Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)

Глава 10
Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант

Потянулись дни, похожие друг на друга: завтрак, репетиция с Мариной, поход на море с Таней, снова репетиция. Я поставила цель отыграть блестяще.

Все было хорошо: сухое в меру жаркое лето, прохладное море практически без медуз, успокоившаяся мать, которая нашла какие-то важные дела и оставила меня в покое.

А может, она просто почувствовала перемены во мне и опасалась связываться, уж больно ловко я отбила ее выпады, а проигравшей ей быть непривычно, потому что она не умеет проигрывать.

Все было прекрасно, если бы не одно «но»: «Курск». Мать Тани понятия не имела, как связаться с подлодкой. Подозреваю, что и куриная жена Эдика не знала – женщинам это неведомо. Мне срочно нужно искать способ, для начала найти хотя бы подводника, пусть и пенсионера, который расскажет, как там у них все устроено и возможно ли связаться, и если да, то как.

Еще Таня замучила любопытством, зачем мне это. Пришлось выкручиваться: вдруг война, а они там ничего не знают. Но в праздное любопытство Таня не верила, слишком чувствовался мой интерес. Но нес казать же ей, что я из будущего и знаю, что «Курск» погибнет. Пусть проживет счастливый месяц, а гильотина послезнания повисит надо мной одной.

И вот судьбоносная пятница. Как и в прошлый раз, нас с Мариной привез папа на Жуже, мать уже была в институте. Посмотрим, получится ли у меня переписать будущее по-своему. Вдруг, как в «Пункте назначения», меня начнут преследовать несчастья, которые не дадут ничего изменить.

Я зашла в гримерку. Здесь пахло лаком, старыми нотами и резким парфюмом, которым себя окропили в надежде заглушить волнение. Пальцы сами забегали по крышке стола, будто вспоминали то, что скоро придётся делать на сцене. Я провела ладонями по коленям, снимая напряжение, но оно не ушло, а просто спряталось, чтобы потом, в самый нужный момент, выйти на сцену вместе со мной. Да, я не переживаю, как в детстве. Мое волнение не мешает мне думать и концентрироваться. Все артисты переживают перед концертом, это неотъемлемый элемент выступления. Каким бы мастером своего дела ты ни был, трепет перед сценой – это тоже признак профессионализма. Как настройка инструмента перед концертом.

Марина куда-то подевалась и, чтобы победить волнение, я пошла бродить.

В фойе собирались оркестранты. Нарядно одетые, молодые и пожилые. Этих людей объединяло одно– любовь к музыке. Кто-то громко смеялся, кто-то молча сидел, уставившись в одну точку, будто заново просматривал в голове партитуру. Но несмотря ни на что, все они напоминали один слажено работающий организм.

Скрипачка нервно теребила волосы, контрабасист отпускал шутки с нарочитой бодростью, барабанщик заигрывал с арфисткой. Но все знали, что очень скоро станут единым целым, где один неверный вздох может все разрушить. А пока они просто люди со своими страхами и переживаниями, жаждущие подарить зрителям свою музыку.

Зал готовили к приёму гостей. Работники сцены настраивали освещение, расставляли кресла, проверяли механизмы сцены. Это напоминало суету хозяев перед приемом в доме долгожданных гостей. Нужно, чтоб зритель зашел и сразу проникся атмосферой концерта, подготовился, растворился в ожидании музыкального чуда. А потом затих и приоткрыл дверь в свою душу.

В хоровом классе активно шла подготовка к банкету. Составленные вместе парты имитировали стол. Для солидности их накрыли белоснежной скатертью. На тарелках маленькие… как бы их назвать… еще не тарталетки, но уже не бутерброды, фрукты, нарезанные так тонко, что кусочки казались почти прозрачными. Все было сделано в меру возможностей, но со вкусом. Очень аккуратно и красиво. Моя мать не может иначе. Все должно выглядеть превосходно независимо от бюджета.

Пройдя мимо оркестрантов, я поздоровалась легким кивком. Вышла на сцену, осмотрелась, представила зал полным. Подошла к роялю, бережно провела ладонью по крышке, словно погладила. Сейчас мое время с ним договариваться. Ведь любой музыкант знает: у инструмента есть душа. И наша задача сделать так, чтоб он отозвался на прикосновение, перенял наше настроение, радость, боль, страх, отчаяние. И раскрылся. И тогда душа инструмента сольется с душой музыканта и зазвучит в унисон, удваивая чувства.

– Не переживай. – прозвучал мужской голос за моей спиной.

Обернувшись, я увидела его – укротителя оркестра. Он подошел абсолютно бесшумно, так умеют только те, кто повелевает тишиной.

– Волноваться – это нормально, – продолжил он, – Волнение – тоже энергия. Главное, чтобы оно не переросло в панику. Лучше пусть станет огнём.

Я лишь кивнула, потому что – ни прибавить, ни убавить. Совсем чуть-чуть, и все, что мы репетировали месяцами, вся пережитая и прочувствованная музыка выплеснется наружу и станет общей.

Где-то в учебном классе разыгрывалась Марина. Она любила самые отдаленные кабинеты, и обязательно закрывалась изнутри, чтоб не заглядывали студенты, снующие по коридору.

Все в ней было безупречно: от исполнения до наряда. Но только я знала, что она будет играть не для директора филармонии, а для смуглого черноволосого байкера с ямочкой на подбородке, который принесет ей еще одну алую розу, одну, но самую красивую.

Я вернулась в гримёрку, села перед зеркалом и стала рассматривать своё отражение. Милая, молоденькая, но слишком бледная, и на этом фоне глаза кажутся слишком яркими. Волосы зачесаны и собраны в хвост, но одна непослушная прядь всё время падает на глаза, напоминая о том, что я – не фарфоровая кукла, а живой человек. «Еще немного, – шепчу я себе. – И нас всех объединит музыка».

Слышу, как в коридоре что-то падает. Наверное, папка с нотами. Представляю, как бумаги рассыпаются по полу… кто-то ругается, потом смеётся, показывая, что все имеют право быть неидеальными. Главное – не растерять музыку в душе.

Наконец пришла Марина и, положа руку мне на плечо, утвердительно произнесла:

– Мы сто пудов справимся. Пойдем? Пора, скоро начало.

Я кивнула и проговорила мысленно: «Моя любимая сестренка, конечно, справимся. Потому что музыка сильнее любого волнения и страха. Главное поймать ее, как серфер – волну, и лететь на гребне.»

Разойдясь по разным сторонам сцены, мы остановились у боковых кулис. Марина перетаптывалась и постоянно выглядывала в пустой зал, который постепенно заполняли зрители. Я не смотрела туда, но слышала доносившийся шум: голоса, смех, хлопки откидных стульев. Зал оживал, разговаривал, дышал. Закрыв глаза, я медленно выдохнула и мысленно себя успокоила: «Выход – вдох. Раз, два, три… Сейчас. Ещё немного и – вперёд!».

Сразу после выступления оркестра Маринин номер. Сначала она играет одна.

Я чувствую ее волнение, она ждет, постоянно поправляя и без того идеально сидящее платье.

Шум становился громче. Наверно, мест уже нет. Не удержавшись, и я выглянула: зал был скорее полон, чем пуст, очень много студентов. Интересно, их сюда согнали, или они пришли добровольно посмотреть на сокурсницу? В пятницу? Вечером? Добровольно? Ой, вряд ли. Но как можно согнать студентов, когда у них каникулы? Вопрос…

И вдруг кулисы скользнули вверх, растворяясь в полумраке. Зажглись софиты, осветили сцену, распахнувшую свои объятья для артистов.

Оркестранты выходили не все вместе, а группами. Сначала появились скрипачи. Они шли парами, поглядывая друг на друга, будто мысленно доигрывали свою партию. За ними выстраивались альтисты и виолончелисты. По тому, как они шли, было понятно, что инструменты тяжелые, но любимые и важные. Контрабасисты ступали тяжелее и увереннее, как и подобает укротителям самых солидных и крупных инструментов.

Следом шла духовая группа: флейтисты, гобоисты, кларнетисты. И, наконец, медная и группа ударных инструментов. Валторны, трубы и тромбоны поблёскивали в свете софитов, словно доспехи перед битвой. Ударники двигались спокойно, готовые в любой миг из-под своих рук обрушить на зал раскат грома.

Самым последним появился дирижер. Вышел в центр сцены, остановился, поклонился, блеснув лысиной, прислушался к залу, к тому, как замирают сотни сердец. Потом повернулся к зрителям спиной, слегка поднял руки и замер.

Музыканты рассаживались по своим местам. Идеально тихо не выходило. Одни переговаривались, другие проверяли строй, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, мысленно возвращаясь к партитуре. Скрипачи разминали пальцы, флейтисты делали лёгкие вдохи, ударники ногой беззвучно отстукивали ритм. Так оркестр собирался в единый организм.

Зал ответил легким всплеском аплодисментов, боясь спугнуть легкокрылую музу. Однако она и не думала улетать. Волшебство только начиналось.

И когда на сцене стих последний шелест, оркестранты почти одновременно подняли глаза на дирижера. Он терпеливо ждал.

Зрители застыли в предвкушении начала концерта.

Вот дирижёр сделал едва заметный взмах руками и на секунду задержался в таком положении. И весь оркестр замер в ожидании первого такта, вдохнул и задержал дыхание. До первого звука, первой ноты, с которой начнётся магия концерта. Воздух дрогнул и время на секунду остановилось, чтобы дать музыке родиться.

Дирижер опустил руки и грянула музыка. Зал наполнился бархатным тембром виолончелей, а следом зазвучали скрипки. Они запели звонкими звенящими голосами, словно сотканными из ветра и солнца.

Казалось, что дирижёр чертил в воздухе невидимые руны, словно повелитель стихий. И под этими чарами оркестр послушно исполнял все его прихоти: то сгущал тьму, то бросал на зрителей золотые лучи мелодии.

Марина готовилась к выходу. Прохлада сцены медленно пробиралась сквозь тонкую ткань платья, она поежилась, но тут же гордо выпрямила спину. Там, на сцене ее ждал величественный черный рояль – король инструментов. Он напомнил мне спящего зверя, которого могут пробудить только её прикосновения. Она выйдет и укротит его, не просто сыграет, а расскажет историю. Свою. Для него.

На авансцену вышел ведущий в строгом элегантном фраке. Зал мгновенно замер, боясь прослушать его речь. Мужчина ослепительно улыбнулся, раскрыл папку и расправив плечи, произнес:

– А сейчас для вас сыграет юная пианистка, о таланте которой знают далеко за пределами родного города. Победительница международных конкурсов, Марина Литвинова! Встречайте!

Его речь прозвучала как хорошо сыгранная нота, устремляясь в глубь зала. И в тот же миг из боковой кулисы появилась моя сестричка.

Юная хрупкая девушка в простом строгом чёрном платье без лишних деталей, подчёркивающем ее силуэт. Казалось, что даже летящая ткань ее наряда стала частью музыки. Марина несла себя грациозно, без единого лишнего жеста и взгляда по сторонам. Она четко знала, куда идти. Ее заждался спящий рояль.

В зале тихо захлопали, но тут же затихли.

Марина подошла к инструменту, слегка поклонилась и опустилась на бархатную банкетку. Пару секунд настраивалась, чтоб принять зал, осознать в полной мере ответственность своего выступления. Затем подняла руки, и задержав их над клавишами, на секунду подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с залом. Это важный ритуал, который нужен для создания особой связи «выступающий – зритель», без нее эмоции не передать.

Я смотрела, как сестра переживает, как вытирает слегла дрожащие руки и искренне, по-сестрински гордилась ею, но уже не как младшая, а как старшая сестра. Я волновалась за нее, как педагог перед выступлением своего лучшего студента, когда любая его ошибка воспринимается болезненней, чем собственная.

Я знала, где-то в первых рядах должна сидеть мать с букетом, приготовленным для любимой дочери. «Сейчас она сыграет, и мать расплачется от восторга, – подумала я, проводя рукой по бархату кулисы. – А после концерта, скажет: „Ты была невероятна“. А про меня в лучшем промолчит. Ну, по крайней мере, так было раньше».

Мои неприятные мысли прервала музыка. Она зазвучала, как капель долгожданной весной. Несмотря на то, что первые ноты были тихими, в них таилась такая сила, которая сумела мгновенно привлечь внимание всего зала.

Мелодия нарастала с каждым тактом, устремлялась в зал, кружилась над головами и разливалась стремительной горной речкой, звеня и искрясь в свете софитов.

Ее игру сложно было назвать виртуозной, но в ней чувствовалась особая глубина и умение говорить без слов. Она чувствовала музыку, наполняя смыслом каждый пассаж и фразу.

Рояль под ее руками то пел, то рыдал, то отзывался грубым рычанием, то заливисто хохотал. Да, она обуздала его! Иначе не могло быть.

Ее пальцы порхали по клавишам с точностью и легкостью. И никто в зале даже не догадывался, сколько труда нужно вложить, чтоб добиться такого результата. Но у Марины, кроме хорошей техники было то, чем обладает далеко не каждый музыкант. Она умела оживлять произведения и делать так, чтоб слушатели его поняли.

Дэн сидел в пятом ряду, прямо напротив рояля.

Здесь, среди бархата кресел и света софитов, парень, привыкший к грубой фактуре мира, чувствовал себя чужим, но только до тех пор, пока Марина не начала играть. Теперь ничто не могло отвлечь его внимания от сцены: ни скрип стула рядом, ни бесконечные разговоры двух первокурсниц прямо у него под ухом. Он смотрел только на неё и излучал искреннее, почти благоговейное восхищение плюс гордость, смешанная с удивлением. Марина каждый раз умудрялась его удивлять, поворачиваться новыми гранями, и он не мог поверить, что его девочка на сцене становилась волшебницей, погружающей в оцепенение целый мир.

А она всё играла. Мелодия то взмывала, то опускалась, то замирала, чтобы снова рвануться вперёд. И с каждым тактом зал все больше впадал в транс. Я и сама покачивалась и думала, что слушать музыку в записи и вживую – совершенно разные ощущения. А еще есть люди, которые этого не понимают, зевают на концертах. Бедные, сколько они теряют!

В зале было темно, и только узкий луч софита обнимал сцену, выхватывая из полумрака чёрный силуэт рояля и хрупкую фигуру Марины.

* * *

Алла выбрала место в третьем ряду, зная, что именно тут звук звучит ровно, здесь слышно каждую паузу, каждый едва уловимый вздох и акцент. В этом зале она сама часто выступала и знала его как свои пять пальцев. Здесь Алла могла без труда сконцентрироваться и проанализировать игру дочери, уловить все ошибки и неточности.

Она внимательно слушала и вдруг поймала себя на мысли, что не дышит, словно боится пропустить что-то важное, хоть и знала эту пьесу наизусть. Столько раз разбирала её с дочерью, столько раз показывала, где нужно чуть замедлиться, где дать звуку растаять, а где вновь сыграть с такой силой, чтобы зритель вздрогнул. Сейчас она слышала в игре Марины свой голос. А как иначе? Школу Аллы Аркадьевны нельзя было не заметить. «Вот здесь ты чуть спешишь, – пронеслось в голове, но тут же растворилось в следующем такте. – А здесь… здесь ты сделала именно так, как я учила. Но лучше. Потому что ты чувствуешь так. Это – голос твоей души».

В какой-то момент Алла поняла, что Марина переросла их занятия. И больше не нуждается в ее наставлениях и контроле. Авторитетом задавить уже не получится. На глаза навернулись слезы и нахлынуло непонятное чувство: то ли гордость за талант дочери, то ли сожаление, что время беспощадно уходит.

В зале кто-то тихо вздохнул, кто-то замер, боясь нарушить волшебство. А Алла смотрела и видела перед собой не сцену, и рояль, и не софиты, а ушедшие годы. Бесконечные репетиции, слёзы из-за неудач и целеустремленное «Я смогу». Сегодня она своими глазами убедилась в неподдельном таланте дочери, рожденным непосильным трудом.

И теперь, когда Марина подбиралась к кульминации, женщина поняла, что от этого концерта зависит не только решение комиссии из филармонии. От него зависело то, поверит ли дочь в себя так же, как верит в неё она. И если сейчас зал услышит не просто механическое исполнение, а голос и, проникнется звучащим произведением, значит, все эти годы были не зря.

Она была удовлетворена. Ведь все эти бессонные ночи перед концертами, слезы, скандалы, когда она разбирала с дочерью каждую ноту, стоили такого результата.

Но теперь эта музыка больше не принадлежала ей, это была музыка Марины. Вот где самая большая победа!

Я закрыла глаза и увидела нашу комнату. Два стула и пианино, ноты на столе, смятые носовые платочки. Мы ведь начали путь вместе, но потом дороги разошлись. Потому что Марину вела за руки мама, а я тщетно бежала позади, падала, сбивала коленки, хотела догнать, но не успевала. А следом пришло понимание, что я больше не та, что догоняет. Я давно перегнала их всех. И пришло время это доказать.

В моем сердце заскребла надежда, по-детски наивная, как вера в Деда Мороза, что мама наконец увидит во мне талант и все поймет, но я отогнала ее. Не увидит, не поймет, надо это принять и отпустить. Главное, что я сама осознала свою значимость.

Я чуть заметно улыбнулась и прошептала в пустоту: 'Играй. Пусть они все видят, какая ты. Пусть восхищаются. А я… я просто порадуюсь за тебя, как делала всегда. А потом мы удивим их всех!

Глава 11
Все в этой музыке, ты только улови

Марина доиграла последние аккорды. Звук растянулся, переливаясь, отражаясь от потолка, проскользнул по бархатным драпировкам и наконец растворился, оставив только эхо. Зал разразился аплодисментами.

Сейчас наша очередь. Игра в четыре руки, тот самый дуэт, который мы так долго готовили. По позвоночнику защекотала капля пота.

В прошлом каждый раз, когда мы садились за инструмент, я ошибалась. Не там брала акцент, чуть торопилась в пассаже, теряла педаль в середине фразы. Слушала тихий, едва уловимый вздох Марины, а потом причитания матери о моей бездарности.

Сейчас за кулисами, перед выходом на сцену я сравнивала нынешние ощущения с детскими. Да, немного волнительно. Как ни как – ответственность. Да и нужно представить себя-обновленную обществу во всей красе. Абсолютно не хочется спрятаться, вжав голову в плечи и дрожать, как трепещущая лань. Детский страх, раньше мешающий действовать и мыслить рационально растаял, как ночной кошмар.

Я уверена, что играю почти безупречно, явно не для своего возраста, чего мать просто не сможет не заметить. Мои руки помнили каждую ноту. Я четко выдерживала все паузы и динамические оттенки. Прослушав мое исполнение, Станиславский бы точно сказал: «Верю.» Чтобы продубить талант, я работала, как каторжник, это не было просто старанием.

«Я точно не боюсь больше сцены. Я ее люблю. – вынесла я заключение. – Я музыкант. Профессионал. Человек, который выходит на сцену не для демонстрации своего превосходства, а чтобы донести слушателям то, как я чувствую произведение, передать его смысл, раскрыть его тайну».

Я избавилась от голоса в голове, который раньше мерзко шептал мне: «А вдруг не получится? А что скажет мама? Да ты не сможешь и снова опозоришься». Вместо него звучала музыка. Мелодия моей души. Она циркулировала во мне, как кровь, наполняла, будто воздух при вдохе, и я знала: стоит только выйти, коснуться клавиш и произведение заговорит.

Я услышала, как ведущий объявил мой выход. И я не оцепенела, как раньше. Мне не потребовалось времени, чтоб собраться, успокоиться и угомонить свою тряску. Я гордо подняла голову, расправила плечи и пошла удивлять мир. На сцену, где меня ждала Марина и наша музыка.

Свет софитов слепил, но я специально старалась не жмуриться, изучая всех сидящих в зале. Вон – мама, чуть дальше – Дэн, в центре – директор филармонии и женщины, которых я видела на репетиции. Надо узнать, кто они такие. Рассмотреть зрителей внимательнее просто не было времени.

Я шла к укрощенному моей сестрой роялю. Чёрный, грациозный король инструментов терпеливо ждал нашего дебюта, чуть поблескивая в свете ламп. Когда-то он казался мне жутким монстром, жующим мои пальцы. Теперь он стал моим союзником, продолжением рук, моим голосом.

Я села на банкетку рядом с Мариной, устроилась поудобнее. Занесла руки над клавишами и на мгновение замерла, слушая тишину, чтоб потом наполнить ее музыкой и ощутить разницу. Мы с сестрой посмотрели друг на друга и еле заметно кивнули. Это был сигнал к началу игры.

И вот – первый такт.

Я повела свою партию.

Мне важно было выстроить фундамент пьесы: играть низкие ноты четко и собранно. Низы в музыке– как пульс, как шаги, если собьёшься, произведение рассыплется и скомкается. Марина подхватила верхний голос. Чистый, звонкий и светлый, как резвящиеся солнечные зайчики в весеннем ручье. И вот наши голоса слились воедино. Это было не механическое, хорошо отработанное исполнение, а переплетение чувств, пронзающих сердца и цепляющих самые потаенные струны души.

Я даже не думала о том, как двигаются пальцы. Я просто проживала музыку. Она вела меня, подсказывала, где ей хочется замедлиться, а где убежать вперед. Как нажать на клавишу и задержаться, чтоб зритель услышал вздох. Где удлинить звучание для протяжного крика. Мы играли без единой ошибки. Все слышали только звучание водопада из чистых выстроенных звуков, который лился из нас обеих.

Краем глаза я наблюдала за Мариной. Она играла очень чувственно, иногда кудряшки падали ей на лицо, и она пыталась их убрать резким взмахом головы. На самых сложных моментах она слегка прикусывала нижнюю губу и прикрывала глаза, а ее длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Она всячески старалась скрывать волнение и надо отдать должное, у нее это отлично получалось.

В зале воцарилась мертвая тишина. Я играла и чувствовала, как мой детский страх растворяется в звуках, уступая место ощущению легкости и свободы. Я чувствовала себя на своем месте.

Мы доиграли последний такт, и на секунду мир вокруг словно застыл. А потом на сцену летним теплым ливнем обрушились аплодисменты. Мы с Мариной переглянулись. И я знаю точно, о чем одновременно мы подумали в тот момент: «Мы сделали это!»

Затем встали, подошли поближе к краю сцены. Сначала поклонились вместе, потом – по отдельности, и зал снова зааплодировал, словно не хотел нас отпускать. Кто-то кричал «Браво!» Мне показалось, что это голос Дэна.

А потом я нашла глазами маму.

Гордо выпрямив спину, она сидела собранная и безупречная, как всегда. Однако… Она была в шоке! Будто увидела на сцене призрак Моцарта, или Бетховена… Точно, Бетховена! И прямо сейчас он восседал за этим роялем, исполняя свою непревзойденную «Так судьба стучится в дверь». Та-да-да-дам! Та-да-да-дам!

Мне казалось, в тот момент я читала ее мысли: «Как она так смогла⁈ Та, что всегда меня позорила? Та, чью игру я разбирала такт за тактом, пытаясь вытянуть хоть каплю выразительности? Та, что была лишь тенью Марины⁈ Она не просто выучила ноты, а их прожила, пронесла в ладонях, не расплескав ни капли и донесла до каждого зрителя. Услышала. Приручила».

Легкое движение ее руки, лежавшей на подлокотнике, выдало напряжение: она слегка дрогнула. И это предательское вздрагивание дало понять, насколько сильно её потрясло произошедшее.

А потом она непроизвольно прикрыла рот ладонью, словно хотела удержать слова, которые рвались наружу. Как она была слепа! Возможно, на секунду ей захотелось вскочить, броситься к сцене, обнять меня, признать, что я была великолепна и неподражаема. Но она не могла, потому что иначе пошатнется пьедестал, где стояла ее неоспоримость.

Потому она растерялась, это был вызов ее педагогическим убеждениям и многолетнему опыту…

Нет, показалось. Мать не признает своих ошибок. Мой успех проще списать на совпадение или на то, что я все эти годы прикидывалась, чтобы поиздеваться над ней.

Я поймала ее взгляд. Она восторженно смотрела на Марину, потом мельком взглянула на меня и сдержанно кивнула, слегка поджав губы. Посчитаю это похвалой и признанием.

Еще раз поклонившись, мы поспешили за кулисы.

На сцену снова вышел оркестр, чтобы завершить оркестр. Дирижёр взмахнул палочкой и торжественное звучание музыки понесло всех к завершению концерта.

И вот последний взмах дирижера, и зал ещё несколько мгновений жил отзвуком финального аккорда, а воздух продолжал вибрировать, не желая отпускать музыку.

Тишину нарушил торжественный голос ведущего:

– Уважаемые гости нашего концерта! Спасибо, что разделили с нами этот великолепный праздник музыки, раскрыли свои сердца прекрасному! А теперь ещё раз поприветствуйте наших главных героинь сегодняшнего вечера: сестёр Марину и… – он специально выдержал паузу – .. и Алену Литвиновых! Ваши аплодисменты!

Марина первой шагнула вперёд, демонстрируя, что она теперь полноправная хозяйка этой сцены. Я шла следом и понимала, насколько это для нее важно. Обидеться было б абсолютно глупо. У меня свои мысли по этому поводу. Я смогла. Я доказала, что могу и буду. И я не дополнение, а равноправная часть этого вечера.

Зал снова взорвался аплодисментами, а мы стояли и слушали, с благодарностью принимая признание публики.

Мы встали рядом, плечом к плечу. Марина грациозно, сдержанно поклонилась, как её учили с детства. Я повторила за ней, но мой поклон оказался не таким отточенным, но зато настоящим, без капли притворства.

Конферансье снова взял микрофон:

– Сегодня эти две артистки показали нам не просто технику игру и блестяще заученный нотный текст. Они открыли нам душу музыки. И я уверен, что каждый из вас почувствовал это.

Зал снова зааплодировал, кто-то выкрикнул: «Браво!» – и все зрители встали, а потом сорвались с мест и понесли цветы.

Первым на сцену поднялся Дэн, вручил Марине роскошный букет белых роз, поцеловал ее в щеку. Он и меня не забыл, вручил трогательный букетик ромашек, шепнул:

– Вы крутые! Мне понравилось.

– Спасибо, – шепнула я, но увидела за его спиной мать, поджавшую губы, и улыбка сползла с моего лица.

Сходя со сцены, Дэн столкнулся к ней нос к носу. Она посмотрела на него, как на отвратительное насекомое. Дэн чуть замедлил шаг, но взгляд не отвел.

– Здрасьте, Алла Аркадьевна, – сказал он и поспешил удалиться, не дожидаясь ответного кивка.

Ко мне подошёл папа с огромным букетом белых лилий, крепко обнял и прошептал прямо в ухо:

– Ты была невероятна. Слышишь? Ты играла до мурашек!

Я уткнулась ему в плечо и вдруг поняла, что могу разрыдаться. Наконец прозвучали эти слова! Те самые, которых так долго ждала и не успела услышать от него в прошлой жизни.

Он отстранился, и мы направились за кулисы, но путь преградил тощий юноша с гвоздиками, невысокий, сутулый, с прыщиками, его глаза светились восхищением. Следующим дарителем был пожилой подтянутый мужчина с гладиолусом, одним-единственным, и достался он именно мне.

«Это тебе, – сказала я девочке, которая ушла, освободив для меня место. – Ты заслужила».

Папа хотел еще что-то сказать, но понимал, что не время, и придержал слова. Вся наша семья собралась за кулисами. Марина, что еле удерживала цветы, обратилась к маме:

– Правда, мы молодцы? А Алена – в особенности?

– Молодцы, – холодно произнесла она. – И Алена играла… виртуозно. Одно мне непонятно, что тебе мешало так играть раньше?

На языке вертелось, что я мазохистка, и мне нравилось получать подзатыльники, ради них и косячила, но сказала я другое:

– Очень к бабушке хочется. – И ядовито улыбнулась.

На сцену вышел директор филармонии, своим фирменным жестом поправил очки и затянул речь о традициях, наследии и новых талантах. Но все ждали главного. И он наконец произнёс:

– От лица всей нашей филармонии я с огромной радостью приглашаю Марину Литвинову выступить у нас в новом сезоне. – Иди сюда, Марина!

Встрепенувшись и положив цветы, сестра побежала к нему, еще раз поклонилась, взяла микрофон и, задыхаясь от восторга, проговорила:

– Спасибо вам, что пришли! Ведь если бы не вы, для кого бы мы играли? Спасибо нашему великолепному оркестру! И отдельная благодарность моей младшей сестренке! Алена, иди сюда! Ей только четырнадцать лет, а уже какой уровень!

Я встрепенулась и поспешила к ней, ошалев от неожиданности. Марина всегда меня защищала и от матери, и в школе от хулиганов, когда они совсем наглели. И сейчас она верна себе.

Как только я приблизилась, она обняла меня на глазах у вытаращившей глаза матери. Это было не по сценарию! Но зрителям нравилась разыгранная трогательная сценка, они хлопали. Директор филармонии, вон, и то улыбается.

Когда я поклонилась и упорхнула, он продолжил:

– Мы уверены, что её талант украсит наши концерты. И Аленин талант, когда она подрастет. Алла Аркадьевна, спасибо вам за таких талантливых дочерей, их игру и ваш труд! Наше признание! Алла Аркадьевна, просим вас на сцену! Полагаю, вам есть что сказать.

Зал снова взорвался аплодисментами. Марина стояла, слегка покачиваясь, будто не верила, что это происходит с ней. Мама продефилировала к микрофону, подошла к ней, обняла за плечи и, подождав, пока зал стихнет, заговорила:

– Спасибо вам, дорогие гости, спасибо всем зрителям, что нашли время прийти сегодня. Я знаю, как дорог каждый час в нашей стремительной жизни, и то, что вы отдали его музыке, делает этот концерт по-настоящему особенным. Ваше внимание – самый ценный подарок для артиста, а ваши аплодисменты – как воздух, которым он дышит на сцене. Спасибо, что были с нами, что слушали, что чувствовали вместе с нами каждую ноту.

Она посмотрела на Марину с нескрываемым восторгом и трепетом:

– Марина, ты сегодня была не просто хороша, – проговорила она тихо, но так, чтобы их услышали все. – Ты была на своём месте. Там, где рождаются великие артисты. Ты столько лет училась слышать музыку не ушами, а сердцем, и сегодня оно заговорило с нами со всеми.

Мать всегда виделась мне эдакой Снежной королевой, не ведающей жалости, с ледышкой вместо сердца. Но разве может бессердечный человек плавить чужие сердца словом? Или она чудовище исключительно для меня?

Мать чуть сжала Маринины плечи, будто проверяя, настоящая ли она, не сон ли это, и продолжила:

– Впереди тебя ждет большая сцена. Этот уютный зал – только начало твоего пути. Тебя ждёт слава, но помни: слава – не цветы и не овации, а огромная ответственность. Я буду рядом, – пообещала мама, и в этом обещании не было ни нежности, ни сюсюканья, только твёрдость и готовность стоять на страже Марининого таланта, правильно Дэн ее называет Цербером! – Я буду требовать от тебя больше, чем кто-либо другой, потому что никто не знает лучше меня, на что ты способна. И я не позволю тебе довольствоваться меньшим.

Жидкие аплодисменты заставили ее ненадолго смолкнуть. В зале завозились. Пригибаясь, галерка поспешила на выход, как и все молодые слушатели, но мать это не расстраивало. А может, она просто не замечала вопиющего неуважения к своей персоне.

– Сегодня ты сделала первый настоящий шаг. А дальше будет только больше. И сложнее. И прекраснее.

И, словно подводя черту под этой речью, она притянула Марину к себе и крепко обняла. Так обнимают не ребёнка, а равного.