Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

Глава 19
Скованные одной цепью

– Девочки, рюкзаки пока оставляйте в машине, заберите только мокрые вещи, – скомандовал папа, когда мы приехали на место.

Мы взяли купальники и полотенца и пошли в подъезд. Велосипеда под окнами не оказалось, в подъезде – тоже, значит, мама до него не добралась. Либо добралась, и его благополучно прибрали к рукам.

– Велосипед я отвез Васильевичу в гараж, – сказал он, будто прочтя мои мысли.

– Фуф, слава богу! – выдохнула я и сказала на ходу: – Па, а где мне его хранить? Я ж все время буду волноваться, что мама его выбросит с балкона.

– Придумаем что‑нибудь. Я с Васильевичем договорюсь, гараж‑то у него пустой.

Мы поднялись на третий этаж, папа открыл дверь и пропустил нас вперед. Квартира встретила нас тишиной. Мы с Мариной одновременно выдохнули – мамы дома не было.

– Тишина и покой! – не сдержалась Марина, сняла обувь и поспешила в ванну.

– Алена, ужинать будешь? – поинтересовался отец.

Я отказалась, плов из мидий был более чем сытным. Мне хотелось одного – в душ и в кроватку. Поход – очень увлекательно, но комфорта все же не хватает.

Марина вышла из ванны в полотенце и прошмыгнула в нашу комнату. Только я потянулась к ручке двери, как входная дверь отворилась, и на пороге показалась мама. Стоило ей переступить порог, как счастливое выражение ее лица сменилось недовольной гримасой.

– Господи, что за запах! – Она брезгливо поморщилась. – От вас разит, как от цыган!

Другой реакции я не ожидала и не сдержалась, съязвила:

– И тебе добрый вечер, мам!

– Вот уж добрый, – проворчала она, снимая босоножки. – Ванную не занимай, сейчас пойду я.

Алена, терпи! С каждым днем сдерживаться мне становилось сложнее и сложнее. Но пока некуда уйти, вариантов нет. Мать, сто процентов, кувыркалась с Костей и теперь идет смывать с себя эту отвратительную ложь. Бедный отец! Он всю жизнь подбирал объедки с барского, то есть Константинова, стола.

Воду должны отключить через пятнадцать минут. Если мать там окопается, а она может, я буду благоухать весь день или мыться из ковшика. Ну уж нет! Я‑то точно быстро освежусь, а она любила плескаться.

– Ма, я быстро. – Я не стала дожидаться негодующего вопля, влетела в ванну и закрылась на щеколду, открывая воду на всю, чтоб не слышать, как она меня отчитывает.

Раздевшись, я встала под душ, мысленно представляя, как вода смывает грязь, которая успела прилипнуть после разговора с матерью. Как может минута общения замарать все то хорошее, что произошло за прошлый день? Под водой становилось легче, пока в дверь не начали тарабанить.

– Алена! Я устала, сколько можно! Освобождай ванну! – свирепела мать. – Воду сейчас отключат.

Я неспеша вытерлась, сделала на голове тюрбан из полотенца, вспомнив, что второпях забыла взять чистую одежду, обернулась папиным и специально выждала минуту. Надежды, конечно, мало, но вдруг это заставит посмотреть на себя со стороны, она ведь часто закрывалась в ванной, забыв обо всех, и сидела, пока не отключали воду. Насколько же она привыкла, чтобы все было так, как хочет она, а сейчас ее тюрьма рушится на глазах, и обломки стен летят в дымящийся разлом всеобщего непослушания.

Я выглянула из ванной – матери уже не было, зато разгорались страсти на кухне.

– Ты сегодня спишь в зале! – скомандовала мать. – Ты пахнешь, как табор цыган!

– Я и так сплю в зале уже неделю, ты не заметила? – не сдержался отец. – Вместо очередной своей истерики лучше б спросила у дочек, как они отдохнули. Неужели неинтересно?

– Что может быть интересного в кормежке собой комаров и отлеживании боков на земле? – парировала мать. – Никогда не понимала, как экзекуцию над собой можно назвать отдыхом. Я сегодня спокойно пошла на пляж и чудесно отдохнула в человеческих условиях среди нормальных людей!

– То есть мы – ненормальные люди? И с нами тебе отдыхать не комильфо⁈ – разошелся отец.

Мать опешила от его выпада.

– Сева, ты пьяный? Ты как со мной разговариваешь?

Отец стукнул о стол чашкой и вышел из кухни, а я еле успела увильнуть, делая вид, что только выхожу из ванной.

– По‑моему, все девятнадцать лет я был пьян, и только сейчас начал трезветь, – проговорил он уже по пути в зал.

Надеюсь, мать услышала.

Я заглянула в кухню. Она стояла, уставившись в стену, комкая кухонное полотенце. Да, к такому она точно не готова. Интересно, какой ее следующий ход, когда кнут уже не работает?

– Мам, иди в душ, – окликнула ее я.

Она вздрогнула, зло зыркнула на меня, бросила на стол полотенце и вышла. О, как же мил сердцу папин бунт! Да, ему больно, тяжело, он он начинает замечать, в каком аду существовал. Именно существовал, это жизнью не назовешь. Папуль, я тебя вытяну из этого болота и чертей разгоню.

Я проскользнула в нашу комнату, Марина уже вырубилась прямо при свете, обняв подушку.

Интересно, поменялось ли что‑то за неделю, пока я зарабатывала на день рождения? Я достала заветный мешочек и перетасовала карты, загадывая, получилось ли у нас с «Курском».

Выпало три карты: книга, крест, постоянство. И как это понимать?

– Что непонятного? – проснулся Болванчик. – Книга навсегда закрыта.

– Вот уж помог, – проворчала я, – не понятно все равно.

Хотя… он же говорил, что судьба этого человека предрешена. Но значит ли это, что все закончится плохо?

Болванчик замолчал. Я разочарованно вздохнула, собрала карты и, надев ночнушку, упала на кровать. Было тихо, лишь в зале тихонько бормотал телевизор. Стоило закрыть глаза, как по ту сторону сомкнутых век море полыхало жидким огнем. Как можно не принимать такую красоту? Не захлебываться от восторга, чувствуя себя божеством, зажигающим звезды? Не растворяться в прикосновениях ветра, нежного, как шелк?

Мысли стали медленными и расслабленными. Но стоило обрадоваться, что гадости в голову не лезут, как они снова переметнулись к «Курску».

Еще двенадцать дней мучительного ожидания. Первый раз поймала себя на мысли, что лучше бы началась школа, чтобы каждый день можно было легально уходить из дома и торчать там до вечера. Но я пока не представляю, каково мне снова будет в роли ученицы, ведь я не помню школьную программу. Ладно, переживем. Похоже, вместе со мной ожил кошмар, как я сдаю экзамен по математике и ничего не могу решить.

Надо как можно быстрее увести папу из дома. Сколько сейчас стоит снять квартиру? Насколько помню. Аренда однушки всегда равнялась учительской зарплате или чуть превосходила ее. Значит, однушки на выселках сдаются за 100–150 гривен, но в сезон что‑то снять практически нереально. Еще вариант: папа, как сотрудник института, имеет право на комнату в общежитии в Массандре, но он на такое не пойдет, потому что тогда придется выносить сор из избы. Я пока не могу работать в силу возраста, Марина вообще не знаю, захочет ли уходить из дома, а если и захочет, скорее, она с Деном будут жить. Надо папе напомнить, чтобы получил бабушкин перевод – буду откладывать, вдруг срочно понадобятся деньги.

Пора заниматься вокалом, возможно, получится организовать группу, и летом можно играть по санаториям, а это неплохой доход. Но пока все организуем и сыграемся, сезон закончится. Так что надо как‑то дотянуть до следующего лета. Без денег тяжело, а как заработать, я ума ни приложу. Инжир мы уже весь обнесли, можно дождаться винограда, но там уже и школа начинается. Вот это и есть минусы юного возраста – полная зависимость от родителей.

Мысли роились в голове, как назойливая мошкара у фонаря, и как я ни пыталась их разогнать, ничего не получалось. Простыня сбилась, подушка нагрелась, и время словно застыло. Сон не шел.

Захотелось пить, и я отправилась на кухню. Достала кувшин с водой из холодильника, налила и залпом выпила. Послышались чьи‑то шаги, в кухню вошел папа.

– Алена, ты чего не спишь? – зевнув, спросил он.

– Жарко и комары, – соврала я. – А ты почему?

Папа открыл окно и закурил.

– Да что‑то не спится, диван неудобный. – Он явно решил посоревноваться со мной в конкурсе «кто достовернее соврет».

Он стал неоправданно много курить, нервничает.

– Па, бабушка звонила, – кое‑что вспомнила я, – она мне подарок прислала, просила передать, чтобы ты получил перевод.

Папа отрешенно выпускал в окно дым.

– Хорошо, завтра, – он посмотрел на часы и поправил себя: – вернее, сегодня схожу. Хочешь, вместе сходим?

– Хорошо, – я подошла и обняла его, ему как никогда нужно почувствовать, что он не один. Это даст сил, чтобы вырваться из маминых когтей.

– Пойду попробую уснуть, и ты ложись.

Папа молча кивнул и поцеловал меня в макушку.

– Спокойных снов, солнышко.

Я вернулась в кровать и, прокрутившись еще полчаса, уснула.

* * *

– Девочки, заниматься! – протрубила мать, трижды ударив в дверь.

Такая утренняя побудка стала привычной.

Марина застонала, сгребла подушку, натянула себе на голову и продолжила спать. Мне жутко захотелось сделать так же, но спокойствия хотелось сильнее.

Приняв душ по‑быстрому, я надела купленные в Севастополе майку и шорты, поковыляла в ванную, собрала волосы в пучок и отдалась на растерзание матери. Отца в комнате уже не было.

Мать скользнула по мне взглядом и насупилась.

– Это что за майка? Я не помню у тебя такой. Опять Марины вещи таскаешь? Сними и надень свое!

– Это мне купила бабушка, – выкрутилась на ходу я.

– И где только в колхозе одежду продают? Зачем вообще согласилась? Еще подумает, что я тебя не одеваю.

– Наверное то, в чем я туда приехала – даже для колхоза стыдно, – не выдержала я.

Мать сдержалась, сжав губы.

– Так, садись и играй. Вот ноты. – Она вручила мне сборник Рахманинова, а сама ушла в комнату.

Ничего себе! Насколько ж ее гнетут мои успехи, что она даже слушать не хочет. Получается, когда есть за что хвалить – это не интересно, а стыдить уже не получается.

Я отыграла три произведения, мать так из комнаты и не вышла.

– Ма, я все, – доложила я, закрыла крышку и собралась уходить.

– Зови сестру, – крикнула она из спальни, – ты на сегодня свободна.

Неожиданно. Я уже собралась зайти в комнату, как зазвонил телефон.

Я сняла трубку.

– Алло.

– Здравствуйте, – проговорил приятный мужской голос, – а могу я услышать Алену?

Хорошо, что я проходила рядом и ответила, а то объясняйся потом с матерью!

– Здравствуйте, это я.

– Алена. Привет. Это Женя. Помнишь, Ливадия, инжир? – напомнил о себе парень.

– Конечно помню, – улыбнулась я, вспоминая, как нелепо получилось с телефоном. Хоть бы он подкатывать не начал, Тане он понравился.

– А скажи, как бы мне Татьяну услышать? – ненавязчиво поинтересовался Женя.

И тут я задумалась. Таню сюда не пригласишь – мать дома, потом мозг съест.

– Жень, а ты можешь свой номер оставить? Я передам ей, и она наберет. Так, мне кажется, всем будет удобнее.

Женя секунду помолчал и спросил:

– А точно позвонит?

– Точно, будь уверен.

– Тогда записывай. – Женя продиктовал пять цифр, которые я поспешно записала на газете, лежащей у телефона.

– Записала, сегодня передам, – отчиталась я.

Парень поблагодарил, попрощался и положил трубку.

А море, смотрю, желания исполняет! Может, и мое исполнится? Я посмотрела на свое отражение в зеркале, висящем перед телефоном, и улыбнулась. Все‑таки я – красотка!

– Ну и где Марина? – возмутилась выглянувшая из спальни мать. – Кто звонил?

– Таня, – отмахнулась я и поспешила в нашу комнату.

Марина еще спала, я потрясла ее за плечо.

– Систер, мать гневается. Если ты не придешь заниматься, сожрет с потрохами.

Марина захныкала:

– Да за что мне это? Нет покоя грешнице!

Сползла с кровати, оделась и побрела заниматься с видом приговоренного, идущего на плаху.

Неужели мать не понимает, что с таким подходом любой, даже обожающий музыку человек, ее возненавидит? Музыка – это порыв души, ею занимаются, потому что она приносит эстетическое удовольствие. Мать использует музыку как инструмент насилия. Потому Марина после окончания института за пианино больше никогда не села. То ли назло матери, то ли от полного выгорания.

Я пошла на кухню. В холодильнике, как, впрочем, всегда, были только колбаса, яйца, сыр, молоко и помидоры. В морозилке лежала пачка пельменей. Такое впечатление, что папа живет один. Надо хоть мяса купить или курицы, а то он зачахнет от голода. Хотя за девятнадцать лет не зачах, и мы на подножном корме как‑то выросли. Вздохнув, я достала молоко и яйца, порезала колбасу и помидоры, разогрела сковороду и, смешав все, вылила в нее. Когда омлет был готов, посыпала его сыром, укропом и разложила по тарелкам.

Загипнотизированный ароматом, в кухню вошел папа.

– Алена, ты снова готовишь? – улыбнулся он. – Что сегодня на завтрак?

Я подвинула в его сторону тарелку с его порцией омлета, порезала хлеб и налила уже заваренный чай.

Папа поблагодарил и с жадностью принялся поглощать завтрак. Я улыбнулась про себя. Нужно сделать так, чтобы он не боялся остаться с нами один. Показать ему, что мы самостоятельные и можем ухаживать не только за собой, но и за ним.

– Папуль, сходим на почту? – между делом поинтересовалась я.

– Конечно, вот сейчас доем, и сразу пойдем, – сказал папа, доедая последний кусочек омлета.

– Тогда я – собираться. Потом к Тане зайду еще. – Я забрала его пустую тарелку, быстренько помыла и метнулась в комнату.

В зале мама отчитывала сестру за зажатые руки, отсутствие души и грязную педаль. Марина сидела, опустив голову, и отстукивала ритм ногой, пока снизу не отозвалась шваброй в потолок нервная соседка. Потом мать психанула и ушла к себе. Сестра пожала плечами, глядя на меня.

Как я выжила в этом доме? Положив в рюкзачок бумажку с номером Жени, я заскочила за картами – мать их точно выбросит, если найдет, проводя обыск нашей комнаты.

– Папуль, я тебя на улице подожду, ладно? – сообщила ему я, заглянув в кухню.

– Хорошо, я скоро, – ответил папа, допивая чай.

В коридоре я столкнулась с матерью, которая в спешке красила ресницы, посторонилась, пропуская меня. Опять к своему Костику‑альфонсику намылилась?

Спускаясь по лестнице, я пыталась вспомнить, чтобы мать хотя бы раз сказала папе, куда идет. Однако мы все обязаны не просто отчитываться – спрашивать разрешения, будто поднадзорные. Зачем вообще семью заводить и детей рожать, она ведь несчастна с нами? Потому что все так живут?

Я уселась на лавочку возле лавровишни. Через минут пять дверь подъезда отворилась, и по асфальту застучали каблуки. Я выглянула из засады. Мама куда‑то спешила, на ходу поправляя платье и воровато оглядываясь. Так хотелось проследить за ней, но вот‑вот придет папа, потому я осталась.

Спустился он минут через десять, виновато улыбнувшись:

– Извини, паспорт искал.

Я подошла к нему, взяла под руку, и мы направились на почту. Она находилась в самом начале набережной, возле Ленина.

Пока шли, папа вспоминал наш поход и игру Дена.

– Надо же, такой парень приятный! Не понимаю, почему мама так не хочет, чтобы Марина с ним встречалась?

– Скорее всего, у мамы уже есть кандидат ей в мужья, – сказала я, вспоминая прошлую жизнь и накладывая на послезнание разговор, подслушанный после концерта.

– Насильно мил не будешь, – проговорил папа.

Как же это больно от него слышать…

В зале обслуживания папа подошел к окну денежных переводов, а я стояла, бездумно глядя на стенды с примерами, как правильно что заполнять по‑украински. Папа быстро управился, тронул меня за плечо и протянул пачку десяти‑ и двадцатигривенных купюр. Я округлила глаза, подошла к пустующему столику и пересчитала деньги. Двести восемьдесят гривен! Пятьдесят баксов. Спрятав их на самое дно рюкзака, я вспомнила купюры, оброненные Жанной у бабушки. Все‑таки они ко мне пришли. Мои закрома пополняются, что очень радует! Пожалуй, отложу их на съем жилья, это как раз на два месяца аренды. Уверена, что квартира нам очень скоро понадобится.

Что папа здорово меня выручил материально, я помнила, но отдавать ему деньги было нельзя – их сразу же заберет мать.

На улице папа пошел домой, а я – к Тане. Она жила буквально в трёхстах метрах от почты.

Поднявшись к ее квартире, я постучала. Ждать пришлось недолго – подруга открыла дверь и, как обычно, повисла у меня на шее.

– Привет, мой све‑ет! – протянула она мне в ухо.

– Ну вот, уже не рыба, это радует, – уворачиваясь от нее, сказала я, – угадай, что я тебе принесла?

Таня застыла, пытаясь угадать.

– Заметку про нашего мальчика?

– Можно и так сказать, – согласилась я. – Хорошие новости! Желания имеют свойства сбываться!

– Красавчик Женечка! Он звонил? – От радости Таня аж подпрыгнула и захлопала в ладоши.

– Да, теперь ждет твоего звонка, – добавила я, протягивая ей обрывок газеты с номером телефона.

– Вот блин, карточка пустая. Пойдем, с таксофона позвоню? – на ходу обувая шлепки и закрывая дверь, проговорила подруга. – Есть монетки?

Я кивнула, и мы поспешили к аппарату, который нас уже, наверное, помнил.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 20
Ну где же вы, девчонки?

Мы остановились у таксофона. Таня закинула монетки и уже хотела набрать номер, но остановилась и посмотрела на меня.

– Лёсь, если он меня на свиданку позовет, пойдешь со мной?

Только этого мне сейчас и не хватало.

– Тань, третий обычно лишний. Что я там с вами буду делать?

Таня умоляюще подняла брови.

– Ну пожалуйста! Один раз! Просто он такой… крутой, что ли. Я с такими раньше не общалась, и мне страшно. Давай я попрошу, чтоб он друга пригласил?

Я поняла, что с ней бороться бесполезно, и сдалась.

– Только один раз. Присмотришься, а дальше сама.

Таня взвизгнула от счастья, стала давить на кнопки, набирая номер, и замерла в предвкушении ответа, прижимая трубку к уху.

– Алло! А Евгения можно? – Таня расплылась в улыбке. – Привет, это Таня. Да, Несмеяна. Конечно! Когда? Сегодня? – Она вопросительно посмотрела на меня, одними губами проговаривая слово «сегодня», я обреченно кивнула. – Во сколько? В семь? Отлично! Где? У Ленина? Хорошо. А, подожди! А можешь взять с собой друга, а то я договорилась, что вечером с Аленой погуляю, не хочу ее так прокидывать. О! Замечательно. Тогда мы будем сегодня в семь у вождя народов! До встречи!

Она положила трубку и вскинула руки, резко их опустив трижды, словно подтягивалась.

– Ес! Ес! Ес! У нас сегодня свиданка! С мальчиками‑красавчиками!

– А мой кавалер кто? – спросила я.

Таня пожала плечами.

– Женя сказал, умный и красивый, все, как мы любим.

Я улыбнулась, приятно видеть ее счастливой. А вот что мне делать в компании столько юных людей, пока представить сложно. Хотя правильно, немного присмотрю за ней, а то сотворит чего на радостях, потом будет жалеть. Тем более, Женя нас постарше и просто гулять за ручку долго не захочет. В прошлой жизни Таня после расставания с Димой наделала глупостей, о которых долго жалела. Женя – герой новый, в той жизни его не было, посмотрим, как он себя поведет.

Одно радует, в своих любовных приключениях она немного отвлечется от переживаний о брате.

– Пойдем мороженого купим? – предложила подруга, направляясь к рыночку, прилепившемуся к пригорку недалеко от вещевого. – Как у тебя дома? Маман отпустит?

– Она временно хватку ослабила, – успокоила подругу я. – Главное, в девять прийти домой.

Таня расстроилась.

– В девять? Эх, совсем мало времени. Ладно, если все пройдет хорошо – у нас вся жизнь впереди! – размечталась подруга.

Ох, уж этот юношеский максимализм. В пятнадцать нам кажется, что все по‑настоящему и навсегда. А по факту, только единицы ранних отношений доживают до школьных выпускных и еще реже – до ЗАГСа. Но и ранние браки, чаще всего, разваливаются через пару лет, когда супруги вдруг обнаруживают, что семейная жизнь – это не романтика, а работа. Когда в смертельной схватке сходятся поговорки «С милым рай и в шалаше» и «Если бедность входит в дверь – любовь вылетает в окно», побеждает обычно последняя.

В прошлой жизни у Тани было два неудачных брака и постоянный любовник, причем периодически неженатый. Меня это ее постоянство смущало, потому как он был старше на двадцать пять лет, но каждый раз после ссор с мужьями она возвращалась к нему. Говорила – люблю не могу. Проходил месяц, он в порыве ревности ее избивал, она звонила мне в истерике, осыпала его проклятьями, но через время снова шла к нему. Я не понимала, что это? Зависимость? Слабость? Страх одиночества? Обделенной мужским вниманием Таня не была, но почему‑то не могла выбрать никого лучше.

Но, что бы ни случалось в ее жизни, как бы ни была влюблена, она никогда не забывала обо мне. Когда я уезжала, устроила мне настоящие проводы, и после ни дня не проходило без ее видеозвонка. Таня всегда была моей соломинкой, которая помогала окончательно не увязнуть в болоте, если бы не она, не знаю, что со мной было бы. Потому сейчас моя прямая обязанность защитить ее от ошибок и по возможности изменить и ее судьбу.

Мы купили по пломбиру, Таня взяла малиновый, а я – ванильный, и пошли в парк на свою любимую лавочку. Мимо проходили отдыхающие: с надувными кругами, утомленные и обгоревшие, но счастливые. Пахло защитным кремом и арбузами. Мамочки катили коляски с вопящими от жары детьми, пожилые женщины обмахивались веерами или спасались от палящего солнца под зонтиками. Уже через два месяца Ялта затихнет и постепенно заснет по следующего сезона, а пока здесь бурлит жизнь и людской поток течет, увлекая за собой зазевавшихся прохожих.

Мы молча наслаждались мороженым, пока Таня, строящая в голове грандиозные планы на вечер, не опомнилась.

– Слушай! А что мне надеть? Сарафан мой он уже видел.

– Думаешь, он помнит?

– Не знаю. Но я‑то помню! А мне хочется блистать. Чтобы моя красота сразила его наповал! – Она расхохоталась и откинулась на спинку лавочки.

– Ну, размер у нас разный, я могу предложить тебе только топик или футболку. Платье не подойдет.

Ее глаза загорелись.

– О, давай топ. А я джинсы надену и новые кроссовки. Нормуль будет?

Я согласилась. Не доказывать же ей, что чаще всего мужчинам вообще все равно, во что одета девушка, если она уже понравилась. Хоть мешок на себя нацепи, он будет мечтать о том, что под ним. Но раз уж она так хочет, будет ей топик.

Мимо нас прошли три цыганки, подметая тротуар цветастыми юбками. Таня проводила их взглядом и вдруг вцепилась мне в руку. От неожиданности я уронила оставшееся мороженое себе на колени – хорошо, что была в шортах.

– Ты ж гадать умеешь, погадай на сегодняшний вечер, а? – взмолилась она. – У тебя ж карты с собой?

– С собой, – кивнула я и вспомнила, что бабушка советовала практиковаться, сравнивать то, что мне открылось, со случившимся.

– Ту так давай!

– Здесь, что ли? – Я покосилась на цыганок. – Тут чужая территория, еще поколотят.

– Ну, идем ко мне. Ну пожалуйста!

– Ладно, ладно, – сдалась я и чуть ли не побежала к ней.

Через десять минут мы сидели на кровати в ее комнате, под портретом улыбающегося Эда.

Переживаешь? – просила я, доставая карты из рюкзака, перетасовала их.

Таня закивала.

– Спрашивай.

Я протянула ей карты рубашками вверх.

– Как пройдёт наше свидание? – спросила она и уже, зная, что делать, достала три карты и разложила перед собой на диване.

Веселье, молодой человек и карта влюблённого.

– Ну, смотри, все хорошо, будет весело в компании молодых парней, один из них влюбленный.

Таня захлопала в ладоши и расцеловала меня в обе щеки, а потом вдруг как крикнет:

– Я придумала! – вдруг воскликнула Таня.

– Что ты придумала? Судя по реакции – план спасения Земли?

– Нет, круче! Я придумала, как нам заработать! – В ее глазах вспыхнули символы баксов, как у Скруджа Макдака.

– Рассказывай.

– Смотри, – затараторила Таня, – у меня мама целыми днями на работе. Так?

– Так.

– Получается, квартира свободная. Верно?

– Ну, верно. – Я не понимала, к чему она клонит.

Неужели хочет свою комнатушку сдавать почасово? Так здесь во двор страшно зайти, а в комнату еще страшнее.

– А давай я тебе ее сдам под кабинет? Ну, или не знаю, как правильно назвать?

Я ничего не поняла. Какой кабинет? Ногти пока не наращивают, заниматься музыкой индивидуально ко мне не пойдут, я сама еще ребенок, да и пианино тут нет.

– Какой кабинет? Ты что выдумала?

– Не тупи! Ты станешь местной Вангой! – припечатала Таня.

Я сначала опешила, а потом меня разорвало от смеха. Таня обиделась.

– Ну чего ты ржешь? Ты ж вон как гадаешь. Мы дадим объявление в газету, типа потомственная гадалка в седьмом поколении предскажет судьбу… Я тебя буду рекламировать, ты – гадать. Придумать нужно только, какую таксу ставить.

Я перестала смеяться и поняла, что подруга сейчас вполне серьезно. На секунду я представила себе эту картину. Сижу я в Таниной комнатушке, свет выключен, горят свечи, на столе разложены карты…А за ширмой – самодельная душевая за шторкой с тазиком вместо трубы в канализацию. По стене ползет таракан, падает клиентке за шиворот…

– Танюша, – я попыталась ответить как можно спокойнее, чтоб не обидеть подругу, – идея, конечно, огонь. Но если мама узнает, чем я занимаюсь, она первая спалит меня на костре.

Таня разочарованно вздохнула, но окончательно идею не похоронила.

– Ну, если кто‑то из моих знакомых попросит, ты посмотришь? Прибыль – пополам.

Неугомонная у меня подруга. Проще согласиться, чем объяснять, почему нет.

– Соглашусь, но еще раз говорю – оставь эти мысли. Лучше о Женечке подумай.

Мы посидели еще минут десять, Таня прожужжала мне все уши о грядущем свидании, в мечтах уже сыграла свадьбу и родила детей. А я думала, дошли ли бабушкины письма, и отреагировали ли на них.

– Ты слышишь меня или нет? – одёрнула меня Таня.

Я выключила свои мысли и посмотрела на подругу.

– Уже почти обед, – я кивнула на часы. – Побегу домой, пообедаю, голову помою и часиков в шесть встретимся у тебя.

Мы с Таней обнялись и ненадолго расстались. Вспомнив желание создать погоду в доме, я решила купить продукты. За мясом пошла уже к знакомому армянину.

– Красавица, сегодня бэз папы? – обратился ко мне торговец, разделывая свиную тушу.

Надо же, узнал!

Я кивнула и попросила взвесить мне приличный кусок лопатки. Он выбрал, по его словам, самый лучший кусок, взвесил, нахваливая меня на разные лады, я расплатилась и пошла искать крупы. Вот все‑таки умеют они обращаться с клиентами, купила у армянина пучок петрушки, несешь ее, как розы, влюбленная в себя.

В бакалее набрала гречки и риса, и на выходе из рынка купила картошки – чтоб нести было ближе. Навьюченная, как осел, я заползла на третий этаж и понесла покупки на кухню. Разложила продукты, мясо разделила на две части. Сейчас приготовлю гречку с подливой, завтра сварю борщ, докупив необходимых овощей – сегодня просто не дотащила бы. Поставила на плиту гречку и пошла в свою комнату, чтоб приготовить одежду на вечер.

Марина, как всегда, слушала музыку и, пританцовывая у зеркала, примеряла короткое красное платье. Красивая у меня сестричка, как куколка. Я подошла к ней так, чтоб тоже отражаться в зеркале. Но какие мы разные! Я – светленькая, волосы прямые, бледная с зелеными глазами, она – темненькая, кудрявая, с большими карими, почти черными глазами и точеной фигуркой. Вот, если б мне сказали, что цыгане были у нее в роду – я б поверила скорее. Она развернулась ко мне, проводя руками по платью.

– Как тебе? – она покрутилась на месте.

– Тебе идет.

Она задрала нос и сделала вид, что хвастается.

– Ден купил. Красивое, правда?

– Очень. Сегодня в нем пойдешь? – я слегка улыбнулась.

Марина зависла и напряглась.

– Куда пойду?

Я положила ей руку на плечо.

– Мариш, не волнуйся. Я никому не скажу.

Марина упорно делала вид, что не понимает.

– Малая, что не скажешь? Что ты чудишь?

– Я знаю, что ты по ночам сбегаешь. Смотри осторожнее, мама узнает – быть беде.

Марина уселась на свою кровать и уставилась в одну точку. Я подошла и села рядом, обнимая ее за плечи.

– Я все понимаю… Но, пожалуйста, – я взяла ее за руку, – аккуратнее. Ты же видишь, она ни перед чем не остановится и сживет Дена со свету.

Марина взяла меня за руку. Несмотря на жару, ее ладонь была холодной. Я перевела тему.

– Не знаешь, куда мама ушла?

– Я слышала, что она собиралась на концерт с подругой какой‑то. Не вдавалась в подробности. Ушла, и слава Богу, подольше бы там торчала. Спокойнее будет, хоть музыку послушаю.

Я размышляла над созданием коалицию по противостоянию матери. Одной мне точно не справиться. Марина сейчас очень зла на нее, папа пока в растерянности, но глаза открывает.

– Марина, а тебе не кажется странным, что она постоянно ходит куда‑то одна? Без папы?

Марина насторожилась.

– Да говорю же, пофиг. Ты что, думаешь у нее любовник есть? – округлила глаза Марина.

– Я ничего не думаю, но, согласись, странно? И папа уже столько времени спит в зале…

Марина молчала, анализируя услышанное, и как выдала:

– Вот бы она к нему свалила!

Я продолжила:

– Я переживаю за папу. Если что‑то вскроется, как он переживет?

Марина встала и подошла к окну, выглядывая о двор, словно хотела там кого– то увидеть.

– Об этом я и не подумала, он ее любит. Не любил бы, не стал бы такое терпеть. Да уж… ты меня озадачила. А что, если это правда?

Я достала из шкафа свое коралловое платьице, обещанный Тане топик и еще футболку и майку – вдруг они ей больше приглянутся. Все погладила и оставила на кровати дожидаться вечера. Чуть не забыла о кипящей на плите гречке и убежала на кухню. Мясо нарезала тонкими полосками и пережарила с луком, сделала подливу. Ужин почти готов.

Воды в это время обычно не было, пришлось мыть голову в ведре, а это процесс нелегкий и долгий, учитывая их длину. Сейчас я знала точно: ни за что их не обрежу по приказу матери, которая решила, что они лезут мне в глаза, когда я играю. Как я тогда рыдала! С тех пор длиннее, чем по плечи, они у меня не отрасли.

Папы дома не было, наверное, ушел в институт. Я позвала Марину, которая поразилась моему внезапно проснувшемуся кулинарному таланту. Она ела с нескрываемым удовольствием, то и дело осыпая меня комплиментами.

– Лёсь, я не пойму, – не успев прожевать, сказала сестра, – утопление тебя что, усовершенствовало? Играешь – офигенно, готовишь – тоже. Что происходит?

Я ничего не ответила, накладывая ей добавку. Сама быстро поела и побежала в комнату собираться.

Надела платье, причесалась и собралась идти, как говорят, покорять мир. В моем случае это был не мир, а парнишка лет восемнадцати. Какой кошмар. В прошлой жизни меня б окрестили милфой, а пока такого слова даже не знают.

Я помахала Марине, не успевшей поинтересоваться куда я собралась, аккуратно положила в рюкзак приготовленные вещи, обулась и выпорхнула из квартиры.

Таня открыла мне почти мгновенно – видимо, совсем извелась и ждала под дверью.

– Ну, наконец‑то! Уже начало шестого! – поторопила она меня и вцепилась в мой рюкзак. – Давай, доставай!