Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

Глава 15
И снится мне не рокот космодрома

Жутко хотелось спать. Я пересела назад, поджала ноги и заснула. Потряхивало, сквозь сон просачивался Дидюля, а потом звуки стихли, и я наконец погрузилась в темноту и покой… Пока не зазвучали голоса. Хлопнула дверца, еще одна, я с трудом разлепила веки, приподнялась на локтях и прищурилась от слепящего света прожекторов. Мы стояли на КПП, вокруг машины кружил мордатый таможенник, как гиена вокруг раненого буйвола.

– Капот открываем, багажник открываем.

Он зашуршал пакетом.

– Тут у нас что?

– Еда, – ответил отец, раскрыл пакет.

Мордатый цапнул пару бабушкиных инжирин, одну заглотил, как пеликан, разом, вторую пока оставил.

Меня всегда пугали милиция, а позже – полиция, налоговая, высокопоставленные охранники и вахтеры, в общем, все те упыри, которые в нашей стране работают не для того, чтобы помочь, а чтобы обобрать до нитки и не просто состричь шерсть с баранов, а снять ее вместе с кожей. Этот был как раз из таких, он смотрел на папу, как на копилку, искал, к чему докопаться, даже аптечку проверил.

Пришло время проверять документы. Таможенник внимательно их изучал, сверял номера на машине, заглядывал мне в лицо, спасибо, фонариком не светил. И тут до меня дошло, что нужно разрешение матери на вывоз меня за границу! Нотариально заверенное. И поняла, что нас могут и не выпустит. Или в нулевых не нужно ничего? Или они потрошат только граждан России: «Ну дай хоть что-нибудь».

Однако я ошиблась. Таможенник все-таки докопался, что вдруг я не папина дочь, что надо все это хорошенько проверить, и он не может меня выпустить.

– Идемте в кабинет, – сказал он.

Ну все, там его начнут прессовать, и придется откупаться, а если нет, развернут, и накрылась наша поездка.

За нами стояли еще четыре машины. Папа обреченно проговорил:

– Лёся, побудь пока здесь…

Не знаю, что на меня нашло. Я выскочила из машины и заголосила:

– Дяденька, пожалуйста, отпустите нас! У нас совершенно нет денег для взятки! Отпустите, я бабушку пять лет не видела! – Я брякнулась перед ним на колени. – Хотите, бусики отдам вот эти? Ну пожалуйста, не трогайте нас, мы бедные, пощадите! Нам очень надо ехать! – Для пущей убедительности добавила: – Христом Богом молю! Хотите, вещи мои заберите, но отпустите папочку.

Таможенник кашлянул, беспомощно посмотрел на напарницу, дебелую тетку с лицом, будто бы состоящим только из щек, она стояла в тени фонаря и лузгала семечки.

– Тетенька, скажите ему! – причитала я. – Мы бедные. Он жестокий, а вы – человечная. Отпустите нас к бабушке в Пензу!

Таможенник отступил от меня, сунул папе документы и буркнул:

– Езжайте.

– Спасибо, – сказала я спокойно и поднялась с колен. Оттерла их от грязи.

Папа смотрел… с испугом, что ли. Я вернулась на заднее сиденье, разлеглась там. Папа завел мотор. Нам предстоял еще один пункт досмотра, и заранее было страшно.

– Ты что устроила? – наконец проговорил папа. – Мне было за тебя стыдно.

– Если бы не это представление, ехали бы мы сейчас назад, а я хочу увидеть бабушку. Тебя бы сейчас запугивали, выбивали деньги, и ты отдал бы последнее, а так сэкономили.

Помолчав немного, папа начал жаловаться, что в стране не будет порядка и хорошей жизни не потому, что у власти воры и сволочи, а потому, что все начинается с мелочей: с такого вот таможенника-вымогателя, вороватого мента, хама в очереди, кондукторши, издевающейся над школьником, забывшим проездной. Если этим людям повезет, и они поднимутся, то станут достойной заменой тем, кто сосет нашу кровь сейчас.

Возмущение изливалось из него аж до российского таможенного пункта. Я мысленно перекрестилась и приготовилась давать представление, но тут все прошло на удивительно спокойно. Таможенник наметанным глазом определил, что много из нас не вытрясти, поинтересовался, куда и зачем мы едем, пожелал хорошего пути, и я не удержалась, угостила его инжиром.

Под папины возмущенные речи о таможеннике, который придрался вообще ни к чему, я уснула на заднем сиденье, думая, что скоро мы остановимся в придорожной гостинице и передохнем, но папа решил не останавливаться, и проснулась я перед рассветом, когда туман стелился по полям, будто ватное одеяло, впереди розовело небо, а позади, на западе, было темно-серым.

– Почти приехали, соня, – сказал папа. – Еще минут сорок, и мы будем пить чай с бабушкой на кухне.

– Так рано же, – проговорила я, жадно озираясь по сторонам.

– Забыла, как рано начинается день в деревне? – откликнулся папа.

Маленькая девочка, живущая во мне, радовалась и хлопала в ладоши: настоящее путешествие! В той жизни его не было, а в этой есть! Какое тут все другое: холмы-просторы-поля-поля-поля!

Дорога то взбираясь на пологие возвышенности, то ныряла в неглубокие ложбинки. Пыльная серая лента терялась вдали, растворяясь в золотистом мареве над полями. В высокой траве на обочинах то и дело вспыхивали пятна полевых цветов. Лёгкий ветер перебирал колосья, и казалось, что по полю бегут золотистые волны. Вот он, знакомый поворот, маленький магазинчик у дороги, детский садик и полузаброшенное здание элеватора. До боли родные места! Именно сюда я планировала вернуться в прошлой жизни, а возвращаюсь сейчас, чтоб все исправить.

От основной трассы к дому тянулась узкая грунтовая дорога. Дом стоял на первой линии, маленький, из потемневших от времени брёвен. Казалось, он вжался в землю, чтобы ветер не сорвал крышу. Резные зелёные наличники на окнах выглядели по-деревенски нарядно. Они помогали отвести взгляд от старых досок под шифером и жестяного козырька, который выполнял функцию навеса.

Ближе к дороге расположился железный гараж с облупившейся краской и хозяйственные постройки. Чуть дальше, ближе к элеватору, темным чудищем горбился старый курятник. Помню, в детстве мне казалось, что там живет нечистая сила, и я делала все, чтобы не ходить туда за яйцами. За сараем раскинулся огород. Какая же здесь земля! Настоящий чернозем.

Помню, когда мы ехали сюда с мамой, она посмотрела на поле и удивленно сказала: «Ничего себе, сколько земли выгорело!» И очень оскорбилась, когда папа ее поправил, объяснив, что это такая почва.

Бабушка всегда говорила, что здесь и палку посади – пустит корни. Так и было. В огороде буйствовало все от стелющихся по земле огурцов и патиссонов, похожих на шляпки поваров, до картошки и помидоров. Картошка с одного куста приносила ведерко клубней. Морковь размером с меч, редис, как редька, укроп, растущий сам по себе, как сорная трава. Просто рай для огородника.

А цветы! Под окнами бабушка всегда высаживала хризантемы и розы, а вдоль забора – разноцветные ирисы. Между ними пряталась календула. Ее в народе почему-то называли ноготками. Никогда не понимала такого сравнения, ведь эти цветы скорее похожи на маленькие солнышки.

Немного поодаль, чуть с боку от дома, росла старая яблоня. Её ветви склонялись низко, обнимая дом, как будто она хотела защитить его от непогоды. Когда яблоки поспевали, то осыпались на землю. Я их собирала в корзинку. Такие мелкие и кисленькие, но мне они казались они безумно вкусными. Бабушка варила из них компот или жарила пирожки. Какие это были пирожки! Прощай, талия! Обязательно попрошу ее пожарить их сейчас.

Под яблоней даже в самый жаркий день всегда было чуть прохладнее. Именно здесь было бабушкино любимое место отдыха– сколоченная папой на скорую руку скамейка, выкрашенная в один цвет с наличниками, год от года он менялся, я помню синий, зеленый и салатовый.

Метрах в ста от дома пролегала железная дорога. Когда по ней шел поезд, дом немного качало, я думала, что он пугается. Не понимала почему, поезда нестрашные, я любила их встречать, выходила в огород и махала рукой машинистам. И какое было счастье услышать приветственный гудок!

Через дорогу простиралось поле с миллионом ромашек, которые цвели вплоть до самых заморозков. Трава там росла высокая, местами почти по пояс, и в ней прятались перепёлки. Чуть дальше виднелся мост через реку с ржавыми перилами. За ним начиналась основная часть посёлка, где шумела жизнь. Там находилась основная часть магазинов, аптеки, больница, школы и даже ЗАГС. А здесь, на окраине, было совсем спокойно. Жизнь текла медленнее, пахла яблоками и пашней, дышала ветром с полей и разговаривала гудками поездов. И время шло медленнее, ограждая дом от лишней суеты. Наш маленький милый домик! Моя детская крепость.

Вот и бабуля.

Она стояла на пороге и смотрела, как машина медленно спускается к дому, будто заранее знала, что мы приедем, и вышла встречать. На ней был старый цветастый платок, чтобы ветер не растрепал седые пряди, и видавший жизнь непонятного цвета фартук, надетый на ситцевый халат. Отчего-то мне вспомнилась цыганка, которая нам гадала. Так, нужно не забыть спросить про альбом.

Бабулечка моя! Добрая моя фея. Я успела, я здесь!

Машина остановилась. Всхлипнув, я бросилась к ней, она заковыляла навстречу, сгребла меня в объятия.

– Аленушка моя, – шептала она. – Выросла-то как, а волосы-то, Господи, какие волосы!

Сколько в ее руках силы и тепла! Она не отпускала меня долго, вдыхала запах моих волос, прижимала к себе сильно-сильно, словно хотела удостовериться в том, что это не сон, что я настоящая. Потом чуть отстранилась и посмотрела своими лучистыми глазами, казалось, в самую душу. Почему-то мне показалось, что она прочитала то, что случилось в городе, и то, что я видела на дороге.

– Ну, здравствуй, моя маленькая девочка со взрослым взглядом, – тихо сказала бабушка– А я-то всё думала: когда же ты приедешь? Уже и не мечтала, так и думала, умру и не увижу.

У меня защемило в груди. Я хотела рассказать ей все и сразу. И про аварию, и про видение, про то, как мне было страшно, но в горле свернулся ком и не давал словам звучать, потому я молча прижалась к бабушкиному плечу, вдохнув запах молока, хлеба и чего-то бесконечно родного, и прошептала:

– Я так боялась, что не успею… Прости, что мы так долго не приезжали.

Бабушка усмехнулась:

– Мама не отпускала? Я понимаю.

Она погладила меня по волосам, оглядела с головы до ног, и вынесла вердикт:

– Похудела. Ну ничего, откормим.

– Бабуль, а пирожки с яблоками будут? Твои фирменные?

– Конечно, будут. И пирог с малиной, и молоко парное! – Она чмокнула меня в макушку.

Подошел папа, обнял бабушку и устало улыбнулся:

– Здравствуй, ма. Прости, что так долго не приезжал.

Последние слова давались папе тяжело, ему было больно, он чувствовал себя виноватым.

– Умаялся? – с пониманием произнесла бабушка.

Он кивнул.

– Сложная дорога, дождь, страшная авария, еще таможенники пускать не хотели. Но ничего, прорвались.

Бабушка кивнула, улыбнулась, и его сгребла в объятия. Хоть и взрослый уже, и целый декан, а все равно он навсегда останется ее мальчишкой.

– Пойдёмте в дом, – сказала бабушка, чуть подталкивая нас вперёд. – Там уже чайник закипел, варенья наварила из черной смородины. Сева, я его специально для тебя приготовила. Твое любимое.

Она так сказала, будто готовилась к нашему приезду. Или она все время готовится, каждый день выходит на порог и ждет, ждет, ждет… От этой мысли стало особенно больно. В той реальности она ушла, не дождавшись.

Дверь открывалась тяжело, с протяжным скрипом, словно дом хотел убедиться, свои ли заходят, можно ли впустить. Переступив порог, я сразу попала на кухню. Здесь пахло дымом, тёплым хлебом и сушёными травами, развешенными пучками под потолком. Массивная дровяная печь занимала весь угол комнаты. Даже сейчас, летом, ее стенки были тёплыми, словно она всю зиму впитывала тепло. А недалеко от нее, как младшая дочка, стояла газовая плита. Такое интересное смешение разных эпох! Тихо посвистывал чайник, выпуская струйку пара, урчал старенький холодильник.

За следующей дверью – просторное помещение, разделенное шкафами на маленькие комнатки-спаленки без окон. В каждой стояла железная кровать с панцирной сеткой, а на ней – подушки в белоснежных, накрахмаленных до хруста наволочках.

В восточном углу комнаты высился иконостас. С резной полки на меня смотрели потемневшие от времени лики святых. Перед ним были выставлены лампады, их огоньки дрожали, отражаясь в остекленных рамках икон. Воздух пах ладаном, воском и чем-то тайным.

Перед иконостасом стоял массивный стол, покрытый льняной скатертью, похоже, самотканной. На ней – резная шкатулка из бересты, небольшое зеркало в потемневшей раме, а вокруг него церковные свечи: тонкие и толстые, новые и наполовину сгоревшие.

Мне захотелось рассмотреть каждую икону. Раньше религия меня не интересовала, в церковь я ходила пару раз на Пасху и один – на Рождество. Сейчас мне стало интересно все, чем жила моя бабушка.

Взгляд остановился на старом молитвослове с потертой обложкой и загнутыми уголками пожелтевших страниц. Я потянулась к нему…

– Всему своё время, – проговорила бабушка за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Она стояла в дверях, держа полотенце, и смотрела так, словно пыталась от чего-то меня уберечь.

– Отдохни с дороги, – добавила она мягче, – Нельзя нести суету к иконам. Тут нужен душевный покой, а у тебя на душе гуляют пылевые смерчи. Пусть улягутся.

Я отдернула руку и кивнула, прислушалась к себе: уходить мне не хотелось.

– Мне тут хорошо, – призналась я. – Кажется, они все знают.

Бабушка чуть улыбнулась, и улыбка спряталась в лучиках-морщинках у нее глаз.

– Знают, – согласилась она спокойно. – Да только не торопятся рассказывать. Им спешить некуда. А тебе надо сперва перекусить, размяться, правильно настроиться. Может, и откроется что. А может и не надо это пока тебе.

Она подошла, взяла меня под локоть и повела в кухню:

– Пойдём, – сказала она, усаживая меня за стол. – Сейчас борща налью, да со сметаной домашней. А потом можешь изучать да рассматривать, что хочешь: хоть иконы, хоть собственную душу.

Папа вошёл следом, тихо прикрыл за собой дверь и сел напротив меня. Бабушка поставила перед каждым по тарелке, положила по пирожку, села сама, подперев голову руками. Бабушки есть такие бабушки. Накормить – для них святое.

– Ну, – сказала она тихо, любуясь, как папа с удовольствием уплетает обед, – вот и дома. Пусть теперь всё плохое останется за порогом.

И в этот момент я так и почувствовала: что здесь, в стареньком доме, пахнущем ладаном, с бревенчатыми стенами, с железной кроватью в тёмной спаленке, с иконостасом в углу можно наконец выдохнуть. Все проблемы остались где-то там, далеко. И даже переживания об Эде перестали мучить.

Папа словно почувствовал, что пора оставить нас наедине:

– Мама, огромное спасибо! Сто лет борща не ел. Вкуснотища! Я видел, у тебя двери на сараях покосились совсем. Пойду подправлю. Не могу на это спокойно смотреть.

– Сева, тебе поспать бы! – повысила голос она. – Запрещаю. Иди спи, у тебя глаза красные.

Бабушка пододвинула ко мне чашку с ароматным травяным чаем и поставила рядом блюдце с куском пирога, облокотилась о стол и посмотрела так, что сразу стало ясно: она видит всё, что происходит у меня в голове.

– У тебя внутри целый рой мыслей, – в доказательство к моим догадкам проговорила она. – И все роятся, толкаются, друг на друга кричат, суетятся. Я это даже без слов слышу.

Я хотела возразить, но не стала. Потому что врать ей было бесполезно: она видела насквозь.

– Оставь их в покое, пусть угомонятся. Вот рассядутся по местам, тогда и отделишь зерна от плевел.

– Знала бы я как… Как их угомонить.

– Как-как, вот представь бедлам в доме. Все в кучу свалено на столе: тарелки, ложки, ведра, полотенца, хочется все расставить правильно, упорядочить, да побыстрее, побыстрее. Но от суеты руки дрожат, чашки бьются, кастрюли падают. А если сесть, успокоиться, то вдруг становится ясно, что куда.

– Они не успокаиваются и не успокоятся.

Бабушка тяжело вздохнула. Я всматривалась в ее лицо, вспоминая слова цыганки, что я их кровей. Тонкое лицо в сетке морщин, кожа смуглая, волосы темные, но ведь ничего цыганского! Хотя кто знает, когда они в роду погуляли.

– Ты понимаешь, что больше всего тебя волнует?

Я дунула в чашку чая. Задумалась, кивнула.

– Да.

Бабушка немного помолчала, наконец нашла нужные слова:

– Ты готова в этом разбираться?

– Готова.

Бабушка погладила по голове.

– Бедная девочка, как ты изменилась! Кажется, я поняла, в чем дело. – Дальше она не зашептала даже – зашелестела: – Я все знаю про Марину. С самого первого дня знала, как только увидела ребенка. Не наша кровь.

Раздача промокодов в моем блоге /post/929030

Блог только для друзей и подписчиков, таковы правила сайта.

Глава 16
Дороги, которые мы выбираем

Я смотрела в окно, как к бабушкиному дому по дороге неуклюже скатывалась кругло-согбенная подруга, баба Зоя.

Дверь в дом отворилась и раздался скрипучий голос, словно у бабы Яги из детских сказок:

– Варя-я-я! Варвара-а-а! Сюда подойди! Сейчас такое расскажу!

Бабушка всплеснула руками и вскочила со стула. На лице ее я успела прочитать: «Ну все, понеслась!»

– Ой, Варя, совсем оскотинились, черти! Очумели, слов нет! – На пороге причитала баба Зоя, отделенная от меня черным стеклом.

С белыми непослушными волосами, торчащими из-под бежевого платка в разные стороны, она напоминала одуванчик, произросший на теле утки.

– Ты ж помнишь, где я коз своих привязываю? Ну там, на пригорке напротив дома.

Она сделала взмах рукой куда-то в сторону элеватора. Бабушка закивала и уже открыла рот, но не успела и пикнуть. Подруга продолжила негодовать:

– Так вот, решила я им сегодня воды отнести. Ведра набрала, несу. Слышу: орет коза, как резаная! Я ведра бросила, бегу. За калитку выхожу. Глядь! А там черт этот стоит, Снежка моего за зад схватил и тянет! И штаны спустил уже! – задыхалась от переполняющих ее эмоций баба Зоя. – Я ка-а-к заору! Что ж ты, нелюдь, делаешь⁉ Это же козел! Так он со спущенными штанами и помчал с горки вниз. Ох, если б догнала, убила б, гада. Извращугу этакого!

Она договорила, шумно выдохнула, вытерла рукой лоб и плюхнулась на табуретку у входа. Я взглянула на бабушку. Она выглядела так, когда не знают, смеяться им или плакать: лишь подмигивала подруге и слегка кивала в сторону окна. Баба Зоя наконец, повернулась, вгляделась в черное стекло:

– О, матерь Божия! Приехали! Сева! Аленушка⁈ – Она припала к стеклу.

Я вышла из дома и улыбнулась:

– Здравствуйте, тетя Зоя.

– Выросла-то как! – воскликнула баба Зоя и опустила руку. – Я тебя вот такой помню, ты ходить училась. Упорная такая. Встанешь, упадешь и не плачешь, опять бежишь – ба-бах! Папина доча.

Рядом со мной встал папа, поздоровался кивком. Соседка окинула его оценивающим взглядом и добавила:

– Вся в тебя, Сева. Глазищи, глазищи-то какие! А Маришка?

Бабушка покачала головой.

– Марина осталась дома. Она в учебе вся. Алла, ты ж знаешь, не любит сельскую жизнь. – Бабушка с тоской посмотрела в окно, словно ждала еще кого-то.

Баба Зоя всплеснула руками, будто вспомнила о молоке на плите:

– Ой, дура я старая. С козами своими тут! Вы сто лет не виделись, устали с дороги. Пойду я. А вам завтра молочка козьего принесу.

Она поковыляла к выходу со двора, бабушка пошла следом, оставив нас с папой вдвоем. Папа сутулился, смотрел в сторону и прикусывал губу, видимо, стыдился, что так долго не приезжал. Оно ведь как: раз пообещал приехать, отложил, второй раз пообещал, отложил, а на третий раз ехать стыдно, потому что обещал и не исполнял.

В прошлой жизни никто не подтолкнул его к правильному решению, и он так и не приехал к ней. И я снова задумалась. Если она видела будущее, неужели ничего не могла сделать? Никак нельзя было предотвратить его смерть? Опять эти вопросы. Получится ли найти на них ответы?

Ведь если я здесь, значит, это кому-то нужно. Но почему я – не самый лучший образец человека? Почему в это время? Я трусливая, набитая комплексами, как копилка толстого пятиклассника. Такая трусиха не может осуществить ничего великого!

А придется, ведь с того, кому дается второй шанс, и спрос особый.

Папа постоял на пороге, подошел к яблоне с натруженными ветвями, покрытыми бороздами, как морщинами, на секунду замер и коснулся ствола.

– Я раньше тебе не говорил, а теперь вспомнил. Мы росли вместе с этой яблоней, сколько себя помню, столько помню ее. Мама говорила, что посадила два таких дерева, чтобы они давали мне силы. Одно погибло перед тем, как я в двенадцать лет чуть не утонул в пруду. Это живо, но болеет, смотри, листья на ветвях пожухли.

Я невольно передернула плечами.

– Па, осенью бабушка ее обрежет, и все будет хорошо.

Интересно, погибла ли яблоня в той реальности? Мне было хорошо у бабушки… и немного странно – как всегда. Это место – словно дверь в Нарнию, туда, где возможны чудеса.

Отец пошел бродить по огороду, вспоминать. Задержался у дверцы сарая, открыл-закрыл ее со скрипом, сел на корточки, разглядывая петли. Это увидела вернувшаяся бабушка.

– Сева, отдохни, потом починишь.

Он обернулся на голос матери.

– Ма, тут быстро…

– Сейчас дам инструменты.

Пока они суетились, меня как магнитом притянуло к иконостасу, и я замерла, разглядывая лики святых и ощущая покой, излучаемый образами. Как будто обожглась, и к ожогу приложили холодное.

– К ним приходят за советом, – вплелся в тишину тихий голос бабушки, незаметно вошедшей в комнату. – А они нуждаются в нас, хотят, чтобы мы приходили почаще, разговаривали с ними, благодарили, а не только просили.

Я обернулась к бабушке, она продолжила:

– Ты ж тоже за ответами пришла? Почему так происходит? Почему именно с тобой?

Я еще раз окинула взглядом иконы и молча опустилась на стул, попыталась сформулировать вопросы, и они меня чуть не завалили. Бабушка зажгла на столе три толстые восковые свечи и поднесла к ним ладонь:

– Смотри, деточка. На огонь можно смотреть вечно. Он очищает, согревает, уничтожает дурное. Но с ним нельзя шутить. Это – стихия. Одно неверное движение, и его уже не укротить. Все превратит в пепел.

Откуда-то я знала, что делать, и поднесла руку к пламени. Оно потянулось ко мне, приятным жаром лизнуло ладонь, тут же отступило и задрожало. Свечка затрещала и выстрелила черными клубочками дыма. Бабушка взяла свечу, закрыла глаза и начала что-то проговаривать про себя, одними губами. Пламя успокоилось, перестало дрожать и разгорелось ярко и ровно.

– Смотри сюда, – тихо сказала она, указывая на свечку. – Видишь, как пламя себя ведет? Не мечется, не рвётся в стороны, а ровно тянется вверх. Вот и твоя душа должна так же к тянуться к свету.

Я кивнула, хотя тревожных мыслей меньше не стало.

– Тебя сейчас тянет в разные стороны, разрывает непонимание, – продолжила бабушка каким-то странным голосом, отрешенным, что ли. – Сейчас ты выбираешь, куда идти: на свет или в темноте остаться. А тьма хитрая, обещает сразу с три короба и дает много и вкусно. И кажется, что вот оно, счастье.

Она поставила свечу на место, подошла ближе, взяла меня за руки. Её ладони, тёплые и чуть шершавые, бережно сжали мои. Я слушала ее и одновременно думала над главным вопросом: что делать с новыми знаниями? Говорить ли папе? Как это воспримет Марина? Что они замышляют против отца? Как предупредить Эда на «Курске»?

Вон их сколько, вопросов-то!

И еще куча менее главных, но важных…

– А потом, когда ты ей поверишь и впустишь в душу, она все отнимет и заберет даже то, чего не давала, – продолжала бабушка, ее голос успокаивал и будто бы вгонял в транс. – Вытянет из тебя все, выхолостит и выбросит, а потом подняться будет очень сложно.

В такие моменты на ум всегда приходило странное и невпопад. Сейчас подумалось об офисном работника корпорации, и за мысли стало стыдно.

– Когда-то я тоже стояла перед выбором и выбрала свет, – поделилась бабушка. – Но он не обещает золотых гор и не дает всех благ сразу. Ты же видишь, как я живу? Мама твоя брезгует к дому подходить, но я не в обиде, это ее право. Свет сам и есть богатство, он – маяк, любовь и надежда. Но его так мало осталось…

Она снова повернулась к иконам, неспешно перекрестилась и поклонилась.

– Учись его чувствовать. Вот здесь. – Она приложила ладонь к моему сердцу. – Он сам все расскажет, подсветит верный путь и согреет, когда замерзнешь.

Я закрыла глаза на мгновение и прислушалась к ощущениям. По всему телу разливалось приятное тепло.

– Очень постараюсь, – прошептала я, собралась задать главный вопрос, но не успела.

Бабушка улыбнулась.

– И не бойся, если сразу не получится, редко когда получается сразу. Просто всегда иди на свет, какими бы обещаниями тебя ни соблазняли. Не марай душу, ее отмыть очень сложно.

Наконец она смолкла, и я спросила:

– Бабушка, что мне делать… ну, с тем, что я узнала про отца и Марину? Марина ведь его любит, как и он ее. Ба, только ответь, мне ведь больше не у кого искать совета.

Бабушка грустно улыбнулась.

– Алена, у каждого свой путь. Ты идешь своей дорогой, и от того, куда свернешь, зависит очень многое. Я не в праве выбирать дорогу за тебя. Ты боишься ошибиться, это нормально. Но каждый раз, когда ты делаешь выбор, решение тебя формирует. Закаляет или расхолаживает. Я не имею права решать за тебя, пусть бы мне и очень хотелось разделить твою ношу.

Как же все сложно! Но я слушала, пытаясь проникнутся сказанным. Бабушка накрыла мою ладонь своей.

– От тебя очень многое теперь зависит, моя маленькая Аленушка.

Она чуть улыбнулась и продолжила, теперь уже привычным голосом:

– Мы всегда рядом, помни об этом.

Бабушка смолкла, а я поняла, что ответов не получу, мне придется искать их самой. И ведь она права – каждое решение, каждый поворот на развилке нас формирует. В прошлой жизни все решали за меня, и я так и не научилась жить. Теперь попробую сделать все правильно, как бы ни хотелось сунуть голову в песок. Осуществлю то, что всю жизнь хотела, но так и не решилась или побоялась трудностей. Например, займусь спортом. В той жизни я даже на танцы не ходила, потому что тяжело. И в тридцать семь имела тело, отягощенное кучей хронических болячек, и чувствовала себя развалиной.

Вспомнились детские мечты быть похожей на Сару Коннор. Что я сделала для этого? Ничего, только ныла и в итоге не то что удар не держала – подзатыльник отправлял меня в нокаут. Ненавижу изнурительные тренировки! А придется.

В комнату ворвался возбужденный папа с горящими глазами.

– Мама, я тут Володю встретил. Зовет на рыбалку завтра. Я съезжу на пару дней? Не обидишься?

Бабушка встала, подошла к нему и наконец обняла, потрепала по волосам, будто маленького сорванца:

– Конечно поезжай. Тебе с природой побыть надо, восстановиться, сил набраться. Да и ухи сто лет не варила. Нам с Аленой точно есть чем заняться. Только смотри, Вовка он такой. Рыбалка для него – наливай да пей. Справишься?

Папа хмыкнул:

– Ну, обижаешь. Я не по тем делам. Просто помню, какая тут рыбка! М-м-м, – с наслаждением протянул он. – Мои снасти в сарае остались?

– Все лежит на своих местах, – сказала бабушка. – Как я и обещала, твои вещи ждут тебя, как и этот дом.

– Я ничего не помню, – виновато проговорил папа.

– Ну, идем вспоминать вместе.

Бабушка направилась к двери.

– Ма, – тон отца враз изменился. – Яблоня болеет.

– Болеет, сынок. Ее нужно будет обрезать осенью. Мало что останется, но она должна отойти. Теперь – так точно выздоровеет! А ты, Аленушка, иди вздремни.

Я зашла в спаленку, легла на кровать. Подушки пахли свежестью и прохладой. Сетка слегка прогнулась под моим весом и запружинила. Вспомнилось, как мы с Мариной нашли такую ржавую сетку с дыркой, папа поставил ее на бетонные плиты, и мы прыгали на ней, как на батуте. Пускали заколку-крокодила и делали так, чтобы он мигрировал по сетке с криком «Укусит» и «Увязнет». Если попадет в дырку – хорошо, дотронется – укусил. Марина перестаралась, сама угодила в дырку и разодрала колено.

Мама была с нами, а значит, если пожалуешься, останешься дома на день-два. Потому я нашла подорожник, вытерла подолом платья и приложила к ранкам. Как это работало и работало ли? Надо будет пойти в компьютерный клуб и поискать ответ в интернете. Но ведь помогало! Ранки не воспалялись, кровь останавливалась. Волшебные свойства травы или бешеная регенерация молодого растущего организма?

Словно у детства свой свод правил, о которых знают только дети. Они тщательно спрятаны в шепоте друзей, в клятвах на мизинцах, в тайниках под корнями старой яблони. Например, нельзя проходить между двойными столбами, иначе случится что-то ужасно. Что именно, никто толком не знает, но все уверены: случится. Или если нашёл на дороге блестящую пуговицу или гладкий камешек, он теперь твой талисман. Показывать его взрослым нельзя: они посмотрят, пожмут плечами, скажут: «Да это просто мусор» – и волшебство тут же растает.

Не потому, что взрослые не интересуются своими детьми. Просто они смотрят на все через черные очки жизненного опыта, и многое уже не видится чудом, а оказывается закономерностью. Стоит им посмотреть на детскую тайну – она съёживается, как цветок под лучом палящего солнца.

У взрослых другие законы. Они должны все знать, все понимать, все разложить по полочкам. Кто что сказал, куда пошел, что собрался сделать. Мало ли, их чадо задумало какую-то шалость? Или само не сможет справится с проблемой?

Вроде как обычная забота, переживание. Но беда в том, такая «помощь» часто забирает самое ценное: веру в чудеса, способность бороться с трудностями и побеждать свой страх.

Потому дети и не рассказывают об этих правилах. Не потому, что хотят сделать назло и повредничать, а для того, чтоб уберечь свое право быть ребенком. Падать и набивать шишки, верить в Деда Мороза и в то, что вместо пола – лава.

И самое лучшее, что может сделать взрослый – отойти в сторону и смотреть, как ребенок учится жить. Обнять и прошептать на ушко: «Я – рядом. Если будет страшно, зови».

И тогда детские правила не завянут под пристальным взглядом, а расцветут и окрепнут, как корни дерева, которыми оно держит землю, хоть их никто не видит.

Меня уже почти сморило, как вдруг вспомнились слова цыганки про бабушкин альбом, где сокрыта какая-то тайна. Надо обязательно посмотреть, ведь я помню, где он лежит.