Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Глава 4
Ждет Севастополь

Я поднялась по лестнице и остановилась у нашей двери с папиной сумкой на плече. Колбасу и сало я отдала Танюше, они жили настолько бедно, что иногда питались супом с клецками из кубика «Магги», морковки и картофелины, а Таня, когда заходила за мной, вечерами наведывалась на рынок, чтобы собрать овощи, которые упали, но их не стали поднимать, пусть отъестся, порадуется. Банку варенья из малины, которую собрала сама, и травы, что мы собирали утром, не отдала.

Входить мне категорически не хотелось. Из головы не выходил наш с матерью утренний разговор и видение, которым мне ответили на вопрос, за что она меня ненавидит. Я не знала ни как мне себя с ней вести, ни как поведёт себя она. Детские обиды теперь боролись с пониманием природы её нелюбви. Одна часть души твердила, что нет оправдания ненависти к собственному ребёнку, а вторая – о том, что невозможно полюбить то, чего ты не хочешь и не ждёшь. Но ведь бывает, что люди принимают свою половинку вообще с чужим ребёнком, и это не мешает его если не полюбить, то относиться с уважением и не гнобить за всё подряд.

Так, стоп! Чувство вины я испытывать отказываюсь, еще чего не хватало. Я есть, это данность, и исчезать не собираюсь. Мало того, только сейчас я поняла, как же это здорово – жить.

Я аккуратно открыла дверь. Не заметив в коридоре папиной обуви, поняла, что он ещё не вернулся. В квартире было непривычно тихо, а в воздухе витало то самое напряжение, какое бывает после ссоры или неприятного разговора, когда очень хочется разрядить обстановку, заговорить первой, попросить прощения или свести всё к шутке. Теперь точно не получится.

Судя по всему, Марины тоже не было: Марина – это музыка: есть музыка, значит, сестра дома, нет музыки – она ушла или спит. Сейчас в нашей комнате царила тишина. Скинув босоножки, я прихватила и свою сумку, что стояла, где я ее оставила, и цыпочках направилась к себе. Чуть‑чуть не успела и прямо перед дверью столкнулась с мамой. Я ждала от неё недовольства, порции ругани и выяснения отношений, но ошиблась. Она лишь уколола меня взглядом и удалилась на кухню. Мне показалось, или её глаза заплаканы?

После жуткого видения с беременностью я узнала, что мать у меня не бессердечно‑железная, а вполне способна разрыдаться.

Мои догадки подтвердились – Марины дома не было. А мне так не хотелось быть одной! Скорее бы она пришла, или папа вернулся. Только б не оставаться с мамой один на один. Ещё я боялась видений, которые обычно кошмарные. Во‑первых, неприятно снова погружаться в кошмар, откуда пытаешься вылезти, во‑вторых, они приходили не ко мне, а за мной, я не понимала, как с ними справляться и что потом делать со всем этим пониманием.

Оставив сумки возле входа, я рухнула в кровать. Очень хотелось спать, но я крепилась. Ещё рано, надо дождаться хотя бы девяти вечера. И папу, за него я переживала так, словно он не отец, а мой младший брат. Из головы не уходила погибающая яблоня, а папа приближается к опасному возрасту, когда мужчина может на ровном месте взять и умереть. А ещё нужно собрать сумку в поездку… Да что там собирать, когда мы утром туда, а вечером обратно.

Пытаясь ни о чём не думать, я провалялась целый час, пока в дверь не позвонили. В коридоре послышались шаги – мама вышла открыть дверь. Щёлкнул замок, я услышала папин голос:

– Привет, Аллуся. Как ты тут? Я так соскучился.

Наверное, сейчас он собрался её поцеловать, а она, как обычно, отстранилась.

– Здравствуй, – её голос прозвучал холодно, с нотками недовольства. – Я так поняла, ключи ты отдал Алене? Почему вы раньше вернулись?

Мне стало больно за папу. Она с ним говорила так, словно ему должно стать стыдно за то, что мы раньше вернулись. Зачем он это терпит? Или просто не хочет замечать её отношения?

– Ты разве не знаешь? – удивился отец. – Николай Михайлович умер, я приехал на похороны, но ими было некому заниматься, и перенесли на завтра.

Они прошли на кухню, голоса зазвучали глуше. Я навострила уши, но папино бормотание не разобрала.

– Сева, ты отлично знаешь, я не могу терпеть эти мероприятия. Я после них больная неделю хожу, – чуть повысила голос мать.

– Алла, ты серьезно сейчас? Не поверю, что не слышала о его смерти, весь город гудит! Наряду ППС, который там дежурил и не оказал помощь, выговор выписали.

Теперь я не услышала, что ответила мать.

– Мы столько лет работали с ним бок, – возмущался отец, – он столько для нас сделал, а ты не придёшь даже проститься? Не собралась приходить? Иногда мне кажется, у тебя нет сердца.

Что я слышу? Видно, поездка в деревню и правда пошла папе на пользу, раз он так с ней разговаривает.

Зачем мучить человека, делить с ним кров и постель, когда он так раздражает? Разве не проще отпустить, жить счастливо и дать шанс и ему найти свое счастье?

– Сева, сбавь обороты! Это что за тон? В вас там что бесы вселились, в этом колхозе? Одна пришла, нервы мне сделала, второй только на порог – сразу с претензиями! Там бы и оставались. – Дверь на кухню хлопнула с такой силой, что у меня в комнате задребезжали стекла.

Соседка‑неврастеничка снизу заколотила по батареям, а потом – шваброй в потолок. Все в нашей квартире затихли, а она все стучала и стучала.

Положительную динамику в поведении отца нужно было закрепить, и я прошмыгнула на кухню. Папа сидел за столом, сжав виски, лицо у него было таким, словно в мыслях, как и у меня, когда я стояла у двери, шла борьба. Увидев меня, он попытался натянуть маску благодушия, получилось не очень. Я обняла его за плечи и прижалась головой к спине.

– Не расстраивайся. Я с тобой.

Он поднял на меня усталый взгляд и сказал:

– Знаешь, я первый раз пожалел, что вернулся домой. Насколько мне легко дышалось в Лунино, настолько же сейчас не хватает воздуха здесь. Я задыхаюсь, мне тесно в собственном доме. И я не могу понять, откуда это ощущение.

– Нормальное ощущение, – объяснила я. – Мы глотнули свободы, а теперь надо обратно в загон, к надсмотрщику с плетью…

Прочитав негодование на лице отца, я прикусила язык.

Может мама, права, и бабушка нашаманила и освободила папу от его больной зависимости? Нет! Проще всего, когда человек начинает творить странное, списать все на ведьм и колдовство. В папином случае причина в другом. Именно поэтому домашние тираны, загоняющие жертв под плинтус, в первую очередь отсекают родственные связи – чтобы некому было прийти на помощь, показать нормальное отношение, открыть глаза. Когда много лет живешь возле свинарника, принюхиваешься, но стоит пожить в нормальном месте и, когда возвращаешься, возникает вопрос, а почему я здесь?

Папа собственными руками всю жизнь строил этот загон, а если быть точнее, копал себя яму, думая, что это не могила, а фундамент дома.

Хотелось продолжить открывать ему глаза, но я чувствовала, что рано, он не готов, это будет не открыванием глаз, а раздиранием век.

– Папуль, давай чай заварю? – предложила я. – Бабушка тут трав передала, мята, вон, напряжение снимает. Завтра сложный день, сходи в душ, а я пока всё приготовлю. Выпьем и ляжем спать.

Папа кивнул, но вместо ванны сначала пошёл покурить на балкон, наплевав на запреты матери. Он не перестаёт меня сегодня радовать. Кстати, я ж хотела попросить у него денег.

Дождавшись его, я сделала глазки, как у кота из Шрека, и тихонько спросила:

– Пап, не мог бы ты мне дать немного копеечек? Мне так хочется съездить завтра в Севастополь с Таней, она бабушку хочет проведать и меня зовёт.

Папа был в таком состоянии, что, имей он возможность, отдал бы и миллион. Он молча достал бумажник и протянул две десятигривенные купюры.

– Солнце, больше не могу, всё на похороны потратил.

Я чмокнула его в щеку.

– Спасибо огромное, папочка. Больше и не надо.

– Маме скажешь, что я уехала? А то мы в ссоре, и я ее боюсь.

– Скажу, – кивнул он.

Он поставил чайник на плиту, чтобы помыться горячей водой, снял его с огня и удалился, а я осталась на кухне. Мать не заходила, Марина не возвращалась. Я достала с полки печенье, из сумки – банку варенья, заварила чай и разлила по чашкам. Кухню наполнил мятный аромат, и он успокаивал. Только сейчас заметила, что ароматы могут успокаивать.

Папа вышел из душа посвежевший, мы ещё немного посидели, попили чай и повспоминали о своих приключениях в Лунино. Бабушка была права – мята приглушает эмоции. Папа ещё раз покурил и ушёл спать на диван в гостиной. Я вымыла посуду и тоже удалилась, чтобы не раздражать мать.

В комнате я разобрала сумку, еще раз пересмотрела фотографии, привезенные от бабушки, и спрятала их в дневник от мамы подальше. Нашла свой небольшой школьный рюкзак и собрала туда самое необходимое для завтрашней поездки. Чуть не забыла! Карты! Я вытащила их из бокового кармана дорожной сумки и положила на самый низ рюкзака, под вещи.

Кровать Марины по‑прежнему пустовала, а я так хотела попросить у нее в поездку надеть нормальную вещь. Покопавшись в шкафу и выбрав, на мой взгляд, самое современное платье, я повесила его на спинку стула, выключила свет и легла. Сон не приходил, как и Марина. Меня все еще качало, стоило закрыть глаза, вдаль тянулась дорожная полоса, вся в выбоинах, и серые столбы, веки слипались, но сон не шел, мысли жужжали, как комары, и жалили, как оводы.

Еще и во дворе собралась компания подростков, врубила музыку на весь район. Припадошная соседка визжала с балкона, к ней присоединилась бабуля с первого этажа. Зазвенело разбитое стекло. Завыла сирена, и воцарилась тишина.

Наконец меня сморило.

Во сне я была на похоронах. В середине концертного зала, утопая в цветах, стоял гроб, обитый белым атласом. Я подошла к нему с букетом лилий и уже собралась положить цветы к ногам покойника, как вдруг увидела, кого хоронят. На кружевной подушке, молодая и красивая, в белом свадебном платье лежала мать. Я застыла у гроба, не решаясь подойти ближе. Как в «Вие», она открыла глаза, села и, заливисто хохоча, указала на меня пальцем:

– Смотрите все! Это она меня убила!

Я уронила букет и осмотрелась в поисках знакомых лиц, но всех гостей я видел впервые. И тут как по команде все зрители встали и зааплодировали. Шум оваций нарастал, грохотал, как поезд, несущийся на меня с горы…

Вскочив в холодном поту, я села на край кровати, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Это не видение, а просто кошмар, спровоцированный скандалом с матерью, смертью папиного друга и открывшейся правдой о моем рождении. Надо успокоиться и собираться туда не знаю куда, поговорить с тем, не знаю с кем.

Авантюра? Да, даже для меня‑взрослой, а обо мне‑девочке и говорить нечего. Подвиг, не иначе. Но теперь‑то чего мне бояться? Ну, поеду, даже если съезжу зря, ничего страшного. Зато не буду себя съедать за то, что не попыталась что‑нибудь сделать.

Как же хотелось, чтобы все это оказалось не напрасным, и вся страна не сидела с замирающим сердцем под экранами телевизоров в ожидании новостей.

Марина ночевать так и не пришла, ее кровать не расстелена. Где ж она пропала? Или, пока нас не было, мать её так достала, что она решила сбежать из дома? На часах шесть утра, мы встречаемся в восемь, еще рано, но лучше я подожду на вокзале, чем столкнусь с виновницей моего ночного кошмара.

Я прямо с рюкзаком тихонько пробралась в ванную, умылась, освежилась, почистила зубы и поспешила на улицу и обомлела, будто бы снова оказавшись в деревне. Город медленно просыпался, умывался утренней росой и свежестью, слушал птичье многоголосье; фальшивой нотой прозвучал далекий стон одинокого троллейбуса, рокот мотора проезжающего автомобиля.

Если выйти со двора, открывался вид на дорогу к рынку, куда потихоньку стягивались бабули‑торговки, грохоча сумками‑кравчучками с зеленью, помидорами, огурцами и прочим добром, выращенным на огороде.

Идти на вокзал не хотелось, и я по Киевской спустилась к набережной, впитывая звуки и запахи: хвоя, розы, выброшенные на берег водоросли, морская соль. Над пальмами одиноко возвышался вождь мирового пролетариата, с укоризной глядя на цветные карусели возле «Макдональдса». «Потомки, – читалось на его лице, – как вы могли такое допустить?»

Нашему Ленину ничего не угрожало, в то время как по всей Украине, да и в России начался их массовый снос. Будто бы, перечеркнув прошлое, можно исправить будущее…

Или можно? Но у меня‑то прошлое никто не забирал, я его помню, считаюсь с ним, не отрекаюсь от него, просто так получилось, что оно – черновик, который я никому не покажу. Вспомнилась бабка с сигаретами. Интересно, на посту ли она? Эта торговка была для меня такой же вечной, как Ленин.

Как ни удивительно, да. Бабка уже притащила свою тележку и располагалась, а возле нее покачивался бомж. Вспомнилась байка, что пару лет назад симферопольская бандитская группировка, встречая кого‑то там в Ялте, очистила ее от бомжей. Их собрали на катер и утопили с камнями на шеях, с тех пор в городе чисто. Я сколько помню город, столько помню бомжей, им тут вольготно: климат мягкий, в сезон есть чем поживиться на помойках, полно подземных переходов.

Неторопливо я побрела по Московской к вокзалу, прикидывая, сколько чего можно купить на двадцать гривен. Это ж четверть зарплаты.

На автовокзале уже кипела жизнь. Уезжающие тащили огромные чемоданы, набитые сувенирами, местным вином, ракушками и магнитиками. Бомбилы поджидали автобусы со свежими клиентами. Терпеть их не могу, в большей массе жадный нечистоплотный люд, норовящий туристов провезти самым длинным маршрутом, либо же – два раза прокатить по одной улице как по новой. Ставка у них фиксированная, но, если слышат гостей из России, она удваивается или утраивается.

Я пошла в круглосуточную кассу, выстояла очередь и купила два билета на восемь тридцать. Таня любила опаздывать, поэтому, чтобы не терять время, я приобрела их заранее и с запасом. У меня осталось ещё двенадцать гривен, можно ни в чём себе не отказывать.

На улице я села на лавочку у входа в автовокзал, лицом к горам. Какие же они прекрасные! Золотистые в лучах утреннего солнца, они высились над крошечными частными домиками, виднеющимися на склоне. Одинокое облако спустилось на вершину и застыло, словно белая мохнатая шапка.

Через полчаса из‑за угла автовокзала появилась Таня, завертела головой в поисках меня. Я ринулась навстречу, показывая билеты, хотела сказать, что вот они, и не надо стоять в очереди, но заметила, что у нее красные глаза.

– Привет. Ты что, всю ночь не спала?

– Хай! Ой, да какой там спать! – махнула рукой она. – Я всю ночь маму убалтывала, чтобы она меня отпустила. Оказывается, она с бабушкой в контрах.

Я даже не удивилась. Неужели есть где‑то свекрови, ладящие со своими невестками? Но уточнить детали все же захотелось.

– А что случилось? Ты вроде никогда мне об этом не говорила.

Таня отмахнулась.

– Да я и сама не в курсе была. Оказывается, когда папа заболел, мама просила ее продать дом, а она отказалась. Потому что у неё ещё дочка есть, тётя моя. Ну, короче, я в их дела лезть не буду, но это чуть не сорвало наши планы.

Я вздохнула.

– Да, неприятно. Ну, бабушка для тебя останется бабушкой в любом случае. Вот как раз приедешь и сама узнаешь, что там и как.

– Что у нас с планами? Все так же: сперва заглянем к бабушке, потом поедем в училище, где учился Эдик? Я вот подумала… а нас туда пустят? И живо ли оно вообще?

– Я одна поеду, – сказала я. – Ты общайся с бабушкой.

– А не заблудишься? Город‑то большой, он делится на две части бухтой, и вот училище Эдика как раз на другой стороне, Северной. Туда надо плыть на катере, а на катер ехать с вокзала. Бабушка прям по пути живет, от нее тоже ходит катер, и еще автобус пляжный, там у них на Северной крутой песчаный пляж, Учкуевка. Как быстрее будет, так и поедешь.

– Согласна, но только если это меня не задержит.

– Значит, в Инкерман! Там винзавод есть в каменоломнях, а рядом квартиры давали в трехэтажном доме, и вот директор завода провел себе шланг прямо в дом! Говорят, потом он ту квартиру в три цены продал!

Я представила, к чему он мог бы подключиться. К винопроводу разве что, в других емкостях потеря жидкости была бы заметной, но черпать из винопровода вино можно, только когда идет перегонка, в остальное время там вода. Но портить забавную байку занудством я не стала.

Диспетчер объявил посадку на наш рейс.

Глава 5
Это, конечно, то место, только время не это

На первой платформе ждал красный «Икарус». Мы поднялись в автобус последними, пропустив вперед пассажиров, которые будто бы не автобус штурмовали, а Зимний.

В салоне пахло пирожками, сладкими духами и соляркой. Нам достались места почти в самом конце на колесе. Эх, прокатимся с ветерком да по ухабам! Прошлась кондукторша, сверила номера сидений, оставила нам билеты и удалилась. Автобус заурчал, словно пожравший нас сытый монстр, закрыл дверцы и начал переваривать на ходу. Пекло стояло адское. Никаких кондиционеров не было, были штуки наверху, похожие на выпученные глаза, откуда дул раскаленный воздух.

Вот возьми моего ровесника из будущего и помести сюда – он сразу в окно выпрыгнет. Но ведь выживали же как‑то в переполненном транспорте, без смартфонов и кондиционеров и даже умудрялись быть счастливыми. А уж как радовались мелочам! Я кое‑что вспомнила и сказала:

– Тань, а Тань, там, говорят, на Пятом километре есть туча и секонд крутой.

– Чего? – удивилась подруга.

– Ну, толкучка, вещевой рынок, и там гуманитарку заграничную за три копейки продают, можно крутых шмоток набрать на обратному пути, когда узнаем все, что надо. Платье по гривне, по две, по три. А есть кучи по пятьдесят копеек.

Таня задумалась.

– Да, бабушка говорила что‑то такое. Но это ваще другая часть города, если поедем туда, не успеем вернуться.

– Ну и ладно, – легко согласилась я. – Первым делом – самолеты. То есть подводные лодки.

Жара летом на юге начинается с самого утра, и с нашим счастьем, мы сидели на солнечной стороне. Я потянулась и открыла окно.

Позади меня недовольно заскрипел старческий голос:

– Не надо открывать, шквозняк будет, продуеть, заболею.

Я чуть не рассмеялась. Классика! Как бы ни было жарко, всегда найдется тот, кого может продуть. Как так, мне неведомо. Видимо, надо прожить лет восемьдесят, чтобы это понять. Прошлая я считала вопящих старушенций просто маразматичками. А ведь в таком возрасте иммунитет на нуле, и любой сквозняк и правда может стать фатальным. У Таня таким мыслям взяться было неоткуда, и она вскипела:

– Бабуля, какой сквозняк? Жара, сдохнуть можно!

– А ты, пигалица помолчи. Никакого уважения к старшим! Шказала, закрой окно! Иначе заставлю автобус оштановить! – не унималась бабуля, демонстративно кутаясь в кофту.

Таня беленилась, а мне было интересно, ей и правда может навредить сквозняк, или она вредничает.

– Не будем ничего закрывать, – уперлась Таня. – Мы укачаемся, и тогда всем будет весело. Специально к вам развернем и покажем, что ели на завтрак!

Бабка вцепилась в спинку моего сидения и попыталась дотянуться, чтоб закрыть форточку. Но автобус дернулся, останавливаясь перед поворотом, где в салон полезли безбилетчики, рассчитывающиеся с водителем, минуя кассы. Да! Вспоминаю эти времена!

– Ах ты гадина! – бабка уже было потянулась к Таниным волосам, как автобус резко тронулся, и она плюхнулась на место, заорала: – Водитель! Останови автобус! Высади этих вертихвосток!

Пассажиры начали оживляться

Кто‑то возмущался невоспитанным молодым поколением, кто‑то, наоборот, встал на нашу сторону, пытаясь доказать, что при сорока градусов жары сквозняк только в радость. Бабка не унималась, подпрыгивая на месте и верещала. Таня пыталась огрызаться, но я попыталась ее успокоить:

– Не корми вампира. Оно твоей злостью питается. Игнорируй ее.

Бабка разорялась, но штурмовать форточку больше не пыталась, потому что автобус развонялся так, что затошнило, и с закрытыми форточками мы просто задохнулись бы. Через полчаса впереди освободилось два места и мы пересели от греха подальше.

Недовольные вопли на задней площадке вскоре стихли, но только временно. Позже бабка переключилась на двух парней, сидящих позади нее. Ей не понравилось, что они громко разговаривали, и я поняла, что сквозняк ей не мешал, она просто вредная или припадошная, как наша соседка снизу. Не знаю, что они ей ответили, но она осеклась и сидела молча до самого конца нашей поездки.

Я пыталась отвлечься от кровососущих мыслей и смотрела в окно.

Дорога вилась вдоль горы. С одной стороны открывался вид на море, а с другой – на отвесные скалы, нависающие прямо над дорогой. Кое‑где они разрушались, и обломки громоздились причудливо и опасно, но безумно красиво! В двадцать, кажется, седьмом гору тут было мощное землетрясение…

Я задышала чаще, участился пульс при воспоминании о том, что меня убило. Здесь было так же. Огромные валуны катились на город, крушили здания. Город оказался почти полностью разрушенным, поднимался сероводород, и море горело. Некоторые обломки застыли возле самой дороги, если снова тряхнет – сорвутся с места, собирая кровавый урожай.

До 2023 года землетрясений точно не будет, а так, пишут, они случаются раз в сто лет. После них уходила вода из источников, и люди бросали дома, переселялись. Есть версия, что часть Херсонеса ушла под воду после землетрясения.

Раньше самым частым моим кошмаром было все смывающее цунами, теперь прибавится землетрясение. Всю дорогу я смотрела по сторонам и не могла насмотреться, и вонь мне не мешала. Как же все‑таки здорово – жить! И желательно на юге, и желательно в Крыму. Или как там правильно?

Я только сейчас заметила, что подруга мирно посапывала, уронив голову на грудь. Мы миновали Ласпи, и высоко над нами остался Храм Солнца, а дальше дорога тянулась через лес, и вскоре открылась Байдарская долина, которую многие сравнивают с Аляской. Чуть дальше – заброшенный КПП, раньше Севастополь был закрытым, и туда пускали только прописанных или по приглашению, теперь же тут просто околачивались гаишники, потрошили легковушки.

Доехав до горы Гасфорта, я потрясла Таню, она нехотя разлепила веки.

– Танюша, нам где лучше выйти? Где твоя бабушка живёт? Если в Инкермане, то нам уже скоро.

Таня открыла глаза не понимая, где находится и часто захлопала ресницами.

– Фу, блин. Чуть не проспали. Нам выходить на Ялтинском кольце. Тут сядем на маршрутку и доедем. С вокзала дольше получится. На кольце остановите, пожалуйста, – обратилась она к водителю.

Автобус замедлился, свернул в кармашек и высадил нас, что говорится «среди бескрайних полей», где простирались виноградники, взбираясь на холмы и сбегая в долинки, одинокий дом возле остановки, и больше никаких жилищ. Слева простирались плоскогорья, а над ними высилась белесая гора Сахарная головка, к ее подножию жался невидимый отсюда одноименный поселок, прогремевший славой на всю Россию.

– Идем, – проговорила Таня и устремилась к пешеходному переходу, я потопала за ней, отхлебнув воды из бутылки и надев рюкзак. Дальше – огибая кольцо, к серой металлической остановке.

Вдали показалась маршрутка – серый микроавтобус.

– Бежим, это наша! – крикнула Таня, и мы рванули к остановке, благо было до нее метров двадцать. Таня выбежала из кармана и подняла руку, вопя:

– Стой! Стоять, блин!

Маленький микроавтобус, каких у нас в городе не было, издали напоминал мокрицу с усиками‑зеркалами. Он и не думал останавливаться, из открытых окон вывалились чьи‑то зады, локти, сумки.

Таня бессильно опустила руки.

– Ну блин!.. А, нет, не блин. Не наша, эта на Сахарку идет.

Мы проводили ее взглядом, в унисон вздохнули и продолжили принимать солнечные ванны.

– Они часто ходят? – спросила я обреченно.

– Раз в полчаса где‑то. А ты знаешь, как севастопольцы называют маршрутки? – вдруг вспомнила Таня. – Топики! Прикинь? Потому что вот эта машина, что проехала, топиком называется. Какая‑то корейская вроде. Мне Эдик рассказывал, и Дима еще, у него брат здесь учится. – При воспоминании о Диме она загрустила. – А еще тут проезд в конце поездки оплачивается, не как у нас– при посадке. Правда, чтоб до бабушки доехать сидя, нужно занять место на конечной. Кто не успел – тот едет вот так, стоя, в позе «зю».

Я слушала, одновременно прорабатывая в голове план нашего проникновения в институт. Можно внутрь пройти или нет? И вообще, он живой сейчас? Эдик‑то давным‑давно учился. Надеюсь, что да, живой. Если не пустят, буду к людям у проходной приставать.

Возле нас остановилась желтая «копейка», тонированное стекло опустилось, всунулась жирная харя с сизым носом, вся в сосудистой сетке. На кого же похож этот мужик? Где‑то я его видела… А, Джабба из «Звездных войн»! Мужик что‑то прошлепал пухлыми губами, но за шумом двигателя слов было не разобрать.

– Что? – Таня подошла ближе, пытаясь расслышать, о чем он нас спросил: – Что сколько? Времени?

Танины глаза широко распахнулись, она попятилась, хватая меня за руку. Была бы шерсть, дыбом встала бы.

– Ты что, козлина! – воскликнула она. – Да тебе дадут за нас больше, чем мы весим! Вали давай!

Заскрипело поднимаемое стекло, красномордый нас обматерил, и машина рванула с места.

Подруга негодовала.

– Ты прикинь, пердун старый! Спрашивает: «Сколько?» Ну, я ж и хотела время сказать…а он: «Стоишь, говорит, сколько»? Ну не скотина?

Я посмотрела на другую сторону дороги. Там, одна краше другой, столпились представительницы древнейшей профессии и уже косились на нас, готовые принять бой, чтоб отвадить конкуренток от прикормленного места. Раз, два, три… пять штук! Я кивнула на них, и Таня расхохоталась.

– Ой, не могу! Мужик, наверно, офигел! Подумал, какие нынче шалавы дерзкие.

Ну, да, в каждом городе есть место, где постоянно стоят дорожные проститутки. В Москве Тверская, тут – Ялтинское кольцо. Знала бы, лучше поехали бы на вокзал, бр‑р‑р… Еще со шлюхами драться придется, а их больше. От стайки проституток отделилась самая огромная, высокая, мощная. Груди, как дыни, задница, как у лошади‑тяжеловоза, плечищи, как у гребца, рука, что моя нога.

– Ну все. – Таня втянула голову в плечи.

Надувая и лопая пузырь жвачки, шлюха‑гигант подошла к нам. При столкновении с такой у той же «копейки» нет шансов, у нас – тем более. Пальцы до боли стиснули мое запястье.

Шлюха подошла к нам, уперла руки в боки, просканировала нас взглядом.

– Вы шо это тут?

– Мы тут в Инкерман пытаемся уехать, – сказала я, – сглупили, теперь варимся, вот.

– Вы тут не того самого! – произнесла она. – Это наше место.

Я развела руками.

– Да мы не претендуем, нам уехать бы.

Однако шлюха не ушла. Нависала над нами, пытаясь изгнать взглядом и ароматом пота.

– Едет! – радостно воскликнула Таня. – Маршрутка, вон! – Она замахала руками. – Стой, стой!

Нам повезло – один человек вышел, и мы втиснулись в салон. Тесно было настолько, что вспомнился анекдот про давку, где одна беременная женщина родила, а вторая – забеременела.

Ехали мы минут двадцать. Народ выходил, и вскоре стало посвободнее.

– На Горном остановите! – крикнула Таня, и маршрутка ударила по тормозам.

Мы вывалились из маршрутки потные и перекошенные, наверное, слегка уплощенные. Вот оно счастье – глоток свежего воздуха! Я осмотрелась. Никогда тут не была. С одной стороны – скрытая деревьями промзона, с другой – утопающие в зелени сталинки. Я посмотрела на черные электронные часы и выругалась. Они встали.

– Который час? – спросила я у Тани.

– Одиннадцать, полет нормальный.

– Куда нам?

– Туда.

Таня махнула за дома.

– Пройти пустырь, железную дорогу, и Горный. То ли поселок, то ли район так называется, я не поняла… Слушай, я овца! Некрасиво с пустыми руками. Тут рядом рыночек есть, бабушка обожает арбузы. Давай купим, а?

– Я не против, но сейчас не совсем сезон арбузы покупать, – засомневалась я. – лучше в августе. Да и время поджимает.

– Ну блин, какой не сезон? Конец июля – самое оно! Тут рядом совсем, минут пять. Кстати, у моей бабушки везде знакомые. Может, она тебе военного так подгонит, никуда не надо будет ехать.

– Ну ладно.

Мы свернули во дворы и двинулись по улице, параллельной трассе. Тут были только сталинки, причем все разные, деревья давно переросли их и образовывали гигантскую зеленую арку. Дворики и заборы с ветхими балясинами, пороги и ступени, сами дома были одинаково старыми, да еще и «запорожец» наводил на мысль, что мы провалились во времени в семидесятые, и вот‑вот вырулит машина с цистерной «Молоко».

– Бабушка говорила, эти дома строили пленные немцы. – сказала Таня. – Здесь все старые дома такие. Рынок как раз между ними.

Но мое внимание привлекло совсем другое: возле лавочек, в кустах, палисадниках, да и просто на тротуарах то и дело попадались использованные шприцы. Такого количества шприцев я не видела никогда… А, ясно, вон поликлиника. Местные торчки ходят туда за шприцами и ширяются не отходя от кассы.

– Похоже, тут торчковое гнездо, – я кивнула на стаю, обсевшую разваленный фонтанчик.

– Ек‑макарек, капец тут их сколько! – прошептала Таня, провожая взглядом двоих мужчин, похожих на мумии.

Эти двое вдруг задергались, завертели головами, и те, у фонтанчика, тоже всполошились, вытянули шеи, а потом будто по команде вскочили и ломанулись туда, куда мы шли. А прошедшая мимо пара рванула назад, чуть нас не затоптав.

– Капец, тут рассадник, – шепнула Таня.

Такого скопления торчков, причем уже разлагающихся, доживающих последние дни, я не видела никогда, скажи кому – не поверят! Приметы времени, так их и разэтак. Вскоре мы увидели, куда стремились наркоманы: по дороге, что шла с трассы перпендикулярно нашей, ползла «БМВ» цветом, как коза Бригантина: песочный верх, светлый низ, а за ней, как за продавцом пахлавы – осы, стаей тянулись наркоманы и по одному прыгали в салон, а потом выходили оттуда довольные и одухотворенные.

– Охренеть, куда мы попали, Лёсь, а? Чет мне не хочется на рынок…

За перекрестком, возле магазина толстый нерусский торговал арбузами с земли. Его заметила Таня и решила в городок не углубляться, подошла к нему.

– Они у вас нормальные? – спросила я. – Не отравимся?

– Да вы что, красавицы! Лючший арбуз! М‑м! Смотри, какой красный, сочный, спелый! Бери – не пожалеешь. Потом еще придешь за добавкой.

Он выбрал среднего размера ягоду, которая вышла на восемьдесят копеек, дал бесплатно черный пакет, и тут я поняла, что мы совершили стратегическую ошибку.

– И как мы его потащим?

Таня задумалась и пожала плечами.

– Как‑то потащим, ты же мне поможешь? Смотри, какой он такой красивый. М‑м‑м‑м. Слюнками захлебнусь сейчас.

Через двадцать минут мы стояли у калитки Таниной бабушки. Таня постучала, никто не вышел. Перекинув руку через калитку, она нащупала щеколду и открыла. Ей на грудь прыгнула среднего размера блестящая темно‑рыжая собака и давай лизаться.