Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

Глава 14
Я не сдамся без боя

Автобус в Васильевку отправлялся от вещевого рынка, а мимо нас проходил уже забитым. Пешком до его конечной было минут двадцать ходу, а время в нашем случае – деньги, потому мы туда доехали зайцами на троллейбусе.

Когда прибыл автобус, «пазик», похожий на оранжевую мокрицу, начался штурм Зимнего, нас внесли внутрь, стиснули со всех сторон, и показалось, что выдавят меня, как тюбик, а глаза надолго останутся выпученными.

– Камбала ты моя, – просипела Таня, пуча глаза. – Рыба моя плоская.

Я хохотнула, но со сжатым животом это было больно.

– Инсталляция «Мороженный минтай», – пробормотала я, спохватилась, что слово «инсталляция» не в ходу, но девчонки рядом с нами захохотали, как лошади, и пошло состязание в остроумии.

– Газенваген, – крикнули с галерки мужским голосом.

Взрыв хохота.

– Не кощунствуйте! – продребезжал старческий голос, и на пару минут повисла тишина.

А потом посыпались интерпретации Петросяновской шутки, как кто‑то забеременел. Ничто так не сближает народные массы, как общественный транспорт. Вот ведь были времена, когда все ездили на автобусах, потому что он был дешевле маршрутки на десяток копеек, и там действовали проездные. Нам они были без надобности, школа была в пешей доступности, и мы передали копеечку.

Автобус ехал полным практически до конечной, все время в горку, рыча и стеная, и мы будто перемещались во времени из роскошной расфуфыренной Ялты в старый поселок Сербии или Хорватии, где разномастные характерные домики из дикого камня, двухэтажные с высокими цоколями и маленькие, с узкими окнами, вросшие в землю, с замшелыми черепичными крышами. Их не строили по проектам, а слепили из того, что было под ногами, вместо раствора – глина, полы в основном дощатые. Штукатурка из глины кое‑где отваливалась, обнажая неотесанные камни разной формы, а в трещинах селились цветы и крошечные деревца инжира.

Таня по‑своему оценила средиземноморский колорит поселочка:

– Господи, нищета какая, ты посмотри, все разваливается.

– А мне нравится, – сказала я, положила руку на камни подпорной стены. – Какая же она старая! Представляешь, сколько она всего помнит?

Над поселком нависали скалы горной гряды, кое‑где поросшие лесом, а справа Васильевку от Массандры отсекал глубокий овраг.

– Гля – козы! Прикинь, реальные козы! – воскликнула Танюша.

По крутой улочке вверх под предводительством мохнатого серого козла бежали четыре козочки. Распластавшийся поперек дороги рыжий кот нехотя ушел с дороги.

Какое место интересное! Я была тут единожды с Андреем, и все, что запомнила, как он оборвал ничейный инжир. Надо каждый день открывать для себя новые места, делать что‑то новое.

За три недели новой жизни я получила впечатлений больше, чем за всю жизнь, и это только начало!

Инжир тут рос повсюду, как сорняк: в небольших огородах, на крышах и подпорных стенах, вдоль обочины. Встречались как кустики с меня ростом, так и высоченные деревья. Инжир у нас растет трех видов: фиолетовый, отдыхающие его любят больше всего, розовый – самый живучий, вон он повсюду, и белый медовый, мой любимый.

– Надеваем доспехи, и в бой, – проговорила я, облачаясь в рваную Танину рубаху и повязывая косынку. Таня сделала так же.

Инжир, как персики и кизил, мстит тем, кто собирает плоды, сок попадают на кожу, и она потом дико чешется.

Облачившись, мы окружили одиноко стоящий куст. Тут явно резвились не мы одни, ветки были сломаны, и ни одного спелого плода на глаза не попалось. Потому приходилось аккуратно раздвигать ветки и пробираться в самую глубь, чтоб насобирать хоть что‑то.

– С огромного куста пригоршня, – пожаловалась Таня и показала пустое ведро.

У меня было ровно столько же, и мой такой красивый бизнес‑план дал трещину.

– Ищем дальше, – сказала я.

Мы двинулись по широкой улице. Дома тут лепились к скале, а ниже начинались огороды, и инжир пер из‑за заборов и прямо нападал на нас. Там десять плодов, тут пятнадцать. Нам повезло, и мы напали на фиолетовый куст.

– Блин, ты посмотри, сколько пропало, – сокрушалась Таня, собирая увяленные плоды с пола. – Варенье дома сварю. Вот зачем гноить инжир? Обидно, кто‑то за него сумасшедшие деньги платит, а он, вон, гниет, осы его жрут.

Этим фиолетовым мы наполнили полведра, увидели алкашей‑хозяев, вышедших во двор, и ретировались. Опять начались мытарства с обдиранием по пять штук. Одну улицу мы прошли, поднялись выше, еще выше, поднялись на самый верх, откуда открывался шикарный вид на город и морской залив.

– Ты знаешь, что Лукоморье – это залив моря? – задумчиво проговорила я.

– Уже знаю, – сказала Таня. Посмотрела на меня так, словно в душу взглядом пролезть пыталась. – Ты стала другая. Ну, вроде та же, но умнее и наглее. Я бы на твоем месте в церковь сходила. Мама говорила, может что‑то подселиться во время утопления.

– Что же? – спросила я.

– Зловредная сущность. Бесы.

– Ох, Танюша, бесов во мне точно нет, можешь быть спокойна. Просто в голове будто кнопку нажали, будто плотину снесло, которую мать строила, как бобер.

Дорога, которая тянулась вдоль страх домов‑мазанок, растеряла асфальт, и вот уже раздолбанная грунтовка тянется вдоль пролесков, полян и накренившихся заборов, а вдалеке машет фиговыми листьями инжир.

– Дачи, – сказала я мечтательно. – Там много брошенных участков.

– И собак, – брякнула Танюша. – Ссык‑ссык. Вдруг прогонят?

– Прогонят – уйдем, от собак на дерево залезем.

– Ой, ссык‑ссык, – повторила она.

– И мне, но не сдаваться же. Тут, вон, хозяйский инжир гниет, а бесхозный и подавно.

Мы ступили на грунтовку, как на заминированную территорию. Пошли на цыпочках, потом смелее и смелее. Тут буйствовала зелень, вишни, абрикосы и инжир. Заборы и ветхие калиточки оплетал ломонос и еще зеленая ежевика. Некоторые участки были ухоженными, но не имели заборов, туда мы не шли. Нас интересовали брошенки, куда мы продирались сквозь заросли колючек, цепляя репьи, как бездомные псы, и расцарапывая руки и ноги.

Зато результат превзошел ожидания. Деревья инжира были нетронутыми, и мы набивали ведра, пообещав себе рассортировать плоды дома. Видя порченый инжир, Таня охала и причитала. Вскоре ведра мы наполнили. Собрались уходить, и тут я заметила ЕГО.

Высокое дерево с белым крупным медовым инжиром!

Я подошла поближе, погладила гладкий ствол. Залезть по такому нереально, по крайней мере, мне. И опять жизнь ткнула меня носом в факт, что я слаба и беспомощна. Все, пойду в спортзал, на аэробику, куда‑нибудь, потому что это не дело. «На бокс», – прошелестел внутренний голос. Нет, это вряд ли, мне сложно поднимать руку на человека.

Таня ходила и, запрокинув голову, смотрела на спелые манящие плоды, как лиса на сыр в известной басне.

Как я, она погладила ствол, почесала затылок и выдала:

– Ну не‑е‑ет! Я не сдамся без боя!

С этими словами она обняла ствол руками и ногами, и смешно извиваясь поползла вверх, как по столбу на масленичных забавах. Она скатывалась вниз, но тут же лезла снова, извергая ругательства. Я решила ей помочь и подтолкнула снизу.

– Упрись ногами и толкайся. Мне в плечо, ну?

Таня встала мне на спину, достала до ветки и оттолкнулась, подтягиваясь. Есть! Она издала победный вопль и собралась обдирать плоды, а вот куда их складывать? Я пробежалась по участку и нашла ржавую банку из‑под краски. Таня же сняла рубашку, сделала из нее подобие сумки и начала складывать инжир в нее. Когда оборвала все, до чего смогла дотянуться, Таня отломила сухую ветку, привязала к ней рубашку с инжиром и аккуратно спустила мне. Я тотчас принялась выкладывать его в банку.

После съехала по стволу, как охотница за приведениями в мультике.

Мы бережно переложили инжир в банку.

– Домой? – задумчиво проговорила Таня, щурясь на солнце, подкрадывающееся к горам. – Который час?

– Часы сломались, – пожала плечами я, и тут до меня дошло, что сейчас хорошо если четыре вечера, дома надо быть в шесть.

– Мы не успеем сегодня ничего продать, – констатировала факт Таня.

Мой бизнес‑план дал вторую трещину. Я думала, что мы быстро управимся, а на сбор уходит целый день, мы все в репьях, колючках и чешемся. Так что день на добычу, день на торговлю.

– Посмотри, какие мы красотки, – сказала я, доставая из волос колючку. – Давай поедем домой, выложим инжир в ящик, чтобы не помялся, и завтра в обед пойдем торговать.

– Разумно, – вздохнула Таня.

Вдалеке загудел автобус, рык мотора все отдалялся.

– Уехал, – с досадой сказала Таня. – А следующий через полчаса.

Мы вышли к поселку, я села на нагретый солнцем камень и принялась обдирать репья, периодически почесываясь. Чесались руки, шея, спина. Таня так вообще крутилась волчком. Вот тебе и легкие деньги!

Более‑менее очистившись, мы пошли на конечную. Таня аж скулила, но не чесалась, терпела. Ей от дерева больше досталось, когда она по нему карабкалась.

У старушки с козами, проходящей мимо, мы узнали, что сейчас семнадцать ноль‑ноль. Успеваю. Не то чтобы я собиралась блюсти мамины тупые запреты, просто не хотелось воевать. Я откладывала боевые действия на более поздний срок, когда союзник в виде папы окончательно созреет.

Попытаюсь уговорить его съехать на съемную квартиру. Мамина досталась ей в наследство, ни папа, ни мы не имеем на нее право. Выгнать она меня не может, но жить в такой атмосфере – себе дороже.

Мы приехали на конечную, туда же, где и садились. Оттащили добычу к Тане домой и условились встретиться в полдень. Желательно бы пораньше, но у матери могли быть на меня планы, как и сегодня. Если получится пораньше – замечательно.

Порог квартиры я переступила в полшестого и сразу же юркнула в ванную, отмыться и расчесаться, пока была вода. Руки были синими от инжира, плечи располосованными сухими ветками, и я долго терла их, а потом плюнула. Не буду. Пусть мать бухтит, если ей так хочется.

На кухне папа разобрал светильник, который перестал включаться, пытался починить. Мать сидела в спальне, а из комнаты Марины доносилась музыка, какую я не слышала раньше.

Насколько я могла судить, это был спид‑метал со скрипкой, музыка то замедлялась, то летела, мужчина и женщина то пели дуэтом, то каждый исполнял свою партию. Бархатный глубокий баритон парня отлично оттенялся звонким женским вокалом. Это было очень мелодично и красиво, я аж заслушалась, пытаясь найти аналоги среди известных групп. Найтвиш? Нет, там больше оперности. Скорпы? Тоже нет. Эта музыка глубже, что ли. Вспомнилась единственная более‑менее похожая песня, исполняемая Тарьей Турунен и Мартином Кесици, «Leaving You For Me».

– Брызги заката на милом лице, достойная плата за право узнать, что же будет в конце, – пел дуэт.

Постучавшись, я подождала, когда Марина откроет, и проскользнула в комнату. Сестра пожаловалась:

– Прикинь, мать ломилась, грозила снести щеколду.

– Совсем с катушек слетела. Крутая песня, – оценила я. – Даже мне нравится.

– Она всегда тебе нравилась, – сказала Марина, я собралась спросить, кто поет, потому что убей не помню, как в дверь постучали.

– Девочки, – позвал папа, – идемте ужинать, я пельмешек сварил.

Мать с удовольствием к нам присоединилась, была довольной и благостной, а я думала о завтрашнем дне и трепетала, потому что рынок – это позорное, низкое занятие для плебеев. Но куда деваться, когда кушать хочется?

* * *

Утро снова началось со стука в дверь и маминого приглашения заниматься.

Конечно же, позавтракать нам не нужно. Марина снова отсыпалась после ночного рандеву, а мне деваться было некуда. Ну что ж, время удивлять.

Мама уже ждала меня возле инструмента, восседая на стуле.

Умывшись, я подошла, подвинула банкетку и села за пианино, разминая пальцы. Мама протянула мне ноты, я посмотрела и усмехнулась про себя. Она не оставила идеи послушать Рахманинова в моем исполнении. Или хочет сравнить мое исполнение с игрой Марины?

Я взяла сборник, поставила перед собой, просмотрела нотный текст. Вот что я научилась делать в совершенстве – читать с листа. Это произведение я уже играла, но давно, надо вспомнить.

Сначала руки вспоминали, аккуратно прощупывали ткань произведения, приглаживали ее, примеряли на себя. А потом я начала раскрываться и поняла, что этот этюд – как раз про меня‑новую. Это ж настоящая музыкальная буря! Такая же, как та, что с каждым днем усиливается в моей душе. То накаты шторма, то передышка, во время которой трепетная мелодия изливает всю нежность и боль.

Что мне далось сложно, так это мощные октавы и аккорды внизу. С моим весом в пятьдесят килограммов сложно выжать из инструмента нужное звучание, но я смогла.

Мама аж со стула вскочила и уставилась на меня, словно я экзорцист, желающий изгнать из нее демона. Почему‑то мне показалось, что она мечтает, чтобы я скорее закончила. С каждой музыкальной фразой ей становилось все невыносимее признавать мой талант и свое поражение.

Скачки и пассажи мне тоже покорились, хотя мать ждала моей ошибки. Это было очень заметно. И педаль, все прозвучало, как нужно.

Мать сдалась. Она снова села на стул и замерла, дожидаясь, когда я закончу. Я сыграла финальную фразу и отодвинулась от инструмента. Да, признаюсь, я устала. Это произведение потребовало большой физической нагрузки, зато каков результат!

Мать была раздавлена. Ирония судьбы – она терзала меня этим всю жизнь, а сейчас ее убивает результат. Потому что я больше не серость и бездарность, и она не может этого не признать.

– Я могу идти? – спросила я, закрывая крышку пианино.

Мама смотрела в пол, прикусив губу. Она кивнула и, как только я встала, села на мое место, снова подняла крышку и начала играть, словно проверяя, кто талантливее, она или я.

Я улыбнулась ей в спину.

– Ма, я забыла спросить. Можно мне к Тане?

Мать, не прекращая играть, отрешенно сказала.

– Ступай. Только Марину позови.

Глава 15
Мани, мани, мани

Пока мать не передумала, я рванула вниз по лестнице и поспешила убраться из зоны поражения. Отбежала к соседнему дому и услышала мелодию, льющуюся из нашего распахнутого окна. Мелодия прервалась. Видимо, матери что‑то не понравилось. Донёсся Маринин возмущённый вопль, и я поняла, почему наша соседка снизу – кажется, её зовут Лена – такая припадочная. Мы же были маленькие, не играли – били по клавишам каждый день: сперва Марина, потом я.

Слушать дальше я не стала, побежала к Танюше, на ходу вспоминая, что не позавтракала. Ну и ладно. Чтобы голова не кружилась, купила у бабули кулёк жареного арахиса за пятьдесят копеек: половину съела, половину оставила подруге.

Она была дома и ждала меня.

– Проходи, – жестом Таня пригласила меня в комнату, огладила на себе сарафан, который я ей подарила, крутнулась. – Как тебе?

И я увидела в картонных, аккуратно обрезанных коробках инжир, разложенный по сортам: фиолетовый, розовый, белый. Коробок было шесть. Они стояли по три друг на дружке, примотанные скотчем; из него же Таня сделала ручки.

– Ну вообще красота, – потёрла руки я и спохватилась: – Но у нас нет весов. И пакетов нет.

– Весы у мамы есть, вот они, – она достала из рюкзака розовую сову со шкалой и стрелкой и единственной лапой‑крючком.

– А они правильно показывают? – засомневалась я.

– Да не всё ли равно? Бабки фрукты вообще пакетами продают. Пакет – пять гривен, и всё.

– Пакет, – сказала я.

– Пакеты тоже есть! – она продемонстрировала торчащие из рюкзака белые «маечки» и похвасталась: – Специально вчера на рынок бегала, купила.

– Хвалю! – сказала я. – Находчивей Мюнхгаузена нет!

– Ты тоже подвиг совершила: от матери в такую рань сбежала. Куда пойдём торговать? Давай прямо тут, в переходе, встанем, где прокурорша милостыню просит.

Я представила, как мы стоим с коробками и зазываем покупателей, и оторопь взяла. Весь мой жизненный опыт хвост поджал и заскулил: «Позор! Позор!» Меня всю жизнь воспитывали так, что торговать – это позор, всё равно что милостыню просить. «Продавщица» в устах матери имела столь же негативный оттенок, как «проститутка». Стоять за прилавком – всё равно что на дороге себя предлагать. А вдруг нас увидят одноклассники? А если вообще мама? Надо подумать, где встать так, чтобы она нас не заметила и никто ей не донёс.

Овощной рынок точно отпадает – он прямо возле дома; на «Спартаке» – тоже. Там все из института бродят. Остаётся уехать к автовокзалу или на десятый микрорайон. На десятом мало туристов. Ещё как вариант – поехать в Ливадию, на пляж. Вот там точно никто не увидит.

– Эй, что с тобой? – Таня щёлкнула пальцами перед моим лицом. Я встрепенулась.

– Думаю, куда податься.

– Придумала? Чем тебе переход плох?

– Давай поедем туда, где у нас не будет конкурентов? – проговорила я, стараясь, чтобы звучало бодро, а не жалобно.

Таня недоумённо уставилась на меня.

– Да какие конкуренты? У нас того инжира – слёзы. Ты чего выдумываешь?

– Я просто подумала, что там мы можем продать дороже.

Танина жаба захлопала в ладоши.

– Где – там?

– Возле Ливадийского пляжа. Поехали?

Таня на секунду задумалась, мысленно посовещалась с жабой и согласилась.

– Идём.

– А ты взвешивала инжир? Сколько получилось? – спросила я.

Она вытащила бумажку из кармана рюкзака и зачитала:

– Розового – семь килограммов. Белого – пять. Синего – четыре. И вон ещё, – она кивнула на стол, где стояли майонезные баночки с вареньем – шесть штук. Это из увяленного и помятого. Две твои.

– Здорово! Спасибо. Но восемь килограммов – это прилично, – воскликнула я, представляя, как мы потащим ноши к пляжу: там ведь от маршрутки нужно идти через парк, а потом долго спускаться по лестнице.

Таня уже считала денежки, поэтому трудности её не смутили.

– Ничего страшного. Идём!

Как раз когда мы шли по переходу – там, где Таня предлагала встать, – к остановке, встретили химичку. Хорошо, что я придумала с Ливадией!

Маршрутка пришла быстро, даже освободились два места на галёрке. Мы протиснулись туда с коробками, уселись и поехали на конечную.

Всё‑таки Ливадия – свой мирок с налётом разрухи. Но это не облупившаяся краска, а будто стёртая позолота. Всё тут дышит стариной: и старинные дома из серого камня, и замшелые подпорные стены, и разбитые мраморные балясины. А пахнет хвоей и лавровым листом.

Как давно я тут не была! Хоть и ясно, что теперь я тут живу и никуда от меня не денется родной город, иногда накатывает ощущение нереальности происходящего – так, что хочется вцепиться в ствол пальмы и держаться за неё.

За воротами – Ливадийский дворец, празднично‑белый, по современным меркам скромный. И никаких золотых унитазов! Я была внутри дважды. Как сейчас помню мужа, который фотографировался с портретом своего кумира – Бенкендорфа.

Мы немного прошли вниз, остановились передохнуть возле фонтана. Будто поджидая нас, разом включились брызгалки, поливающие газон. Таня крикнула: «Расстрел!» – и ломанулась к спуску, подхватив свои коробки. Я – за ней.

Остановились перед спуском. По лестнице, кряхтя, поднимались обливающиеся потом отдыхающие, и было их довольно много.

– Тут? – спросила Таня. – Или на пляж? Я бы не пошла туда: крякнем, пока дойдём.

– Ага, и там нас наверняка прогонят.

– И всё же где?

– Ниже, чтобы менты не увидели.

Вспомнилось приключение Марины. Не хотелось бы так же исчезнуть в каталажке на пару дней. Мне нет и шестнадцати, но кого это остановит?

Сбежав по лестнице, мы немного прошли по асфальту и расположились в небольшом кармашке под раскидистой магнолией. С минуту стояли истуканами, будто эти коробки не с нами, – стеснялись начать. Усмехнувшись, я первой села на корточки, рассортировала коробки по сортам, отобрала примятые плоды. Жадная Танюша дала нож, чтобы разрезать их: ну не скармливать же целиком, если кто‑то попросит попробовать! Таня достала из пакета картонку, разорвала её на две части и написала цену: три гривны и пять. Поставила коробки на бетонный парапет в тень рядом с нами и у каждой расположила ценник.

– Это чтоб каждому не отвечать, – пояснила мне она.

Я кивнула.

– Ага. Ненавижу спрашивать. Сразу видно, что продавец цены не сложит.

Танюша поделилась:

– А если московский говор – так цена сразу в три раза выше. И ничего, покупают.

Я спряталась поглубже в тень, понимая, что из меня торговка, как из моей родительницы – любящая мамочка. Зато Таня была явно в своей стихии.

Первыми потенциальными покупателями стала пожилая пара, явно приезжие. Женщина в вязаной льняной шляпке с трудом покоряла подъём; за ней шёл пожилой мужчина, заботливо неся её соломенную сумочку.

– Коля, давай купим инжир? – обратилась она к супругу, обмахиваясь веером. – Я так умаялась, что до рынка не дойду уже.

Таня навострила уши, встала в стойку, как ищейка, почуявшая дичь. «Ату их, подруга! Загоняй!»

– У нас самый лучший инжир! Самый сладкий на всём Черноморском побережье! Хотите попробовать? – заговорила она манящим голосом.

Мужчина улыбнулся и полез за кошельком. Его дама покачала головой.

– Нет, девочки. Мы вам верим. Можно нам по килограмму и такого, и такого? – женщина указала веером на коробки.

Таня с ловкостью набрала инжира в пакеты, взвесила, развернув весы к покупателям, чтобы они убедились, что мы их не обманули. Забрав деньги, поблагодарила:

– Спасибо вам. Кушайте на здоровье!

Когда они отошли, Таня взяла десять гривен и провела ими по коробкам.

– Это чтобы всё продать. Такой обряд торговый, – объяснила она, прочитав в моём взгляде вопрос. – А ты не стой, как истукан. Тоже участвуй, а то хорошо устроилась!

– Ну‑у‑у, – протянула я и попыталась оправдаться: – Моя идея, как‑никак. У тебя вот талант! Мёртвому продать сможешь.

Таня возгордилась и воссияла.

– Не зря с бабушкой на рынке торчала – не с Тамарой, а с маминой, Валентиной.

Всё‑таки воспитание – страшная штука! В подкорку въелось, что торговля – постыдное занятие для слабоумных. Только возьму весы – аж трясёт. Удивительно: вроде взрослая женщина, а боюсь, словно покупатели у меня руку откусят. Надо пытаться.

– Покупайте инжир! Самый сочный! Самый сладкий! Лучший источник красоты и долголетия! – заливалась соловьём Таня.

Так у нас купили ещё килограмм синего и два – белого.

– Теперь ты давай, – Таня вытолкала меня из‑под дерева. – Учись, студент!

– Спелый инжир… Вкусный инжир… – пролепетала я вслед уходящим отдыхающим, заливаясь краской.

– Ну нет! Так ты слона не продашь. Это что за блеяние? – возмутилась Таня, понимая, что мы теряем клиентов. – Смотри ещё раз, как надо! Самый вкусный инжир на побережье! Налетай! Подешевело!

К нам подошёл пожилой мужчина в очках, пляжных шортах и растянутой майке‑сетке, под которой обильно кудрявились седые волосы. «На нём, что ли, потренироваться?» – подумала я.

Я собрала волю в кулак и выдала:

– Мужчина, подходите, не стесняйтесь! У нас самый вкусный инжир!

Таня посмотрела на меня с одобрением.

– А давайте, красавицы! Вот этот, тёмный, весь заберу! – проговорил мужчина и подошёл ближе.

Таня засуетилась, наклонилась, чтобы пересыпать инжир в пакет и взвесить.

– Ах, какие персики! – почти облизываясь, сказал мужчина.

Таня удивилась и, взвешивая, проговорила:

– Мужчина, ну какие ж это персики? Это…

И тут мы с ней одновременно заметили, что смотрит он точно не в коробку, а прямо в Танино декольте. Таня резко выпрямилась, протянула ему пакет с инжиром и забрала деньги. Он на секунду сжал её руку в своей. Она вырвала её, отряхнула, словно от прилипшей грязи, и отошла ко мне, бурча под нос:

– Вот урод старый. Ты это видела? Фу!

Она ещё некоторое время трясла рукой в воздухе, периодически вытирая её о сарафан.

Покупатель ещё с минуту постоял, глядя на нас и приторно улыбаясь. Потом послал Тане воздушный поцелуй и ушёл в сторону моря.

Меня передёрнуло. Какая мерзость! Что побуждает этих существ приставать к детям? Она же ему годится во внучки! Он даже для меня – прошлой – старый, не говоря уже о нынешней.

Настроение Тани испортилось. Она насупилась и села под дерево на картонку. У нас осталось килограмма четыре белого инжира. Я рассортировала его по четырём пакетам, застелила бордюр оставшейся картонкой и выложила расфасованный инжир на неё.

К нам по лестнице поднималось очень колоритное семейство. Мне сразу вспомнился мультик про поросёнка и его семью – не про свинку Пеппу, где милые хрюши, а наш советский, где деревня и прям кабаны.

Первым взобрался папа – круглый и розовый, натуральный блондин, настолько блондин, что даже ресницы и брови у него были светлыми, почти прозрачными. Он остановился возле нас под деревом, вытирая пот со лба. К нему один за другим выкатились его уменьшенные копии – два сыночка и лапочка‑дочка. Самой последней вскарабкалась мама, тяжело дыша. Её щёки пылали то ли от жары, то ли от чрезмерных физических усилий.

– Шо б я ще раз в цю Ялту приперлась. – Причитала она. – Не отдых, а каторга.

Она остановилась около мужа. Их средний поросенок, лет девяти от роду, килограммов в пятьдесят весом, подошел к нашему инжиру, засунул руку в пакет, достал один и прямо при нас начал есть, стеная и причмокивая.

Таня обалдела от такой наглости, да и я, признаться, тоже. Она встала, подошла к товару поближе и спросила:

– Вы хотите купить у нас инжир?

Чета свиней сделала вид, что не слышит. Таня сказала громче:

– А мне показалось, вашему сыночку инжир понравился. Правда? – обратилась она уже к поросеночку, забирая пакет, к которому он снова потянулся. Он закивал.

– Купи, ма? – промычал он, и его поддержали младшие.

– Ма‑а‑а! Купи! – пискнула младшая.

Женщина сдалась.

– И почем у вас инжир?

– По пять гривен! – Таня встала так, словно готовилась отбивать свой товар у рэкета.

– А шо так дорого? – возмутилась она.

– Тут этот инжир, як сорняк расте! Наталка, дай дитям по булке, та нехай уймутся.

– За пять гривен отдавайте весь, – не унималась женщина.

И тут Татьяну понесло.

– Ну знаете! За пять идите и сами рвите, если такой найдете!

Мать ошалела и вызверилась.

– А ты шо такая борзая? Ща по шее надаю и милицию вызову за торговлю в неположенном месте!

Тут уже не выдержала я.

– За торговлю в неположенном месте дают небольшой штраф, а вот за рукоприкладство – срок.

– Ах вы соплячкы! Со старшими как разговариваете? – пуще прежнего разошлась свиномать и запричитала: – Клята Ялта! Усе дорого. Люди – лейно!

Тут глава семейства сорвался с места и подлетел к нам. Матерясь и брызгая слюной, начал давить пакеты с инжиром, похрюкивая и сопя, как дикий кабан, почуявший трюфель. Таня охнула и бросилась спасать уцелевший товар.

Мне стало страшно не за инжир, а за нее. Этот дикий кабан вполне мог ее затоптать.

Я бросилась к ним, встав между Таней и озверевшим хряком. Еще немного и подруга б набросилась на него с кулаками. Он прекратил измываться над инжиром и уставился на меня, раздувая ноздри. Я посмотрела прямо ему в глаза и спокойно сказала:

– Приятно самоутверждаться за счет слабых? Вы настоящий джентльмен и показываете сыновьям образцовый пример. Легче стало?

Он отвернулся, харкнул в землю и, матюгнувшись, зашагал прочь, подзывая жестом все семейство. Его жена села на корточки и вручила каждому ребенку булочку размером с голову. «Без шансов», – подумала я, глядя на девочку, пока еще пухленькую, а не с третьей степенью ожирения, как у остальных.

Присев, я прибрала раздавленный инжир, чтобы не привлекать ос.

Таня сидела под деревом, прижав к груди оставшиеся два пакета и шмыгала носом, стараясь не разреветься.

– Ну, твари! Что ж за день сегодня такой! Одни свиньи да извращенцы. Тьфу! – возмущалась подруга.

Я забрала у нее пакеты и положила поближе к лестнице.

Мимо проходила группа симпатичных молодых парней. Пятеро, все темноволосые, подкачанные, высокие. Спортсмены, наверное. Даже я засмотрелась не как на объекты вожделения, а как на произведение искусства. Если подумать, они годятся мне в сыновья.

– Молодые люди, не желаете купить самый вкусный деликатес на юге? – попыталась заманить их я.

Парни заулыбались и остановились. Не знаю, кого они рассматривали, нас или инжир, но купить все же согласились, забрали оба пакета.

Двое парней отстали от своих, вернулись и зеленоглазый обратился ко мне:

– Девушка, а почему ваша подруга скучает? – Он кивнул на совсем приунывшую Таню.

– Танюш! – окликнула ее я. – Молодой человек желает знать, отчего ты сегодня Несмеяна?

Она взглянула на его и покраснела. Ничего себе, впервые, вижу, чтоб она смутилась. Неужели понравился? Логично предположить, что да. В наших краях они напоминали породистых скакунов среди обычных лошадок.

– Все нормально, – буркнула она и отвернулась.

Парень заулыбался, и на щеках прорезались ямочки.

– А телефончик можно твой, мисс недовольство?

– У нее нет телефона. Могу свой оставить, – встряла я и только потом поняла, что это выглядит не как забота, а как попытка отбить поклонника у подруги, потому попыталась исправить ситуацию:

– То есть, я всегда могу позвать ее к телефону. Иначе никак. – Я развела руками и покосилась на Таню. Она так и сидела красная и насупившаяся.

– Я – Женя. Это – Макар. – Представил он друга. – Ну, говори телефон, я запишу.

Он достал из кармана ручку и пачку сигарет. «Не спортсмены», – подумала я и продиктовала свой номер, добавив:

– Ее зовут Татьяна, я – Алена.

Он достал из кармана ручку, сигаретную пачку и записал на ней пять цифр, пообещал:

– Я обязательно позвоню. – И подмигнул Тане перед тем, как они бросились догонять свою компанию.

Таня раздраженно выпалила:

– С каких это пор ты заделалась в свахи?

Я пожала плечами, собрала коробки (завтра пригодятся) и предложила:

– Хватит дуться, давай лучше прибыль посчитаем.

Получилось пятьдесят шесть гривен, по двадцать восемь на каждую. Настроение Тани мгновенно улучшилось, она улыбнулась и сказала:

– Женя, говоришь… Красавчик Женечка!

– Уж лучше твоего прыщавого Димки.

– Да! Так что, завтра за инжиром едем?