Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

Сейчас «Курск» находится на фарватере. Торпеда находится в первом отсеке, рядом с боевыми изделиями и ракетами «Гранит». Перекись водорода при разгерметизации даёт объёмный взрыв. Цепная детонация – вопрос пары секунд. Датчики газоанализа пары перекиси не фиксируют, соответственно экипаж не получит сигнала тревоги до момента взрыва. Аварийно‑спасательная подготовка к сценарию мгновенного затопления носового отсека не проводилась.

Рапорт подан до выхода в море – ответа нет. Теперь рапорт подать невозможно: лодка на учениях, канал связи только боевой, пришлось действовать через друзей. Осталась пресса – последний независимый голос, который может дойти до тех, кто может отдать приказ.

Требую:

– Немедленно прекратить учения и вернуть АПЛ «Курск».

– Изъять торпеду 65−76А и все изделия данного типа до полной экспертизы.

– Допустить к осмотру независимых специалистов по боеприпасам.

Лодка уже в море, но её ещё можно вернуть. Каждый час на счету.

Имя скрыл намерено. Готов за каждую строку ответить перед трибуналом. Это меньшая цена, чем 118 похоронок.

Я написала письмо полупечатным шрифтом в нескольких экземплярах, теперь надо найти почту и «Укртелеком» – позвонить бабушке в Россию, потому что понадобится ее помощь.

Я собрала литературу и отнесла к стойке.

– Все нашла, что хотела? – с улыбкой обратилась ко мне библиотекарь.

– Да, еще раз огромное вам спасибо, вы мне очень помогли! – я протянула книги и, воспользовавшись случаем, спросила: – А не подскажете, где здесь у вас «Укртелеком» и почта?

– Здесь недалеко – на Большой Морской. Выйдешь от нас, иди налево, дойдешь до кольца, а дальше – по главной дороге, по ходу движения. Километр, и увидишь «Укртелеком» и по той же стороне – главпочтамт.

Я поблагодарила, глянула на часы: было начало третьего – и поспешила к выходу. На улице стояла жара, конечно – обеденное время. Пока я шла, осознала, что «Укртелеком» меня не спасет, ведь у бабушки нет телефона, звонить на почту тоже не вариант, никто ее звать не пойдет. Остается только телеграмма. Передам, чтоб позвонила сегодня после восьми вечера. Хотя как она позвонит, если почта работает до пяти? Тогда только завтра утром. Эх, теряем драгоценное время!

Дойдя до почты и поднявшись на второй этаж, я попала в огромный зал, где за стеклянной перегородкой сидели кассиры. Я искала глазами телеграфистку, но нашла табличку «Перерыв 10 мин». Классика жанра! Пойду пока куплю конверты, марки и бланк для телеграммы. Так интересно, в прошлой жизни я их никогда не отправляла, просто нужды не было, а потом телеграф убила стремительно развивающаяся мобильная связь. В Россию отправлять письма не буду, все равно не дойдут, зная, как работает почта. Или, чего доброго, их вскроют на границе, и тогда ой. Разошлю по месту куда только можно, а в России бабушка напишет и отправит.

Мне понадобится пять конвертов: одно письмо в Штаб Черноморского Флота, одно – на Севастопольское телевидение и три в редакции газет «Слава Севастополя», «Абсолютно все» и обязательно во «Флаг Родины», потому что это газета Черноморского флота.

Когда заклеивала письма, меня накрыла паранойя, аж затрясло. Я занимаюсь информационным терроризмом! Если меня вычислят, такой скандал поднимется, что мама не горюй! На родителей повесят штраф, какой им до конца дней не выплатить.

Потому нужно сделать так, чтобы меня не нашли. И бабушке отправлять заявление в чистом виде нельзя. Потому я сбегала в фотосалон, сделала срочную фотографию в пяти экземплярах. Села на скамейке и на белой стороне одной фотографии написала текст обращения. На второй – текст письма в СМИ. А на тетрадном листке – письмо от внучки любимой бабушке с подробностями нашего с папой путешествия. Теперь – прилепить одно фото к другому. Вот. Если кто и вскроет, не найдет ничего интересного.

Я вложила письма в конверты с наклеенными марками и отнесла в почтовый ящик. Мне повезло. Письма здесь забирали два раза в день, значит и на адрес оно приедет раньше.

Потом я сбегала, позвонила домой, но трубку никто не взял.

За это время перерыв закончился, и я отправила телеграмму бабушке. Это оказалось совсем не дешевое удовольствие. Одно слово в Россию стоило почти шестьдесят копеек, плюс бланк тоже шестьдесят. Итого «Позвони утром. Алена» мне обошлось в три гривны, плюс пять конвертов по тридцать копеек, уже четыре пятьдесят, срочная фотография – три пятьдесят. На руках осталось около двух гривен. Получается, в Ялту я смогу добраться только автостопом, голосуя на кольце с проститутками. И то, если они меня там не закопают. Эх, а я так хотела на «секонд хенд» попасть! У меня все вещи позорные! Какой там «секонд», я и домой‑то не попаду теперь.

«Лотерея», – прошелестел голос, до боли похожий на шепот Болвана.

Взгляд упал на стеклянный прилавок, где красовались мгновенные лотереи. В чем мне никогда не везло, так это в халяве. Мне все давалось тяжелым трудом, потому лотереями я не баловалась, зная, что зря потрачу деньги. Но сейчас появилась уверенность, что рискнуть стоит, я ведь не дом проиграю, просто лишусь двух гривен, они меня все равно не спасут.

– Можно мне, пожалуйста, вон ту, с сокровищами, –обратилась я к сотруднице «Укрпошты», протягивая ей деньги.

Она разложила передо мной стопку билетов и попросила выбрать. «Ну и где ты, Болван? Помогать будешь?»

Болван молчал. Сосредоточившись, что мне очень нужно, и необязательно большой выигрыш, десяти гривен достаточно, я провела рукой над лотереями. Ничего не почувствовала.

– Давай скорее, – проговорили за спиной, я вытянула один билет из середины и принялась стирать монеткой игровое поле. Двадцать гривен, еще двадцать гривен…

Глава 9
Ваше благородие, госпожа Удача

Осталось последнее число, но я так разволновалась, что уронила монетку. Подняла, застыла. Загадала, что, если выиграю хоть что‑то, все у меня получится, письма надут адресатов, подлодку вернут, и Эд вернется домой живым.

Потому результат казался мне особенно важным.

Не десять, а двадцать гривен!

Не может быть, чтобы я – и что‑то выиграла просто так. Потому я зажмурилась, потерла веки, открыла глаза… Да! Хотелось прыгать, всех обнимать и кричать, но я сдерживалась… А, собственно, зачем? Зачем прятать чувства, что в них плохого? И впервые я сделала то, чего не делала никогда в жизни, закричала:

– Да‑а‑а! Да! Да! Да! – И проскакала по почте козой, смеясь и чуть не плача от счастья.

Они вернутся! Все сто восемнадцать человек!

Но главное – люди. Все, кто был в помещении, смотрели на меня и улыбались, радовались за меня!

Я протянула пожилой кассирше билет.

– Вот, посмотрите. Я выиграла? – пока не верила своему счастью я.

Женщина взяла билет, покрутила в руках и, не скрывая удивления, выдала:

– Ну надо же, везучая! За столько времени – ты первая. – Проговорила она, протягивая мне две десятигривенные бумажки.

– А можно мне поменьше номиналом? – Попросила я, вспомнив, что на рынке часто не бывает сдачи.

По‑доброму улыбаясь, кассирша разбила одну десятку пятью купюрами по две гривны.

До закрытия рынка оставалось полтора часа. Запрыгнув в первую попавшуюся маршрутку, идущую в сторону Пятого километра, я пробралась в самый конец и села у окна. Как же здорово! Меня больше грел не сам выигрыш, а то, что я загадала. Все будет хорошо, все спасутся.

Мы шли без остановок, потому что мест уже не было даже стоячих, и водитель останавливался только по требованию.

Я сегодня молодец – сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Столько всего успела, еще и денег заработала. Периодически всплывали мысли про Марину, но положительные эмоции забивали тревожный фон.

Вот и конечная. Я подождала, пока все выйдут, хотя, со стороны процесс высадки пассажиров, наверно, больше походил на роды морского конька, когда одновременно он выбрасывает в мир несколько десятков детенышей. Вспомнила, что оплата тут при выходе, протянула две гривны, получила сдачу и, сжав мелочь в горсти, огляделась и оробела, ощутив себя в бурлящем котле.

Рынок грохотал, многоголосо переговаривался, гудел, гремел музыкой. Люди шли сплошным потоком. И пришлось посторониться, дезориентированная, я пока не понимала, куда идти. Ну‑ка, память прошлого, включайся!

Рынок располагался прямо на конечной и был разделен на несколько частей. С одной стороны дороги раскинулся овощной оптово‑розничный рынок. Сюда свозили овощи со всего Крыма, но основные поставщики были из Херсона. Местные их ненавидели за демпинг… Хотя где местные кого‑то любят? Человек территориален, ему свойственно оберегать место своего обитания от чужаков, а внутривидовая борьба за выживание самая жесткая. В Симферополе с херсонцами боролись крымские татары, которым сходили с рук и драки, и потасовки.

Мне нужен был вещевой рынок «Южный», в народе величаемый Тучей или Толчком. Он растянулся на противоположной от овощного стороне, а рынок «секонд хэнда» только зарождался и был в самом конце, между железным забором, ограждающим Тучу, и бетонным детской горбольницы, именуемой Комплексом.

Пройдя через торговые ряды, заполненные турецким шмотьем, я обогнула забор. Вот он, «сэконд». Асфальта нет, пыльная грунтовка, местами присыпанная гравием, продавцы располагались прямо на земле. Зато плата за место символическая, соответственно, вещи копеечные. Кто‑то аккуратно выкладывал их поштучно на простыни, кто‑то даже соорудил что‑то вроде вешалок и развесил все выглаженное и по цветам. Самым козырным было место у бетонного забора, отделяющего рынок от Комплекса. Его использовали как витрину, обвешивая одеждой. Кто не успел, раскладывал на трубах, тянущихся вдоль забора, а кто‑то вываливал товар на раскладушки или клеенки одной большой кучей.

Сначала я решила оббежать все ряды и прицениться. Денег у меня было немного, потому нужно экономить, хотелось еще оставить немного на карманные расходы. Я двинулась вдоль стены, рассматривая платья, юбки, джинсы, шорты, платки, шляпки. Глаза разбегались!

Я и раньше хаживала на «Секонд». И кто бы мог подумать, что это я начну делать на Кипре. А что мне оставалось, когда все деньги уходили на штрафы мужа за пьяную езду? Там «сэконды» назывались «чарити шоп» – благотворительные магазины. Их держали чаще всего англичане, и в них за копейки продавалось все – от посуды и одежды, до техники и мебели.

Здесь в основном торговали только обувью и одеждой.

Надо собрать все свои хотелки в кучу и понять, что именно мне нужно. Платья – безусловно, пара шорт и футболок. Если повезет, то найду нормальные брюки или юбку в школу.

Пробежавшись по основному ряду, я сделала вывод, что он – дорогой. Уже выходя из него, я уронила взгляд на куртку‑косуху, висящую на трубе. И поняла, что влюбилась! Я подошла ближе, потрогала кожу – очень хорошая выделка, вещь явно не из дешевых. Но меня зацепило другое – у этой куртки была душа. Она словно впитала в себя свободу улиц и дыхание ветра. На сгибах рукавов и вдоль молнии виднелись легкие потертости, но они ее не портили, а, наоборот, придавали шарм.

Я остановилась рядом и стала искать глазами продавца. Немного в стороне на раскладном стульчике грустно сидела закутанная в платок пожилая женщина, расправляя пакет, который никак не хотел принимать нужную форму.

– Простите, это ваше? – обратилась я к ней.

Она устало подняла на меня глаза и кивнула. Я была ей неинтересна, потому как обычно дети моего возраста ходят в такие места с родителями, а значит, я точно ничего у нее не куплю.

– А сколько стоит? – поинтересовалась я, проверяя застежку.

– Прошу десять гривен, – все также глядя в сторону, ответила женщина.

Это ж копейки за такую вещь! Ей цена долларов двести! Уведут, точно уведут! Но, если я сейчас ее куплю, у меня может не хватить на то, что действительно нужно. А так хочется! Я вцепилась в ее рукав, словно боялась, что ее прямо сейчас кто‑то заберет. Моя прелесть! Но здравый смысл, все же победил.

– А вы долго еще тут будете?

– С часик посижу.

Я прочитала ее мысли: «Ну, кто бы сомневался? Ходят, дергают по пустякам». Она сложила пакет в трубочку и сжала в руке.

Я, мысленно попрощавшись с курткой своей мечты, побрела в ту часть рынка, где проводили распродажи. Все вещи сваливались в кучу, и народ перебирал их, вытаскивая то, что приглянулось. Обычно в конце дня там уже нечего было ловить. Но меня спасал мой размер – на худышек вещи всегда оставались.

– Подходим! Распродажа! «Две вещи на гривну!» –голосила кругленькая торговка, подзывая к необъятной куче. – Налетай, подешевело! Дешевле грибов!

Я ушам своим не поверила.

– Сколько‑сколько?

Но заметила табличку «1+1 = 1»

Я подошла к раскорячившейся от тяжести раскладушке. Рядом неспеша копалась женщина, пытаясь достать вещь двумя пальцами, словно из помойки. И что она тут забыла? Сейчас покажу, как надо.

Я встала посередине и зарылась в недра вещевой кучи. Женщина отошла в сторону, внимательно наблюдая за тем, как я достаю вещи одну за другой и складываю рядом стопкой. И вот я нащупала что‑то плотное, потянула – показалась джинсовая штанина. Клюет! Подсекай!

Рывок – и в моих руках джинсы‑клеш с широким поясом и шнуровкой по бокам. Ох, как я их хотела в прошлом! Но мать говорила, что это – уродство. Марина такие купила на деньги, подаренные на день рождения, но мне носить не давала, боялась, что я посажу на них пятно.

Я приложила джинсы к себе – идеально! И длина в самый раз, даже подшивать не нужно. Так, первый улов есть, роем дальше. Будто мышкующая лиса – в сугроб, я зарылась в кучу. Во все стороны полетели платья бабушкиных фасонов «прощай, молодость», растянутые свитера и заляпанные или рваные футболки. Но я не теряла надежды.

И вот в мешанине мелькнуло что‑то коралловое. Переложив еще несколько вещей, я добралась до влекущей меня ткани. Это было платье. Милое короткое платьице из натурального шелка. Проверив на свет, нет ли на нем изъянов, я обнаружила бирку и отложила его к джинсам. Женщина за моей спиной продолжала наблюдать за моей охотой, изредка подбирая вещи, которые я доставала.

Время поджимало, нужно было успеть затариться до закрытия.

В этой же куче мне удалось найти пару шорт, футболку с фламинго на тропическом фоне, топик с голой спиной, на резинках, и оранжевый декольтированный сарафан для Танюши, который выгодно подчеркнет ее не по годам развитую грудь. Всего вышло семь вещей, до четырех гривен не хватало одной. Женщина‑продавец склонилась перед моей целеустремленностью и сарафан отдала в подарок. Итого целый пакет вещей за три гривны!

В соседней куче по такой же цене я откопала черные брюки‑клеш из ткани в мелкий рубчик, которая очень хорошо тянется и садится по фигуре. Не знаю, как ее правильно называют. Они вполне подойдут в школу и фигурку мою выгодно подчеркнут. Здесь же нашла приличную хлопковую белую блузку, которую можно носить навыпуск.

Рядом на земле переплеталась шнурками обувь, по гривне за пару. Это просто праздник какой‑то!

Я присмотрела туфли на платформе, они отлично подойдут под клеши, и заметила зеленовато‑серые кроссовки, придавленные блестящими ботфортами. Дотянулась до них, отряхнула и прочитала название фирмы. «Адидас». Мой размер! Ну вообще улов так улов! Немного подкрасить, и будут как новенькие! «Зато качественная кожа, и на ноге сидят идеально», – думала я, примеряя кроссовок.

Упаковав обновки, я заметила, что продавцы уже потихоньку сворачиваются – сгребают вещи в мешки и складывают в машины, подъезжающие прямо к торговым точкам. У меня осталось четырнадцать гривен. Как раз на проезд до Ялты и на карманные расходы.

Довольная, как лиса, откопавшая куропатку, я направилась к остановке и вдруг сердце сжала тоска. Косуха не шла из мыслей. Летала надо мной призраком, манила, не пускала.

Нет, не могу! Нужно воплощать детские мечты! Но вряд ли она меня дождалась – уж больно вкусная цена.

На удивление, продавщица была на месте, наблюдала, как девушка снимает с вешалки мою косуху, а парень помогает ей втиснуться в курточку. Они забрали у меня мою прелесть!

Куртка была мала и не застегивалась, а руки девушки опускались с трудом. В сердце шевельнулась надежда.

– Да что ж такое, вы пятая меряете. Берите за восемь, авост разносится.

Парень покачал головой, его спутница еле сняла куртку, и тут подбежала я.

– Беру! За восемь дайте мне ее! – Я протянула десятку ошалевшей продавщице.

– Ты ж даже не померяла. Давай хоть прикинешь?

– Я знаю, что подойдет, – уверила ее я, но от примерки не отказалась.

Женщина подняла с травы почерневшее круглое зеркало. Я бережно сняла куртку с вешалки и примерила. Идеально! Какая красота! Почти как у Марины…

Марина, где ж ты пропадаешь? Сердце опять царапнула тревога.

– Надо же, как на тебя сшита! – Она обошла меня по кругу. – Это моя Катюша приезжала в прошлом году, привезла и оставила, чтоб назад не тащить. А в этом приехать не смогла… – Женщина грустно вздохнула и отвела взгляд, полный тоски.

Очень хотелось сделать кому‑то что‑то хорошее, а очень часто людям просто нужно высказаться, потому я спросила:

– А она далеко живет?

– Два года назад подписала контракт и уехала в Турцию. Она танцует у меня. – Женщина сложила руки на груди. – Сначала приезжала раз в полгода, денежку присылала, звонила почти каждый день. А сейчас уже год как не едет. Иногда звонит – некогда, говорит, куча заказов.

Она осеклась и потупилась, начав упаковывать куртку в пакет.

– Я‑то знаю, что вещь дорогая, но после того, как заболела, меня вежливо попросили с работы. – Она часто заморгала, стараясь побороть подступающие слезы, и я только сейчас заметила, что у нее нет ресниц и брови подведены карандашом. – Я так, на еду только. Мне‑то ничего не нужно больше, да и аппетита нет… Одного хочу, чтоб она приехала, успела…

Она еще говорила и говорила, а я мысленно уже ненавидела ее дочь. Понятно ведь, какие танцы она танцует. И сколько их таких, бросивших престарелых родителей ради красивой жизни. А каким оказывается итог? Хорошо, если потом вообще смогут вернуться. Только ждать их будет не чай на кухне в родительском доме, а холмик на городском кладбище. Это Марине повезло – ее муж был атеистом, знал три языка, и на него приятно было посмотреть, но существует масса других примеров. Вряд ли эта Катюша сбежала от матери, как мы с Мариной – потому что она анчар.

– А ты почему тут одна? – сменила тему женщина.

– Да, вот, к подруге приехала, – не стала вдаваться в подробности я. – Она заболела, а я решила изучить местные достопримечательности. Вполне успешно. – Я кивнула на пакеты с вещами, стоящие у ног.

– Понятно. – Ее голос снова потух. – Ну, удачи тебе. Носи с удовольствием.

Я поблагодарила женщину, мысленно и от всего сердца пожелала ей здоровья и пошла на остановку, еле волоча пакеты. Остановилась возле кучки часов в коробке, не смогла пройти мимо таблички «распродажа, 1.5 гр.» и на сэкономленные деньги купила еще одни – может, хоть с ними повезет. Так, сейчас начало пятого. До вокзала ехать полчаса. До Ялты – полтора. Домой я попаду в лучшем случае в семь – если будут билеты на ближайший рейс.

* * *

Сегодня точно мой день!

Прямо передо мной женщина сдала билет в Ялту, и я уехала даже раньше, чем планировала. По‑моему, на том же самом «Икарусе», что привез нас сюда.

Сейчас нужно так пройти домой, чтоб мама не выкинула мои обновки. Надеюсь, Марина уже вернулась.

Глядя в окно, я улыбалась, чувствуя себя абсолютно счастливой, какой не была никогда в жизни. Оказывается, так можно было! Оказывается, жить здорово! Отныне так и будет.

Дорога прошла незаметно и спокойно.

Выйдя на автовокзале, я поспешила домой пешком – тут недалеко, всего две остановки, тем более, жара уже начала спадать.

У нашего подъезда стояла Жужа. Странно, обычно папа оставляет ее подальше на стоянке. Значит, он куда‑то собирается или только вернулся.

Я вошла в подъезд и поднялась по лестнице, на секунду задержалась у двери.

– Что – успокойся⁈ – донесся мамин крик из‑за двери. – Ее нет третьи сутки! Надо что‑то делать, Сева.

Пакеты выпали из рук. Я привалилась к двери и замерла, вслушиваясь в каждое слово, посмотрела на часы и обомлела: они остановились. Значит, дело все‑таки во мне.

Глава 10
И если боль моя стихает…

Дверь была не заперта, я вошла на цыпочках, чтобы не привлекать внимания. Марина пропала. Было ли такое в прошлой реальности? Убей не помню, она частенько сбегала из дома после скандалов, но чтобы вот так, на три дня, и ни ответа, ни привета. Папу‑то за что наказывать? Ему она всегда звонила, говорила, что все с ней в порядке.

– Сева, либо ты мне врешь, либо вы в сговоре. За что ты меня так наказываешь⁈

– Я ничего не знаю, – буркнул папа.

Он и правда ничего не знал, иначе уже пожалел бы мать и выдал Марину.

– Надо искать! Ты же видишь, милиция ничего не хочет делать! Звонить в больницы.

– Я звонил…

– Звонил он! И что⁈ Ты настаивал, продавливал? Твоя дочь пропала, эх, ты…

Его дочь, ага… Правда, папа любит ее, как родные не любят. Уверена, не отвернется и когда узнает.

– Да, я настаивал, звонил заведующим… – в голосе отца звякнул металл.

– Значит, надо ехать! Тогда не отмахнутся.

Зазвенела разбитая чашка. Мама всхлипнула и разрыдалась – отчаянно и навзрыд. Никогда раньше не слышала, чтоб она так убивалась. Я закинула пакеты и рюкзак в шкаф в прихожей и влетела на кухню.

Она сидела за столом, уронив голову на руки и рыдала. Возле открытого окна стоял отец и курил. Я остановилась в дверях, не зная, что делать. Казалось, сам воздух дрожал от напряжения. Горло словно кто‑то сжал, сердце затарабанило, накрыло ужасом – начиналась паническая атака, а тогда никто и слов таких не знал

– Па… па, что… случилось?

Я хватала воздух, силясь совладать с приступом. Меня так затуркали, что я переносила панические атаки так, что никто не замечал, иначе было бы хуже – придуриваюсь, издеваюсь и далее по списку.

Папа затушил окурок прямо о подоконник и выкинул в мусорное ведро, взглянул на меня и спросил:

– Алена, ты не знаешь, где может быть Марина?

Я замотала головой.

– Мы ж были у бабушки. Я думала, она с мамой поругалась…

Мать поняла голову и посмотрела на меня так, что захотелось провалиться сквозь землю. Начавшаяся паническая атака поджала хвост и поняла, что лучше повременить.

– Я с ней не ссорилась, – процедила она сквозь зубы, – Ты лучше б со своими догадками сидела там, где была.

– Мама! – не выдержала я и отчеканила: – Марина – моя сестра! И мне не все равно, что с ней! Не надо обесценивать мои чувства, прикрываясь своими.

Мать вскочила с места и шагнула ко мне – красноглазая, отекшая, перекошенная, с размазанной тушью. Она никогда не распускала руки, считала это недостойным, уничтожала меня словами. Но сейчас я невольно отшатнулась и вжалась в стену, уж слишком явным было намерение ударить.

Мать поймала себя на чрезмерной эмоциональности, остановилась в двух шагах от меня.

– Лучше замолчи! Ты и представить не можешь, что я сейчас чувствую! – Я ощутила легкий запах перегара.

– Возможно, но я знаю, о чем ты думаешь…

Она уставилась на меня исподлобья и замолчала, ожидая продолжения фразы.

На языке вертелось, рвалось наружу: «Тебе бы сейчас безумно хотелось поменять меня и Марину местами».

Папа уронил пачку сигарет, мама сделала шаг назад, успокаиваясь. Не дождешься. Я развернулась и ушла в свою комнату. И все‑таки, где Марина?

Надо думать, что делать, куда бежать. Для начала найти номер телефона Дена и ее подруг. На месте Марины я возила бы его с собой, потому что мать считает, что имеет право обыскивать наши ящики – не курим ли? Не замыслили ли плохого? А вдруг держим порно‑журнал?

Ненавижу рыться в чужих вещах, это отвратительно, но когда на кону жизнь, приходится наступать на горло собственным принципам. Прости, Мариночка!

Открывая ее ящик, я будто бы делала что‑то постыдное: подглядывала за родителями в спальне, смотрела через дырочку в мужскую раздевалку или туалет.

Надеюсь, не найду ничего такого, что Марина мне и так не показала бы. Тетради, книги, журналы, ручки. Ничего. Марина ревностно оберегает личное пространство, носит его с собой.

И что делать? Родители Дена живут в Кацивели, у них звучная фамилия Цуркан. Вряд ли Марина там, но попытаться стоит. Дружит Ден с Павликом Морозовым, да‑да, повезло так повезло, он ялтинец, этот Павлик. Живет, насколько помню, они как‑то прикалывались, на улице Павленко. Адрес упрощает поиск телефона в справочной.

На тетрадном листе я записала: родители Дена, Морозов, Озерова. Это Дианка, подруга Маринки, одноклассница. Поехала учиться в Симферополь, но лето проводит здесь. Вроде они с Морозовым встречаются, либо это будет через год, неважно.

Набрав 09, я выяснила телефонные номера, кроме родителей Дена, у Цурканов его, похоже, нет. Первой набрала Озерову.

– Алло, – ответили на другом конце провода.

– Здравствуйте, а могу я услышать Диану? – Я нервно колотила костяшками пальцев по крышке тумбочки.

– Это я. Слушаю.

– Диана, это Алена, сестра Марины. Скажи, она не с тобой?

Девушка замолчала, словно анализировала ситуацию, а потом ответила:

– Нет, я ее не видела дня два. Знаю, что они с Деном планировали куда‑то поехать, но куда, не сказали. А что случилось?

– Ее дома нет уже третий день. Если что‑то узнаешь, позвони, пожалуйста. Заранее спасибо. – Я поспешила положить трубку, чтоб не отвечать на лишние вопросы, ведь сейчас каждая минута на кону, и набрала Павлика Морозова. Его родители сказали, что Павлик уехал в Судак с друзьями, подробностей они не знают.

Первая зацепка есть: Судак. Но в Судаке могло случиться что угодно, и больницы судакские родители не обзванивали.

Вот тебе и удачный день. Все мои положительные эмоции накрылись паникой.

Почему в жизни не может быть все хорошо? Обязательно, словно для баланса, если что‑то находишь, то тут же теряешь что‑то другое. Или если было классно, как в той песне «значит, будет новая беда».

Видений нет. Болванчик молчит. Болванчик… Болван!

Я рванула в прихожую, уволокла рюкзак и пакеты в свою комнату, вытащила карты и села прямо на пол.А ну‑ка, что скажут карты? Я тщательно их перемешала и сдвинула к себе, проговаривая вопрос вслух:

– Что сейчас с Мариной? – я вытянула три карты и разложила на полу.

Пожар, заключенный, путешественник.

Что это такое? Пожар – несчастье, происшествие. Заключенный – тюрьма? Путешественник – дорога? Происшествие в дороге? Боже мой, неужели с ними что‑то случилось? Они попали в аварию. Тревога застилала сознание и мешала сконцентрироваться. Помню, бабушка говорила мне, что невозможно разглядеть дно, когда на воде рябь, так и истину можно увидеть только в покое.

Но вспоминалось предупреждение цыганки, что Марине надо бояться скорости. А ведь та цыганка что‑то видела!

Так… Выдох – вдох, выдох – вдох. Еще ничего не случилось, отставить панику! Ведь в прошлой жизни все было нормально. В то время все были живы и здоровы. Но кто знает, что произойдет сейчас, если я уже начала вмешиваться в события? Вдруг за все надо платить? И за спасение «Курска» у меня заберут сестру? Нет, я так никогда не успокоюсь.

«Она в дороге, уже все хорошо, но от сумы да от тюрьмы никогда не зарекайся», – проснулся Болванчик. И подумать не могла, что буду так рада его слышать!

– Спасибо, но все равно непонятно. – Проговорила я сама себе. – Пояснительную бригаду, пожалуйста.

Болванчик снова замолчал. Ой, и противный же ты! Я снова перетасовала карты и спросила:

– Скоро ли она приедет?

Тут будет достаточно одной. Если выпадет позитивная карта – значит, да, негативная – нет. Но сейчас я была уже четко уверена, что Марина жива.

На пол легла карта дома. Значит, скоро. Я собрала карты, хотела еще что‑то спросить, но мои мысли перебил звонок в дверь. От неожиданности я уронила колоду. Карты рассыпались по полу, я на секунду замешкалась, соображая, что делать сначала – бежать открывать дверь или прятать карты. Услышав шаги в коридоре, поняла, что родители меня опередили, потому быстро собрала карты и спрятала в мешочек, прислушиваясь к происходящему за дверью.

Щелкнул дверной замок и раздался вскрик матери:

– Марина! Где ты была?

Я выглянула из комнаты. В дверях стояла злая всклокоченная сестра, а на ее шее повисла рыдающая мама. Отец стоял чуть в стороне, укоризненно качая головой. Марина поймала мой взгляд, и я прочитала в ее глазах испуг и непонимание, как себя вести и что делать. От Марины на всю квартиру несло сигаретным дымом.

Первый заговорил отец.

– Марина, пожалуйста, объясни нам, что произошло? Мы чуть с ума не сошли.

Марина отстранилась от матери, сняла обувь и, слегка покачиваясь, пошла на кухню.

– Можно мне еды? Я за двое суток один бутерброд съела. Пожалуйста! – взмолилась сестра.

Мать обескураженно смотрела Марине в след, а, придя в себя, последовала за ней. Папа взглянул на меня, вздохнул и вышел из квартиры. Слишком много на него навалилось за эти дни – и смерть друга, и пропажа Марины. Ему нужно успокоиться.

Мне очень хотелось пойти на кухню, но мать меня, скорее всего, оттуда выгонит, потому придется прислушиваться отсюда.

На кухне молчали. Только хлопнула дверца холодильника и зазвенела посуда. Мама проявляла сумасшедшую выдержку, абсолютно ей не свойственную: ни единого вопроса, ни единого слова и упрека. Видно, она приходит в себя и набирается сил перед боем.

Марина заговорила первой.

– Спасибо. Можно мне теперь в душ? От меня воняет, как от бомжа.

– Нет, Марина. – Отрезала мама. – Мы из‑за тебя чуть с ума не сошли. Ты мне сейчас же расскажешь, где ты пропадала почти трое суток, почему не ела, не звонила, и чего от тебя несет, словно ты это время провела в притоне.

– Ну, ма…– захотела возразить Марина, но ее попытка была пресечена грозным маминым рыком.

– Я спрашиваю, где ты была⁈

– В тюрьме… – как‑то удивительно спокойно сказала Марина.

Мама закашлялась от удивления. Такого ответа она явно не ожидала.

– Где ты была? – переспросила она, – Это что, шутка такая? Если да, то не смешно!

Мама не поверила, но мне все стало предельно ясно, что Марина не врет – была карта заключенного, а потом – Болван с его «от сумы и тюрьмы».

Я даже на расстоянии почувствовала, как в воздухе начинают потрескивать разряды. Тихо выйдя из комнаты, я встала у стены в коридоре так, чтоб на кухне меня не было видно. Если что, так смогу внезапно появиться там, чтоб выручить Марину своим появлением. Мама напирала:

– А теперь поподробнее. Что ты натворила?

– Ничего я не натворила! – огрызнулась сестра. – Я же уже дома, значит, все хорошо! Извини, что заставила нервничать.

– Сам факт того, что ты была в тюрьме – это уже не хорошо! А если это где‑то всплывет⁉ Ты представляешь, сколько сплетен поползет! – мать вскрикнула: – Марина! Твои пальцы – черные? У тебя брали отпечатки⁈