сезон.

– На месте договоримся с проводником, – оживился папа. – Не пропадем!

Зашипел полившийся через край вскипевший борщ. Я бросилась его выключать. Папа допил чай и засел на диване с газетой. Я налила борща, сощурилась, наслаждаясь запахом.

Забормотал телевизор. Донесся возмущенный возглас матери. Отец прикрикнул на нее, купировав поток обвинений. Хорошо! Просто прекрасно.

Борщ я перегрела, потому пришлось подождать, пока он остынет. Зато с каким наслаждением я с ним расправилась! В этот самый момент зазвонил телефон, ответил папа и крикнул:

– Алена! Тебе звонит Танечка.

Я метнулась к телефону, поднесла трубку к уху и сымитировала лютый кавказский акцент:

– Привет, слюший, красивый деушк Танюш, да?

Таня ответила смехом.

– Так мы на море идем? – спросила она.

– Конечно! Ни один летний день не должен пропасть!

– Такой настрой мне нравится! – воспрянула Таня. – Будем отрываться и чудить.

– Да! Тань, как твоя мама? Пить, говоришь, меньше стала? Готовится к приезду Эдика?

– Нет, просто сама решила. А Эдик этим летом не приедет.

– Как⁈ – воскликнула я, холодея.

– Он в море просто.

– Вообще не приедет? – Голос перестал слушаться и норовил пустить «петуха». – И связи с ним нет?

– Типа нет. А чего ты так? В море ну и в море. И раньше они надолго ходили.

Мои ноги подкосились, и я села на тумбочку, прижимая трубку к уху. Захотелось зло и отчаянно рассмеяться. Бомбу террористы заложили, ха-ха-ха! «Курск» спасать решила наивная дурочка. А все. А никак. Или все-таки есть выход?

– Танюш, встречаемся возле Макдака, ок? – Не удержавшись, я спросила: – Неужели вообще никак не связаться с «Курском»? Может, все-таки это возможно?

Должен быть способ как-то повлиять на события, иначе зачем я здесь?

– Я узнаю, – отмахнулась она. – У мамы или Эдовой жены. Давай через десять минут?

– Уже бегу.