Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

Глава 22
Родительский дом начало начал

По пути домой я забежала на рынок и купила всего, что нужно для приготовления борща: морковь, свекла, капуста, картошка, чеснок, зелень, томаты. Как раз к обеду успею, пусть хоть сейчас папа и Марина отъедаются. Войдя в подъезд, я вспомнила, что мне должно прийти письмо от Никиты и Аньки и заглянула в почтовый ящик. Пусто. Нужно каждый день проверять, а то мало ли, мать достанет и выкинет от большой любви к деревне. Если уже не выкинула, будет обидно.

На втором этаже меня встретил выглядывающий из двери тощий зад соседки, которая всегда подыгрывает нам шваброй по потолку. Я постаралась проскользнуть по лестнице, пока она мыла пол у входа в квартиру. Но, наверно, у нее и сзади есть глаза, и мне не посчастливилось. Она резко выпрямилась, повернулась ко мне, поставила перед собой оцинкованное ведро с водой и уперла руки в боки. Ее серые с проседью волосы растрепались, рот перекосило от злости, а тощие руки сжали швабру, словно она готовилась ее использовать, как биту. Еще лет двадцать, и ей можно играть бабу Ягу без грима. Мое воображение заменило ей швабру на метлу, а вместо ведра поставило ступу. Ею бы детей пугать, которые спать не хотят по ночам, даже мне стало боязно.

– Здрасти! – пролепетала я, пытаясь бочком протиснуться между нею и перилами.

Она одарила меня ненавидящим взглядом и прошипела:

– У‑у‑у‑у! Сатана!

Память услужливо подсунула информацию про боеголовки, о которых я недавно читала: «Длина ракеты „Сатана“ составляет 34 метра, масса превышает 210 тонн. Эта ракета способна атаковать цели как с востока, так и с запада, а также с южного и северного полюсов». Я вжалась в перила и неспеша стала подниматься по лестнице, следя за ее руками, чтоб не выхватить по шее шваброй. С каждой ступенькой степень моей безопасности возрастала, и чем выше я поднималась, тем мне становилось спокойнее.

– Как ваше брыньканье меня достало! Черти! Чтоб вам неповадно было! – она плюнула на пол и продолжила низвергать ругательства и пожелания всем нам поскорее отойти в мир иной.

– И вам всего доброго, – крикнула я ей уже со своего этажа, открыла дверь и зашла домой.

В глубине души мне было ее жаль – одинокая при живых детях женщина. Дочка живет в Алуште, но не приезжает, сын давно уехал в Канаду, муж бросил в молодости. Еще и мы со своей музыкой. Единственное существо, которого она любит, это Леопольд – пушистый жирный рыжий кот. Иногда она выпускает его на улицу, он покрывает местных кошек и довольный возвращается в подъезд, метит все соседские двери и орет, как шальной. После как шальные орут соседи, проклиная кота и его хозяйку. Нам повезло больше – на третий этаж он не поднимается, потому что у наших соседей по лестничной клетке живет ротвейлер.

Вроде и не случилось ничего, а осадок остался, словно испачкалась в чем‑то.

Я разулась, заглянула в зал – папа сидел на диване и читал газету. Я поздоровалась и направилась на кухню. Достала из холодильника оставшийся кусок мяса и поставила варить бульон. Пока на час‑полтора я свободна.

В комнату я не пошла, меня потянуло к инструменту. Не хотелось, конечно, нервировать и без того озверевшую соседку, но желание помузицировать победило. Тем более завтра я пойду к Екатерине Владимировне, хочу показать ей свои песни. Я села за пианино и спросила:

– Папа, я не помешаю, если немного поиграю?

Папа оторвался от газеты и удивленно посмотрел на меня.

– Алена, о чем ты говоришь? Конечно нет. Я с удовольствием послушаю.

– Ну, раз с удовольствием, то я еще и спою.

Папа от любопытства аж газету отложил.

– Вот это уже интересно. И давно ты поешь? Или я настолько плохой отец, что упустил это из виду?

– Не говори глупостей! Ты – лучший папа на свете! – сделала ему комплимент я, – я недавно попробовала, вдруг получится. А еще я сегодня встретила Екатерину Владимировну и напросилась взять у нее пару уроков. Кстати, тебе привет.

– Дочь, ты меня удивляешь. Я сгораю от любопытства. – Он удобнее устроился на диване и приготовился слушать.

Я открыла крышку и коснулась клавиш. Пару тактов вступления, и я запела. Сначала голос дрогнул, но потом нашел опору и зазвучал увереннее, заполняя тишину комнаты:

– Есть люди‑корабли им друг – девятый вал,

Их не страшит ни шторм, ни злая буря…

Я прислушивалась к себе: неуверенно, робко, но тембр приятный, летящий и звонкий. Я никогда не записывала свои песни нотами, играла по памяти, импровизируя. Потому каждый раз добавляла что‑то новое. Вот и сегодня родился проигрыш между куплетами.

Боковым зрением я заметила Марину, на ней было то самое короткое красное платье, наверно я застала ее, убегающей на свидание. Она остановилась в дверном проеме и замерла. Я допела, доиграла финальные ноты и взглянула на отца. Он сидел неподвижно, в глазах застыли слезы. Да, он никогда не смущался эмоций, рожденных музыкой, и не видел в этом ничего постыдного. Марина зааплодировала.

– Папа, скажи, это круто! – обратилась она к отцу.

Папа встряхнул головой, словно очнулся, и закивал.

– Это, Мариш, больше, чем круто! Это – потрясающе!

Я засмущалась, никак не могу привыкнуть к тому, что меня хвалят.

– Дочь, а слова? Кто это написал? – поинтересовался отец.

Я опустила голову. Марина хотела сказать за меня, но я опередила.

– Я…

Папа был ошарашен.

– Но это стихи взрослого человека. Как в пятнадцать лет ты можешь так подбирать слова?

– Я увлеклась творчеством Гумилева, нравится его образность и… простота, что ли, решила попробовать подражать. – Я не знала, что ответить и не придумала ничего лучше.

– И как давно ты пишешь? – не мог прийти в себя отец.

Хотелось сказать, что лет двадцать уже, но я вовремя опомнилась.

– Совсем недавно. Это один из первых моих стихов.

Папа встал, подошел ко мне, поднял за руку с банкетки, притянул к себе и обнял. Марина тоже не смогла остаться в стороне и, подойдя ко мне сзади, тоже обняла. Получился бутербродик – я между двух моих самых любимых людей. Только лишь за эти мгновения я должна быть благодарна мирозданию, подарившему мне второй шанс.

– Алена, я горжусь тобой! – поцеловал меня в макушку папа, – ты не перестаешь меня удивлять. Марина, а ты знала?

– Да, – призналась она, – Алена мне первой сыграла, и я тоже обалдела.

Мы постояли еще с минуту молча, потом Марина отпустила меня и умчалась к выходу. Папа еще немного постоял, дыша мне в волосы, затем отпустил и снова уселся читать газету.

Вспомнив про бульон на плите, я убежала на кухню. Наверно, он перекипел, придется процеживать, все равно уже прозевала. Любуясь на сестру, которая прихорашивалась у зеркала, я на пару секунд задержалась.

– Красивая, красивая! – заверила ее я.

Она улыбнулась, открыла дверь и уже собиралась выходить, как двумя этажами ниже истошно заорал кот, затем закричала мама, загрохотало что‑то железное, скатывающееся по ступенькам. Марина с перепугу уронила сумочку, мы выскочили на лестничную площадку и посмотрели вниз.

Прямо под нами в боевой стойке стояла соседка, а напротив нее – мокрая от груди до самых пяток мама. Она не просто орала, она ревела, как раненая медведица.

– Да что ты позволяешь себе, старая ведьма! Я сейчас милицию вызову!

Угрозы на «ведьму» не действовали, она, наоборот, продолжала нападать:

– Это я вызову, тварь паскудная! Ты моего Леопольдушку придавила! Скотина!

Мать не могла прийти в себя от такой наглости. Она, как рыба, хватала ртом воздух и ничего не могла сказать, пасуя перед грубой силой. Потом заметила нас. Ох, зря мы не спрятались!

– А вы чего уставились! – гаркнула она, – вызывайте милицию! Что вы смотрите на мать, как на посмешище!

Мы с Мариной переглянулись и скрылись в квартире, нам навстречу из гостиной летел перепуганный отец.

– Что случилось? Кто шумит?

– Мама… Там Армагеддон, – махнула рукой Марина.

Папа побежал спасать мать, мы остались слушать, стоя у приоткрытой двери.

– Сева! Ну что ты стоишь! Сделай хоть что‑нибудь! – не успокаивалась мать, пытаясь открыть запертую дверь соседки.

Зная характер отца и его отношения к конфликтам, могу представить, как ему сейчас несладко. Но он все‑таки подергал ручку двери и прокричал:

– Елена Захаровна, ну что ж вы так! Разве можно! – решил посрамить соседку отец.

Мать взорвалась окончательно.

– Ты мужик или кто? Что ты сопли распустил!

Она психанула, и, судя по приближающимся шагам, стала подниматься в квартиру. Мы прошмыгнули в комнату, закрылись и встали у двери. Наверно, сейчас нужно будет спасать отца.

Хлопнула входная дверь, мать прямо в обуви прошла в ванную и закрылась там, включив душ. Ей повезло – воду не отключили. Следом вошел папа. Постоял в коридоре, вздохнул и направился на кухню.

Марина села на кровать и грустно заметила:

– Эх, накрылось мое свидание медным… ведром. Интересно, что там произошло?

Я пожала плечами.

– Скоро узнаем.

Мама просидела в ванной минут двадцать, не знаю, отмывалась ли от грязной воды или от того, что ее опозорили. Страшно представить, как пострадало ее самолюбие. Но сейчас я больше переживала за отца – она его сожрет.

Марина выглянула во двор и помахала кому‑то рукой. Я посмотрела в окно– в засаде за кустом лавровишни сидел Ден.

– Как думаешь, мама в таком настроении будет спрашивать, где я? – поинтересовалась Марина.

Пожав плечами, я ничего не ответила. Меня интересовало, что происходило за дверью.

Мама покинула ванную и пошла в комнату. Странно, что скандала не случилось.

Марина на свой страх и риск выскользнула из комнаты, и через пару минут я из окна наблюдала, как они с Деном, прячась за кустами, убегают со двора. Сегодня он без мотоцикла, а может, оставил его где‑то за углом.

Бульон! Я побежала на кухню: от полной трехлитровой кастрюли осталась ровно половина. Ладно, немного разбавлю. Я почистила картошку и забросила в кастрюлю, порезала овощи, натерла на терке капусту и свеклу. Люблю борщ, но готовить его невыносимо долго. Только я успела закинуть ингредиенты в бульон, как на кухню ворвалась мама. Если б она могла испепелять взглядом, уже сгорело бы всё и все.

– Что ты тут делаешь? – гаркнула она на меня.

– Готовлю борщ, – приготовилась я держать удар.

– Готовишь? Ты? Борщ? – мама злобно расхохоталась, – Ну, давай. Переводи продукты. Может, зря я тебя учу играть? Пойдешь в кулинарное училище?

Ой, мама, сколько ж в тебе желчи! Я молча помешивала борщ, спиной ощущая, как она буровит меня взглядом.

– Алла, ты вместо того, чтобы издеваться, лучше б попробовала, как она готовит, – прозвучал за моей спиной голос папы.

Я обернулась. Он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди.

Мама пренебрежительно фыркнула.

– Да что вы! И это мне говорит тот, кто даже честь жены не смог защитить!

– А что ты хотела, чтоб я с ней сделал? Ударил? Оскорбил? Она – больной человек, Алла!

Мать отвернулась к нему спиной и уставилась в окно.

– Я не знаю. Но хоть что‑то! Ты просто стоял и смотрел, как она меня оскорбляла! Мне даже находится теперь рядом с тобой неприятно! Тряпка.

Я хотела попробовать борщ, набрала в половник, уже почти поднесла ко рту, чтоб подуть и остудить, но от слышанного уронила его на пол. Брызги разлетелись во все стороны, попав маме на ноги.

Она взвизгнула.

– Да что это за издевательство! Уйди вон отсюда! Иначе я эту стряпню тебе на голову надену, – ее трясло от злости.

Уходить я не торопилась. Не потому, что мне хотелось разозлить мать, а потому, что было жалко приготовленный обед. Я знала, что она реально может его испортить, и готова была за него биться.

– Алла, успокойся, – вмешался папа, – я понимаю, ты расстроена, но не вымещай зло на ребенке. Это неправильно!

Мать всплеснула руками.

– Неправильно? Да что с вами случилось после вашей деревни? Вас там подменили? Вы оба в неадеквате.

Она вылетела из кухни и закрылась в спальне.

Я подняла половник, вытерла пол и сделала огонь тише. Честно признаться, сдерживаться было сложно, и сейчас я чувствовала себя так, словно по мне проехали катком.

Папа сел за стол и сжал голову руками.

– Алена, – обратился он ко мне, – не пойму, что с ней происходит? Я не выдерживаю.

– Па, она всегда такой была. Ты просто не замечал. – констатировала факт я.

Он уронил голову на руки, изредка покачивая ею, словно не соглашался со своими мыслями. Я чувствовала, как ему плохо. Разочаровываться в любимом человеке – все равно что сдирать с себя кожу заживо. Иллюзии, в которых мы живем долгое время, заматывают, как в кокон, а когда они рассеиваются, мы оказываемся уязвимыми. Правда настигает, и становится невероятно больно от того, что таким трудом созданный мир – просто замок из песка. И мы боимся истины, грозящей смыть его волной прибоя.

– Папуль, – я выключила борщ, подошла к папе сзади и обняла его, положив голову ему на спину, – мы с Мариной уже взрослые. И никогда не станем любить тебя меньше, чтобы ни случилось.

Тему развивать я не стала – он еще не готов. Но при таком поведении матери, думаю, через пару месяцев мы точно будем искать квартиру, если не раньше. Предлагать папе обедать было бессмысленно – аппетит испорчен.

Оставив папу на кухне, я закрылась в своей комнате. Не хочу, чтоб мать вошла и увидела, что Марины нет.

Как же отвратительно получается! Ведь родительский дом должен быть тем местом, куда хочется вернуться, где любят и ждут. Именно в нем снова можно почувствовать себя маленькой, поностальгировать о безоблачном детстве. Мне же из дома хочется бежать сломя голову и роняя тапки. Далеко и навсегда.

Я подошла к окну. На детской площадке мальчик гонялся за девочкой, что‑то держа в вытянутой руке, а она истошно орала. Наверное, пугал какой‑то живностью. На ступеньке перед входом в подъезд растянулся, подставив солнцу пузо, виновник сегодняшнего скандала – Леопольд. Вот кому хорошо: поел, поспал, погулял. Не жизнь – мечта.

Я снова вспомнила о Тане. Как жаль, что у нас нет мобильных телефонов! Бегать, искать ее по всему городу бессмысленно. Идти проверять, пришла ли она домой – тоже не вариант. Остается только ждать и надеяться, что она мне позвонит. И не для того, чтоб пожаловаться, а расскажет что‑то хорошее

Глава 23
Девочка, которая поет

Оставшаяся часть дня и вечер прошли спокойно – мать из комнаты высунулась только пару раз, мой борщ демонстративно есть отказалась, зато папа и вернувшаяся Марина ели так, что трещало за ушами. Борщ и правда получился удачный: густой, ароматный, яркий. А с чесноком и сметаной мог даже конкурировать с бабушкиным.

Весь вечер я прождала Таниного звонка – тщетно, подруга не отозвалась. Я успокаивала себя тем, что, если б она пропала, уже прибежала бы ее мама. Однако еще не так много времени прошло, и все может быть.

Как научиться не тревожиться по поводу и без? В прошлой жизни была ланью дрожащей, и сейчас ничего не изменилось. Несмотря на все попытки стать смелой и решительной, тревога никуда не уходит. Болванчик, успокой хоть ты меня.

Так и быть, посмотрю, что карты скажут, пока Марина в душе.

Я достала карты, перетасовала, мысленно спрашивая, чем грозит Тане знакомство с Женей, и разложила три карты.

Несчастье, тоска, помощь свыше.

Да что ж это такое! Получается, помочь может только чудо? Болванчик, скажи хоть что‑то? Он упорно молчал. И как это понимать? Почему карты вчера сказали одно, а сегодня – другое? Помню, бабушка говорила, что это – просто инструмент, и судьбу мы строим сами. Шаг в сторону, и картинка меняется. Получается, так и случилось?

Я готова была прямо сейчас побежать к Тане, но сдержалась. Если б ее обидели, я первая, к кому она прибежит жаловаться. А если произошло что‑то совсем ужасное? Но Андрюха тоже не позвонил. Значит, или все спокойно, или сегодня их там не было.

Алена, прекращай накалять страсти! На нервной почве я аж чесаться начала. Только убрала карты, как вошла Марина.

– Малая, ты чего трясешься? – поинтересовалась она.

Я секунду поколебалась, стоит ли посвящать в свои приключение сестру, но решила рассказать.

– Да Таня загуляла. Сказала маме, что со мной уходит, и пропала.

Марина засмеялась.

– И в чем проблема? Ну ушла девка в загул. Мальчик появился?

Я кивнула.

– Да, но он ее старше и мажор. А еще компания у него мутная какая‑то.

Марина закатила глаза.

– Ты прямо, как бабка бурчишь: наркоманы, проститутки! Ден тоже меня старше, и что?

– Ну, тебе девятнадцать, а ей пятнадцать. Только и всего. Зная Таню, она может натворить дел.

– Так, систер. Ты ей не мама. А будешь нудить, она вообще с тобой знаться не захочет. Расслабься. И сама мальчика найди, – попыталась вправить мне мозги Марина.

– Спасибо, успокоила, – отмахнулась я и легла на кровать.

Надо постараться подумать о чем‑то приятном. Я закрыла глаза, захотела представить море и ночное небо, но вместо этого потолок растаял и закрутились привычные пиксели, складываясь в размытую картинку. Никогда такого не было, и вот опять…

На кровати, поджав ноги, сидит рыдающая Таня. Я подхожу к ней, протягиваю руку, а она отдаляется и отдаляется, исчезает…

Я вскакиваю, хватаю ртом воздух. Марина с круглыми глазами смотрит на меня и не понимает, что происходит. Я сажусь на край кровати и пытаюсь прийти в себя.

– Малая, да что с тобой? – испугалась не на шутку сестра, – воды принести?

Тяжело дыша и глядя в одну точку, я закивала. Марина вылетела из комнаты и вернулась со стаканом холодной воды.

– Вот, пей, – протянула мне воду она.

– Спасибо, – я сделала пару глотков и поставила стакан на край стола.

Марина постояла надо мной, немного успокоилась и легла.

– Просто приснился кошмар, – успокоила ее я. – Бывает.

Я легла и отвернулась к стенке. После видений сил нет вообще, словно все они тратятся на генерацию картинок. И в голове потом пустота, мысли в кучу собрать не получается. Закрыв глаза, я провалилась в сон.

* * *

Меня разбудил стук в дверь и мамин голос.

– Марина, вставай. Пойдем заниматься!

Марина промычала что‑то в ответ, потерла глаза, потянулась и села, свесив ноги с кровати.

– Я ненавижу это день… – пробормотала она, встала и поплелась в ванну.

– У тебя пять минут, я спешу! – раздался мамин голос из зала.

На часах было ровно девять. В двенадцать я должна быть у Екатерина Владимировны.

Из головы не шло вчерашнее видение. Я должна увидеть Таню, если с ней что‑то случится, я себя никогда не прощу. Сейчас, быстренько поесть приготовлю, и – к ней.

На завтрак я решила поджарить блинчиков, и уже через полчаса они красовались на столе. Кофе сварить не получится – мать дома, заварю чай. Папы не было. Подождать Марину или позавтракать в одиночестве? Лучше второе, а то мать явится – есть перехочется. Я поела, помыла посуду, отложила пару блинов и спрятала их в шкаф – для папы.

Сегодня мама сжалилась и отпустила сестру пораньше. Даже без ругани обошлось. Заметив меня в коридоре, мать сделала приглашающий жест. Я подошла.

– Садись, занимайся, – указала она пальцем на банкетку. – Ноты – вот. Я завтра послушаю, как ты разобрала, сейчас некогда.

Она развернулась и ушла в спальню.

Я раскрыла сборник и принялась разбирать с самого первого произведения. Настроения не было, но я старалась, чтоб у нее не было повода ко мне прицепиться. Но она, видно и не планировала. Через пятнадцать минут мама вышла из спальни и направилась к выходу, даже не попрощавшись. Когда за ней закрылась дверь, я отложила ноты и отыграла несколько своих песен, еле слышно промурлыкав их себе под нос. Приберегу голос для прослушивания. Закрыла крышку, встала и направилась в свою комнату собираться.

Марина прыгала перед зеркалом, пытаясь впихнуть себя в джинсы, и ругалась себе под нос.

– Вот, корова! Разожралась! Алена, это все из‑за тебя! – бесилась сестра, застегивая молнию.

– А я тут причем? – удивилась я.

– Готовить начала, а я жру как не в себя. Вот результат. – Марина грустно указала на свои бедра.

Я улыбнулась. Конечно, столько времени питаться подножным кормом, ведь летом столовая при институте не работает. Поэтому, когда приходило лето, Марина худела и становилась похожа на девочку‑подростка, а за учебный год снова немного набирала.

Еще немного покрутившись перед зеркалом и повздыхав, сестра схватила со стула сумочку и выпорхнула из комнаты.

Сорок минут до начала занятия. Мне нужно еще сбегать к Тане, проверить, как она. Быстро натянув футболку и шорты, я сделала на голове «пучок», схватила рюкзак, вышла в коридор, обулась и, закрыв квартиру, начала спускаться по лестнице, сбавив скорость у квартиры злой соседки.

До Таниного дома я добежала минут за семь, как же здорово быть молодой! Взлетела по лестнице и постучала в дверь. Никто не открыл. Я постучала еще раз – тишина. Да что же это такое! От бессилия я ударила в дверь кулаком. Из соседней квартиры высунулась всклокоченная женщина с немытыми волосами, сизым носом и мешками под глазами.

– Чего тарабанишь? Не видишь, дома никого нет, – проскрипела тетка.

– А не знаете, случайно, где они? – попытала удачу я, хотя понимала, что ничего не узнаю.

– Да мне оно надо? Нету и нету, – буркнула соседка, икнула и скрылась за дверью.

Еще немного постояв у Таниной двери, я направилась к Екатерине Владимировне. Всю дорогу меня мучали догадки, что же случилось. Однако ж Танина мама ко мне не пришла, значит, подруга домой явилась. Мне не позвонила, скорее всего, обижена на то, что я ее опозорила. На этом и остановимся. Надо собраться с мыслями и настроиться на занятие. У меня не так много денег, чтоб позволить себе заниматься часами напролет.

Вон он, нужный дом: обычная хрущовка под серебристыми тополями. Как только я вошла в подъезд, в нос ударил затхлый запах подвала, смешанный с краской – совсем недавно красили перила. Екатерина Владимировна жила на четвертом этаже. Я поднялась и остановилась около деревянной лакированной двери. На лестничной клетке одна она такая красивая, остальные коричневые дерматиновые. Даже здесь чувствовался вкус и стиль, который восхищал меня в Екатерине Владимировне. Не мамина напыщенность и звездность, а выдержанный и достойный уважения аристократизм.

Я нажала на кнопку звонка, он отозвался птичьей трелью.

Екатерина Владимировна открыла довольно быстро и встретила меня с улыбкой.

– Аленушка, проходи. Если нужно – вот тапочки, – она подставила мне милые розовые тапочки с пушком‑помпончиком сверху.

Я поздоровалась, обула предложенные тапочки и огляделась. На паркете прихожей стояло деревянное винтажное трюмо на изогнутых ножках, с зеркалом в полный рост, на столешнице выстроились флаконы туалетной воды. Чуть дальше располагалась консоль прихожей в таком же стиле.

Мы прошли по узкому коридору и очутились в просторной и светлой гостиной. У окна, занавешенного тончайшим тюлем цвета топленого молока и обрамленным темно‑бежевыми бархатными шторами, царило фортепиано. На верхней его крышке стояли фарфоровые статуэтки: балерины, застывшие в па, ангелы с расправленными крыльями и дама с кавалером.Справа расположился массивный книжный шкаф, а у стены напротив окна – диван, обитый светлой рогожкой, с подлокотниками из светлого ясеня.

– С чего начнем? – спросила Екатерина Владимировна, подставляя банкетку к инструменту.

Я немного волновалась, как перед экзаменом. Петь я пела, но как самоучка, потому понимала, что недочетов будет много. Я собралась с мыслями и предложила.

– Можно я сначала сыграю свои песни, вы послушаете и вынесете вердикт?

Женщина удивленно вскинула брови.

– Да, конечно, будет очень интересно послушать.

Она отошла в сторону, пропуская меня к фортепиано. Я села, выдохнула, открыла крышку и заиграла. На этот раз, наверно из‑за волнения, я сыграла вступление длиннее, чем обычно. Сделав вдох, я запела. Голос слегка дрожал и срывался на высоких нотах. Одним словом, я впала в детство и не смогла подавить в себе неуверенность. Закончив, я огорченно уронила руки на колени.

– Вышло не очень: переволновалась, – честно призналась я.

Екатерина Владимировна улыбнулась, подошла ближе и погладила меня по голове.

– Не волнуется только тот, кто ничего не умеет. У тебя очень хорошие данные. Совсем немного правильной огранки – и твой голос засверкает, как бриллиант.

Неожиданно! Это лучшее, что я услышала за последнее время. Мы с Екатериной Владимировной поменялись местами. Она села, выпрямила спину и посмотрела на меня.

– Давай для начала определимся, что ты хочешь петь?

– У меня есть задумка собрать группу, – поделилась я своими планами, – думаю, это будет рок. Но не тяжелый.

Женщина немного растерялась.

– Ну, в роке я не сильна, ты же знаешь, я обучаю классическому вокалу, хотя, в отличии от других педагогов, могу себя назвать достаточно демократичной. Я нормально отношусь к любому жанру, если исполнение на высоте.

Я попыталась объяснить свою позицию:

– Отлично понимаю, что для правильной постановки голоса необходима классическая школа. Невозможно петь просто так, как хочется. Я же права?

Екатерина Владимировна кивнула.

– Абсолютно верно. Потому, когда я слышу блеющих дам с телевизора, которые бьют себя в грудь и считают себя оперными дивами, мне становится плохо, – она демонстративно положила руку на грудь и закатила глаза.

– Я бы хотела, чтоб вы помогли мне поставить голос. Поделились секретами исполнительства. Научили правильно пользоваться голосом. Вот вроде слышу, что делаю что‑то неправильно, а как нужно, не знаю.

Екатерина Владимировна внимательно выслушала и сказала, слегка коснувшись клавиш:

– Я вижу, с тобой будет несложно. Ты горишь желанием научиться, и способности у тебя есть. Талант плюс трудолюбие, и ты добьешься высот.

Она жестом попросила подойти поближе, так, чтоб она могла до меня дотянуться.

– Как ты думаешь, что в пении главное?

Я знала, но нужно было сыграть подростка, который о вокале знает только то, что поет в хоре в музыкальной школе. И то не поет, потому что мать договорилась, что вместо хора я буду дополнительно заниматься сольфеджио и фортепиано. Она вообще считала хор вселенским злом, впрочем, многие педагоги по вокалу считают так же. По их мнению, хоровое пение убивает индивидуальность. Интересно, что думает про это Екатерина Владимировна? Надо будет спросить.

Я сделала вид, что задумалась.

– Голос? И слух, – якобы предположила я.

Екатерина Владимировна покачала головой.

– Как бы все верно, но не совсем. Главное в пении – правильное дыхание. Без него голос будет болтаться и не найдет опоры. Вот, смотри. – Она положила мне руку на живот. – А теперь сделай вдох.

Я вдохнула. Екатерина Владимировна оставила руку на моем животе.

– Обрати внимание на мою руку. Она не сдвинулась. Это говорит о том, что ты дышишь грудью. И это нормально. У нас, у девочек, преобладает грудной тип дыхания, а у мальчиков – брюшной. Им проще, а нам приходится переучиваться.

Я поймала свои ощущения. И правда, я делаю вдох – грудь поднимается, еще и плечи уходят вверх. Попыталась вдохнуть в живот. Не выходит. Казалось бы, так просто, а не получатся. Видя мои попытки, Екатерина Владимировна поспешила меня успокоить.

– Алена, это непросто. Нужно тренироваться не один день, возможно, даже не месяц. А сейчас представь, что ты нюхаешь цветок. Представила? Вот! Делай вдох – короткий и глубокий. Молодец! Запомни это ощущение.

Я мысленно представила букет своих любимых лилий и попыталась их «понюхать» правильно. Екатерина Владимировна убрала ладонь и попросила, чтобы теперь я положила на живот свою руку. На двенадцатый раз нюхания цветов моя рука, лежащая на животе, наконец, поднялась.

От счастья я аж вскрикнула. Екатерина Владимировна обрадовалась вместе со мной.

– Вот, правильно. Поняла? Запомнила ощущение? Дома перед сном будешь ложиться, точно так же класть руку на живот и учиться им дышать. Твоя задача, чтоб живот надувался и поднимал руку.

Я кивнула.

– И следи, чтоб плечи были неподвижны. Если они при дыхании взлетают вверх – это грубая ошибка.

Я слушала и старалась запомнить каждое слово. Теоретически я многое знала, но отрабатывать это под руководством опытного педагога– совсем другое дело.

Екатерина Владимировна продолжила:

– Сегодня будет много теории. Без нее – никуда. Итак, мы с тобой определили, что основа – это дыхание. А что вообще участвует в голосообразовании?

Тут я уже выдумывать не стала, очень хотелось к практике перейти.

– Голосовые связки и резонаторы.

– Правильно, – похвалила меня преподаватель, – резонаторы нужны для того, чтоб придать голосу объема и мощности. Вот у тебя сейчас звучит только верхний – головной. Зато как красиво звучит! Многим приходится годами заниматься, чтоб получить такое звучание.

Я засмущалась. Екатерина Владимировна продолжила:

– Но у тебя очень слабые низы. Но это нормально для твоего лирического сопрано. Плюс возраст. Голос у девушек формируется только после двадцати лет, а сейчас у тебя период мутации, но проходит он, насколько я слышу, относительно безболезненно. Будем резонаторы подключать постепенно, нам спешка не нужна.

Она посмотрела на меня, оценивая мою осанку и стойку.

– Ну что, начнем? Стань так, чтоб чувствовалась опора. Ноги немного шире. Вот так. И когда будешь петь, не раскачивайся. От этого звук будет «плавать». Давай, чтобы разогреть связки, распоемся на закрытом звуке «м».

Она сыграла трезвучие.

– Поем, сомкнув губы, но не плотно, сначала вверх, – она пропела «м‑м‑м», – потом вниз.

Я повторила.

– Следи, что, чтоб звук не застревал в носу. Веди его в верхние зубы, губам должно стать щекотно. – Она еще раз показала, как правильно.

Я пропела еще раз, уловила ощущение, верхняя губа слегка завибрировала.

– Вот, это было хорошо. А теперь спой и вверх, и вниз, но не снимай с дыхания. Вдохнула и распределяй воздух так, чтоб тебе хватило и подняться, и спуститься. Если на спуске ты бросишь голос, он потеряется и прозвучит смазано. Я пою, ты повторяешь.

Она спела, я попыталась взять дыхание правильно, сразу не получилось. С четвертой попытки я все же почувствовала, что грудь неподвижна, работает живот, попробовала взять первую ноту. Екатерина Владимировна меня остановила.

– Нет, ты уже выдохнула с самого начала. Чем дальше будешь петь?

Я попыталась снова и снова, пока, наконец голос не прозвучал ровно и наполнено.

Потом Екатерина Владимировна показала мне еще несколько упражнений на постановку гласных. Оказалось сложнее, чем я ожидала, и за полчаса урока я устала так, словно отпахала в тренажерном зале. Кто говорит, что петь легко, никогда сам не пробовал. Это огромный труд, так же, как и игра на музыкальных инструментах.

После распевок мы стали думать о репертуаре.

– Ну, я предлагаю взять что‑то нейтральное. Не арию, это немного не твое, – предложила Екатерина Владимировна, – романс, например. И параллельно будем работать с твоей песней. Договорились?