Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Сейчас мне важно одно: хорошо отыграть концерт. И я знаю, что попрошу взамен у матери: свободу на месяц. Она не откажет. Какая б она ни была, но слово всегда держала. Осталось только вспомнить, что я играла, и исполнить произведения блестяще.

Освободившись на месяц, что я сделаю?

Опять вспомнились романы про попаданцев, когда, используя послезнание, герои зарабатывают дурные деньги на крипте, акциях, или двигают научно-технический прогресс. Или спасают великих.

А я…

Что могу я? Крипта появится нескоро, но я немного в ней разбираюсь, потому что муж баловался. Собственно, туда все деньги и уходили, в том числе мои. Биткоины появятся зимой 2009 года, это что же, мне нищенствовать девять лет? Я отвыкла от бедности. Богатой я-взрослая не была, но на еду и вещи мне хватало.

Как я могу двигать прогресс? Да никак. Сытые нулевые, когда все ниши уже поделены, места на рынках раскуплены и даже не начнешь с ларька!

Курс доллара еще долго будет стабильным. Как разбогатеть бедной попаданке? Куда податься?

К тому же, у меня совершенно нет коммерческой жилки, я – человек искусства!

Но я унесла единственное, что наше и ничье больше – память. Главное, я помню, что двенадцатого августа погибнет «Курск», помню Беслан, теракт в Театральном центре на Дубровке через два года, 23 октября.

Помню, что случится в моей семье и сделаю все, чтобы предотвратить трагедию.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 4
Твой дом стал для тебя тюрьмой

Подойдя к двери, я поняла, что забыла ключи. Потопталась на лестничной клетке, мысленно перекрестилась и нажала на кнопку звонка. После секундной паузы замок щелкнул, но открывать мне не спешили, словно ждали, когда я войду сама. Я осторожно приоткрыла дверь и замерла в проеме. Напротив входа, опершись рукой о стену, стояла мама. Если б она могла метать взглядом молнии, я б уже обуглилась.

– Ты где шлялась? – отчеканила она. – У тебя есть ровно пять минут, чтобы прийти в себя и начать репетировать. Не понимаю, о чем и чем ты думаешь? И вообще, есть ли у тебя мозг.

Я молча рассматривала ее. Негодующую, с искривленными злобой губами, властную, красивую и сильную. Сейчас на моих глазах рушилась стена, возводимая ею годами, та самая, к которой мать приковала всех нас, как Прометеев, и ела нас живьем. Впервые в жизни я почувствовала ее растерянность.

– Мам, нам надо поговорить, – сказала я и закрыла за собой дверь.

Не дожидаясь приглашения, я прошла в свою комнату. Следом за мной устремилась Алла Аркадьевна, встала у окна, прямая, как ось мироздания, и посмотрела так, словно пыталась подчинить мою волю взглядом. Внешне спокойная, она нервничала, это выдавали пальцы, которые будто бы катали невидимый пластилиновый шарик

От нее фонило опасностью, потому инстинкт самосохранения загнал меня на край кровати, подальше от нее.

Как коты, собирающиеся подраться, мы боролись взглядами. Напряжение росло. Раньше таким взглядом она быстренько загоняла меня под плинтус, теперь трепета перед ней я не чувствовала.

– В чем дело? – Мать изо всех сил старалась не показать, что волнуется. – И вообще, не вздумай мне ставить условия, со мной это не сработает.

Не отводя взгляда, я продолжала:

– Играть я больше не хочу, – припечатала я. – Моя мечта – петь.

Мать даже не моргнула, лишь ноздри ее затрепетали.

Она с огромным трудом выстраивала мир, который звучал идеально, и вдруг – нота фальши! Это, как если бы музыкант не смотрел на дирижера и играл, что хочет. Произошло неслыханное! Пианино само откинуло крышку и заговорило!

Как я посмела⁈ Рука матери сжалась, она шагнула ко мне. О, сколько всего в этом жесте: желание ударить и при этом удержать; гнев, что я вышла из-под контроля. Глубоко вдохнув, мать наконец процедила:

– Значит, так. Значит, тешить безмозглую толпу с дурным вкусом. Кривляться, как макака в трусах.

Теперь мать пыталась вызвать во мне раскаянье, презрение к себе. Нет, мамочка, не дождешься!

– В трусах – это необязательно, – проговорила я спокойно. – Да-да, ты правильно услышала: я хочу петь. Точка. Понимаю, тебе неприятно это слышать, а мне неприятно обманывать твои ожидания, на петь – это действительно мое.

Резко отвернувшись, мать подошла к фоно и провела пальцем по клавишам, будто проверяя, верны ли ей хотя бы они. Её плечи дрогнули, и на мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется.

– Я деспот, да? Но ты ошибаешься, я желаю тебе добра. – Казалось, она играет мелодию голосом. – Сейчас тебе тяжело, да, неприятно, но это пройдет. Я помогу тебе подняться на вершину, уверена, ты будешь благодарна, когда повзрослеешь.

– Уверена, что это так, – перебила ее я. – Ну, ты хочешь, как лучше, но – для себя. То, что хорошо тебе, не факт, что подойдет мне, у меня должна быть своя дорога!

Мать впала в ступор. Моргнула, будто перезагрузившись, медленно подошла ко мне и села рядом.

– Нет, ты не понимаешь, – прошелестела она, что змея проползла.

Я закрыла глаза, перевела дыхание и продолжила:

– Как раз-таки сейчас я все понимаю лучше, чем когда бы то ни было. Но сейчас вопрос не в этом. Я знаю, что предстоящий концерт очень важен для тебя и для Марины, потому обещаю: я выйду на сцену и блестяще отыграю… – Закончила я скороговоркой: – Но только если ты потом отпустишь меня к бабушке.

Прищурившись, мать медленно наклонилась, ее дыхание защекотало висок:

– Не смей со мной торговаться! – отчеканила она. – Ты выйдешь и отыграешь, потому что должна в первую очередь себе. Раз уж на Марину тебе плевать. А в село, – это слово она не сказала – отхаркнула, – я тебя и так отпущу, раз уж так тянет в родную стихию. К навозу.

– Если для тебя запах молока и хлеба, и земляники, и скошенной травы – это навоз, то да. Не смей оскорблять бабушку, она ничего тебе плохого не сделала.

Мама скривилась, как от удара, и испепелила меня взглядом:

– Не надо идеализировать то, чего не понимаешь, – отрезала она. – Твоя бабушка вполне милая женщина, но её представления о жизни, ее быт… Это отвратительно, стыдно и страшно. Она тянет тебя назад, в какой-то прошлый век, где вместо достижений – пироги, а вместо будущего – грядки. Ты должна смотреть вперёд, а не булькать в этом болоте.

– Я не отказываюсь от будущего, – сказала я, пытаясь подавить нарастающее раздражение. – Но я не хочу отказываться и от бабушки, потому что люблю ее. Пожалуйста, мам! Отпусти меня. А взамен я выйду на сцену и отыграю так, словно от меня зависит спасение человечества. Ради тебя. Ради нас.

Мама замерла, подумала немного и выдала, прищурившись:

– А если не отпущу? Что тогда? Опозоришься на сцене? Подведешь сестру?

Ай, молодец! За манипуляцию «пятерка». Конечно же, сестре я плохо не сделаю, и мать об этом догадывается. Сейчас проверю, насколько она хорошо меня знает. Кивнув, я ответила:

– Да. Я просто не выйду. Потому что мне это не интересно. Чтобы человек хорошо работал, он должен быть замотивированным. То есть – нацеленным на результат.

Какой она великой казалась мне двадцать лет назад. Всемогущей, как Зевс! Такой умной, что бесполезно спорить, а теперь глазами хлопает, злится, но держит лицо.

И попытается его сохранить любой ценой, вплоть до того, что снимет меня с выступления в ущерб Марине. Включать заднюю я не стала, было интересно посмотреть, что она придумает, положит ли интересы любимой дочери на алтарь амбиций.

– Ты и правда думаешь, что жизнь можно разделить на части, как пирог? – спросила она уже тише, но в голосе всё равно звенела сталь. – Что можно сказать: «Вот концерт – ради тебя, а вот бабушка – ради меня»? Жизнь не работает по таким правилам. Если ты хочешь стать профессионалом, если хочешь чего-то добиться, придётся учиться расставлять приоритеты. И сейчас твой приоритет – сцена. А бабушка… бабушка подождёт.

Это не женщина, а ледокол. Асфальтоукладчик в юбке. Нет, станок, который гнет трубы, функция у него такая – гнуть и прогибать, но проблема в том, что не все люди – трубы из стали и меди, некоторые быстро ломаются.

А ведь мы с ней почти ровесницы, если не брать в учет мой физический возраст.

– Она не подождёт, мам, – отчеканила я. – Она – пожилая женщина!. И каждый раз, когда я не приезжаю, она говорит: «Ничего, в следующий раз». Но я боюсь, что следующего раза не будет. Это тебе все равно! А мне нет! И папе нет! Ты вообще когда-нибудь слушала кого-то, кроме себя?

Казалось, в комнате сгустились грозовые тучи, погромыхивало. Мама долго смотрела на меня, будто пыталась разглядеть в моём лице что-то, чем могла бы оправдаться.

– Хорошо, – неожиданно согласилась она, – Поедешь. Но концерт ты не отменяешь. Сыграешь, как обещала. И не потому, что это условие, а потому, что ты сама этого хочешь. Поняла? Просто ты пока не осознаешь, что важно, а что ерунда.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Молчать, чтобы не спугнуть удачу. Не усугублять! Мама ещё секунду постояла, потом развернулась и направилась к выходу из комнаты, бросив через плечо:

– Даже не думай сделать шантаж привычкой – себе дороже выйдет, поверь. В следующий раз такие вещи будем обсуждать заранее.

Ха! Если не можешь победить, назови поражение победой и поверь в это, так проще.

И не так уж она страшна. Но ее авторитет до сих пор давил могильной плитой, стоило усилий не втянуть голову в плечи. Потому и в победу не верится, так и кажется, что она вот-вот ворвется.

Нахлынула нереальность происходящего. Лучше всего меня заземляли тактильные ощущения, я легла на кровать, провела по наволочке, вдохнула свежесть чистого белья.

В душе будто насмерть сцепились я-взрослая и я-ребенок. Всплыло чувство вины: «Ну зачем я так? Ей больно, она же моя мама и любит, как умеет. Наверное, я слишком резкая».

Но тут же голову поднимала гордость: «Я не прогнулась. Я сказала своё слово».

И я расплакалась от облегчения, слезы хлынули ливнем в образовавшуюся пустоту в душе, где лежал многотонный камень.

Успокаиваться я не спешила, потому что нужно выплакаться, наполнить пустоту – пусть на месте камня плещется озеро! Нет, вихрятся воздушные потоки, которые помогут расправиться крыльям.

К тяжести прошлого прибавился предсмертный ужас, который давил сильнее плиты, что на меня упала.

Прошлое и настоящее смешались, как два грозовых фронта, внутри меня рвалась ткань мироздания, полыхали молнии, расчерчивая темноту, прокатывались грозовые раскаты, смерчи слизывали деревни и целые города.

И вдруг я ощутила, что стала чуть больше, в душе появилось пространство, которого раньше не было. Там я могу хотеть и быть собой.

«Я смогла», – тихо прошептала я, пробуя слова на вкус. Они были горьковатыми, но настоящими. А главное, никаких угрызений совести!

Сегодня день рождение меня-новой. Да здравствует жизнь!

Глава 5
А движения неловки…

В комнату тихонько вошла Марина. После нашего последнего разговора она меня избегала.

– Систер, хватит валяться. – нарушила молчание сестра. – Так и лето пройдёт. Давай порепетируем, что ли, а то мать плешь проела. Нет покоя грешникам!

Какая у нее выразительная мимика, какой темперамент! Маринка моя, сестричка любимая! Одна за другой на меня накатывали волны нежности, я наконец стала настоящей, проснулась окончательно и все поняла. Как же хотелось ее тискать, гладить, обнимать! А еще хотелось увидеть папу. После его смерти разговоры о нем были запрещены, мать вычеркнула его из нашей жизнь, и вот я очутилась там, где он живой! Папочка мой любимый, живой!

Хотелось посмотреть на него осознанно, я уж и забыла, какой он. А уж к бабушке как хотелось, я ж даже лица ее не помню. Встречу на улице – не узнаю.

– Во истину нет покоя, – сказала я, имея в виду грешников, и покосилась на Оззи. – Давай репетировать!

Играть в четыре руки гораздо удобнее на рояле. Нужно будет выбраться до концерта в институт и поиграть в зале, но пока придётся довольствоваться малым. Осталось только вспомнить, что мы играем. По-моему, это какой-то цикл пьес. Точно! Рахманинов! Но уточнить не помешает.

– Марина, – осторожно произнесла я, – Ты только не пугайся. Тут такое дело… После моего утопления случилось кое-что. Ерунда, на самом деле. Небольшие провалы в памяти. И вот так получилось… Напомни, что мы играем?

Вопрос в глазах Марины сменился паникой.

– Ну, блин, весело! Ты сейчас серьёзно? У нас неделя осталась! Неделя, блин! – Она потрясла над головой руками, заметалась по комнате тигрицей, запертой в клетке. – Ты понимаешь, что мать нас сожрёт с потрохами, если что-то пойдет не так! И хана лету. Спа-асибо тебе, дорогая сестричка!

Кажется, я дала маху, надо срочно успокоить сестру

– Марина, – повысила голос я. – Марина, тормози!

Она замерла злая, растрепанная.

– Успокойся! Ну? Я только увижу ноты, пальцы всё вспомнят. Давай вспоминать.

Марина обречённо закатила глаза и подошла к полке, висевший над пианино, безошибочно вытащила из нотных сборников нужный, протянула мне. Пожелтевшая обложка подтвердила мою правоту: «С. В. Рахманинов. Шесть пьес для фортепиано в четыре руки».

Мама знала, чем удивить зал и чем замучить несчастного подростка. Я вспомнила свои старания. Вернее – страдания. Ведь у Рахманинова во всех произведениях между тактами живет особый внутренний напор. Его важно почувствовать и донести игрой. Какой у меня-той мог быть напор? От вечной неуверенности и волнения вместо него не музыка выходила, а размазня: рваные фразы, неловкие акценты делали звук плоским. Если на меня орали, я вообще забывала, как играть. Марина знатно бесилась, и теперь я отлично ее понимаю.

Играть в четыре руки – значит постоянно держать в голове не только свою партию, но и то, как она сплетается с другой: где нужно чуть придержать темп, чтобы партнёр успел вступить, где, наоборот, подтолкнуть вперёд, чтобы не потерять движение. Раньше я всё время теряла этот баланс: то левая рука забегала вперёд, то правая застывала, чем сбивала игру сестры и портила всю картину.

А что мои нервы творили с динамикой! Да простит меня Сергей Васильевич!

У Рахманинова оттенки не просто украшают мелодию, они рассказывают историю. Я все путала: там, где нужно было едва слышно прошептать ноту, рука нажимала слишком сильно, а в кульминациях, вместо широкого, «раскрытого» звука выходило что-то скомканное. Особенно тяжело давались места, где партии перекликались, словно разговаривали друг с другом. Там, где мелодия в одной руке должна была звучать как вопрос, а в другой – как ответ, у меня получалось «моя твоя не понимать».

Непросто, но сейчас я однозначно справлюсь.

– Марина, дай мне часик. Я посмотрю на ноты, попробую вспомнить свою партию.

Марина отошла от инструмента и плюхнулась на края кровати, скрестив руки на груди.

– Я посижу тут, чтобы мама видела, что мы занимаемся.

– Конечно, не вопрос. Послушай меня, и, если посчитаешь нужным, укажи на ошибки.

Это все чудесно. Но как объяснить сестре, что я внезапно научилась играть профессионально? Я всегда лажала, она была гуру. Ладно, пусть считает, что несчастный случай спровоцировал резкое развитие моего таланта.

Я подошла к старенькому инструменту, смахнула пыль с лакированной крышки, осторожно коснулась названия, с каким-то особым трепетом обводя пальцем каждую букву: 'О-д-е-с-с-а"

Сколько слёз было пролито над этой клавиатурой! Сколько дней беззаботного детства прожигалось здесь: гаммы, этюды, пьесы. Каждый день по четыре-пять часов беспрерывной работы! Помню, перед экзаменом в пятом классе музыкальной школы моя мать решила превзойти всех. Она договорилась с моим педагогом разучить не соответствующее возрасту произведение. В итоге я справлялась с трудом. Как она психовала из-за моих неудач! И вот, когда до экзамена осталась всего неделя, я поняла, что не могу играть. Вообще. Стоило лишь немного пошевелить пальцами, как руку пронзала острая боль от самой кисти до плеча. Переиграла. Вместо успешной сдачи и признания – тугая повязка и полный мышечный покой. Ни славы, ни моря. Но физическая боль никогда не сравнится с той, которую причиняло безразличие матери.

Я считала себя плохой, негодной, бездарной. Ребенком, недостойным такой совершенной матери. Столько лет я боролась сама с собой! Всю свою жизнь пыталась доказать, что чего-то стою, что могу, что стану предметом гордости для неё. Да, я смогла. У меня было много учеников, своя студия, сотни успешных концертов. Я реализовалась как пианистка, но навсегда осталась нелюбимой дочерью.

Открыв ноты, я поставила их перед собой. Села, положила руки на клавиатуру. На секунду закрыла глаза и несколько раз сжала и разжала пальцы, словно учась пользоваться руками вновь, принимать их как что-то своё.

По ладоням разлилось приятное тепло, подушечки пальцев закололи. Интересные ощущения! Просмотрев ещё раз нотный текст, я осторожно опустила руки на клавиши. Сначала пальцы меня не слушались, заплетались и сбивались. Я понимала, что техники недостаточно. Ну ничего, это поправимо. Я привыкала к рукам, с каждым тактом музыка зазвучала увереннее.

Сырое произведение можно сравнить с ребенком, который учится ходить. Первые шаги робкие, неуверенные, а спустя время – бег вприпрыжку.

Временами музыка пробирала до дрожи – казалось, я касаюсь клавиш не руками, а сердцем. Когда-то ненавистный инструмент стал таким родным, таким податливым. Как котёнок, выброшенный на улицу непутёвыми хозяевами, которого добрые люди впустили в дом. Замызганный, грязный, израненный, поначалу он от всех шарахался, прятался под кроватью. Постепенно я приручила его, погладила, обласкала. И зверек замурчал. Ласково, с любовью, отдавая всё тепло маленькой души. Так сейчас под моими руками оживало фортепиано. Оно звучало, радовалось и плакало. Ноты рассыпались то звонким смехом, то горькими слезами.

Я стала с ним одним целым. Я вросла в него, как врастают корнями деревья. Этот инструмент – неотъемлемая часть моей жизни. Он не будет мне больше врагом, он станет мне другом, помощником. Я буду развиваться, просто добавлю к своему таланту ещё один.

Закончив играть, я взглянула на Марину. Она сидела неподвижно и боялась дышать, словно не хотела спугнуть что-то хрупкое и беззащитное. На её глазах блестели слёзы, она всегда очень тонко чувствовала музыку.

– Лёсь, это восхитительно! Я давно не слышала ничего подобного! – сияя глазами, проговорила она, – Когда ты научилась так играть? Я никогда не наблюдала в одном произведении такого смешения чувств! Ты словно жизнь прожила, пока играла!

Я задумчиво улыбнулась, закрыла ноты и села рядом.

– Марин, ну как ты думаешь, мы справимся?

Сестра молча обняла меня и погладила по спине.

– Малая, сто пудов. Я просто в шоке! Но так и не понимаю! Не понимаю, как такое может быть? Откуда в тебе столько уверенности⁉ Ты даже в ноты практически не смотрела!

Я не находила слов, сидела и улыбалась, как идиотка. Всё детство я хотела походить на Марину, даже музыку слушала такую же. А теперь она годится мне в дочери.

Мне хотелось как-то подготовить сестру ко новой себе, чтобы она приняла меня. Почему-то в памяти всплыли последние дни нашей жизни. Её слабый голос, боль и бессилие. Я должна во что бы то ни стало не допустить этого!

– Марина, знаешь, что я думаю? Мне кажется, когда я утонула, что-то произошло. Как бы тебе объяснить? Я стала немного иначе себя ощущать. Более взрослой, что ли. Возможно, это звучит как бред, но я так чувствую. Словно я переродилась. Ты смогла бы в это поверить?

Марина слушала, не перебивая. Дав себе минуту на размышление, сестра взяла меня за руку.

– Лёсь, знаешь, если бы я не услышала того, что произошло сейчас, я бы не поверила никогда. Даю голову на отсечение, раньше ты ни за что бы не справилась с этой задачей. И твои рассуждения… Не может девочка пятнадцати лет так чувствовать. И я не могу. Это необъяснимо. Но если это так, ты добьёшься больших высот. И знаешь, я с тобой. И не надейся, я не перестану считать тебя бесполезной мелочью, путающейся под ногами! – она заливисто рассмеялась и обняла меня снова, – Ну что, давай теперь в четыре руки? Эх, жаль маман не услышит.

– Так она тут была.

– Была. С папой в институт уехала. Погнали?

Глава 6
Там все живы, кто любил меня

Час совместной репетиции пролетел незаметно. Мы удивительно чувствовали друг друга. Музыкальные партии переговаривались, перетекали одна в другую, переплетались, как кружево. Случись концерт прямо завтра, у нас были бы все шансы на победу, а так ещё неделя репетиций! Мы всех порвем! Марина попадёт в филармонию, а я поеду к бабушке. Мама не сможет мне отказать, ведь она получит то, чего хочет больше всего на свете: славу и признание.

Когда мы наконец закончили, Марина восторженно улыбнулась.

– Вот это было мощно! Ты представляешь, что мы сотворили? Да о нас теперь обязаны написать в газете, как о юных дарованиях… – Она покосилась на меня как-то странно. – Точнее, о тебе. Я-то уже недостаточно юная.

– Марина, – осторожно обратилась к сестре, – Я у тебя никогда не спрашивала, каким ты видишь своё будущее? Вот сейчас мы занимаемся, готовимся, а ты сама этого хочешь? Ты хочешь работать в филармонии? Мне всегда казалось, что классика для тебя – это слишком скучно. Или я не права?

Это было сказано для нее, на самом деле я считала, что классика – не скучно, а слишком многогранно и тонко, до нее надо дорасти. До рока тоже нужно чуть-чуть дорасти, только до попсы дорастать не надо. Но и попса бывает разная. Например, многогранная сложная Селин Дион и простые, как палка, «Руки вверх». И то и другое нравится практически всем.

Марина загадочно улыбнулась:

– Хм, ты точно повзрослела, систер.

Подростки и правда никогда друг с другом не говорили, кому кем хочется стать, потому что неинтересно, и так родители вынесли мозг своим: «Определяйся, это важно. Подумай о своем будущем». Я стала взрослой, вопросы у меня взрослые, намерения – как у нормального родителя, который желает счастья своему чаду, а не как у матери. Хотя она, возможно, тоже желает нам счастья, но видит его по-своему.

Но теперь Марина может всерьез об этом задуматься и ответить честно.

– Чего бы мне хотелось? – мечтательно протянула Марина. – Укатить куда-нибудь подальше с Дэном. Поселиться в горах, построить дом с камином, вечерами пить вино и музицировать. Он бы играл на гитаре, а я на пианино. Мы бы нарожали детей и жили долго и счастливо. А на самом деле, если серьезно помечтать, я бы хотела организовать свою группу. Рок-группу.

И правда, какой начинающий музыкант не играл в каморке, что за актовым залом, не мечтал о своей группе? Марина вслух озвучила и мою давнюю мечту. И если в прошлой жизни она не реализовалась, то нынешние мои умения и мозги вполне могут пригодиться. Только кто станет серьезно воспринимать четырнадцатилетнюю соплячку? Ладно, через неделю пятнадцатилетнюю?

– Вот это уже на тебя похоже! – одобрила ее желание я. – Есть задумки по составу?

– Ну смотри, Дэн – соло гитарист, Костик – саксофон, Зарина – скрипка, я – синтезатор. Дело за барабанщиком и бас-гитарой. Пока не могу придумать, никто на ум не идёт.

– А меня в солисты возьмёте? – перебила я сестру.

– Ну, а если ты со своим ангельским голоском освоишь всякие приколюхи, почему нет? – ехидно заметила Марина. – Ну, я как-то совсем не могу представить тебя в роли рок-певицы.

– А я буду, как Тарья Турунен.

– Это кто? – округлила глаза Марина.

С языка чуть не слетело, что рокерше стыдно не знать Тарью, но я вовремя его прикусила.

– Вокалистка «Найтвиш».

– А-а-а. Но там же оперный вокал, пипец какой сложный. А ты когда петь начала? Я только иногда мурлыканье твое в ванной слышала.

– Хочешь, спою? У меня есть парочка готовых песен. Может, это совсем не то, что ты слушаешь, но мне интересно твоё мнение.

Марина чуть сморщила нос, и я ее понимала. Когда новичок хвастается творчеством, как правило, это что-то очень сырое, мягко говоря. А если сказать правду, будет так: «В этой куче навоза, определенно, есть жемчужина, но мне пока сложно ее найти».

– Алена, ты решила меня окончательно убить? По-моему, на сегодня сюрпризов достаточно.

– Я серьезно. Послушай.

– Ладно, жги, систер.

Я заиграла вступление. Сестра подошла ближе и внимательно прислушалась, чуть склонив голову набок.

– Что это за направление? – спросила она.

– Очень лиричный поп-рок Кто это будет слушать? Те, кто любит глубокие образные песни, которые поются душой. Я запела, прислушиваясь к собственному голосу. Он звучал нежно и по-детски чисто.

– Есть люди– корабли. Им друг– девятый вал.

Их не страшит не шторм, ни злая буря.

По ним грустит покинутый причал

И пляж песчаный средь жары июля…

Мой голос дрогнул и зазвучал с новой силой. Я привыкала к непривычной слабой опоре и еще пока плохо звучащим резонаторам. Но как звенят верха! Словно переливы хрустального колокольчика!

Марина слушала, не скрывая удивления.

– Есть люди-гавани. Их имя – тишина.

Готовы принимать любое судно,

Укачивать на ласковых волнах,

Влюбляясь в корабли так безрассудно.

Они мечтают, чтобы день настал,

Когда сорваться смогут с кораблями,

Но только волны бьются о причал,

И лунный свет ласкает их ночами…

Я пела и пела, и улетела с песней, стараясь, чтобы меня услышала маман и обалдела еще больше.

Прозвучал последний аккорд. Ну вот, хотела удивить мать, а обалдела Марина. Наверно, мне не следовало так много на нее вываливать в один день. Но я не могла удержать переполняющие меня эмоции. Ведь тогда, в далеком двадцать третьем я не успела ей рассказать все, что так долго носила в себе.

Марина молча хлопала ресницами и раздувала ноздри. Я не понимала, понравилось ей, или она расстроена. В моем взгляде застыл немой вопрос.

Марина прочитала его.

– Круто. Все. Алена, можно я ничего не буду говорить? Пока, во всяком случае. Я должна все переварить.

Она молча вышла, оставив меня наедине с витавшим в воздухе недоумением.

Мне нужно учиться сдерживаться. Стараться быть ребенком, а это так сложно, ведь за плечами груз прожитых лет!

Я вспомнила историю из далекого детства.

Мне семь лет. Я только пошла в музыкальную школу, хоть мать и учила меня играть с четырех, и мне нравилось. Марина тогда перешла в третий класс и делала значительные успехи.

Однажды мама пригласила домой гостей. Среди них был мальчик, который брал у неё частные уроки. Смешной кругляш, с большими карими глазами и длинными ресницами, похожий на теленка. Мама предложила послушать, как мы играем.

Первой выступила Марина. Я помню, как горели глаза мамы, как она на нее смотрела! Как аплодировала, а в конце обняла и поцеловала в щечку.

Потом играл теленочек. Неуверенно, забавно, но он тоже получил порцию маминого одобрения. Настала моя очередь. Я села, поправила ноты, вытерла платочком ладони и начала играть. Это было мое первое прилюдное выступление. Я хорошо знала пьесу, играла бодро и, как мне казалось, уверенно. Закончив, я встала, слегка поклонилась и посмотрела на маму.

Первое, на что бросилось в глаза, она не смотрела на меня, она что-то говорила мальчишке, кивая в мою сторону. Потом она одарила меня осуждающим взглядом и громко сказала, слегка скривив губы:

– Петя, запомнил? Вот так играть нельзя. Это было плохо.

Я больше ничего не помню. Мир мгновенно раскис и потух. С того вечера я обрела клеймо бездарной, никчемной, бесталанной неудачницы. В тот момент навсегда умерла моя вера в себя. Каждый раз перед концертом, экзаменом и любым другим выступлением в моей голове звучали слова матери: «Вот так играть нельзя. Это было плохо». И каждый раз выходило именно так.

Тогда я убежала в комнату и рыдала весь вечер, а Марина пыталась меня успокоить. Даже зная свое превосходство, она никогда не пыталась самоутверждаться за мой счет, чему я очень благодарна. А что минуту назад сделала я? Не задела ли ее самолюбие, сама того не желая?

Более двадцати лет понадобилось мне, чтоб избавиться от комплекса неполноценности, свести клеймо негодности, обрести уверенность в своем таланте. И то я смогла справиться только, когда сбежала от матери в другую страну и свела наше общение на нет. Когда взрастила свое детище – музыкальную студию.

Мои подопечные делали большие успехи, побеждали на престижных международных конкурсах, поступали в ВУЗы. Творчество помогало заполнить пустоту в душе, компенсировать проблемы с Андреем. Музыка стала моей единственной любовью и отдушиной в мире непонимания, безразличия и эгоизма.

Получила ли я удовольствие, доказав сестре свое превосходство? Я не этого хотела! Просто не подумала о последствиях, желая раскрыться и впустить в свой мир родного человека. Хочется верить, что Марина примет меня новую.

Я не находила слов. Я сидела и, как идиотка, улыбалась. Не скрою, было лестно слышать восхищение в голосе сестры. Всё детство я хотела походить на неё, даже музыку слушала такую же, а теперь она годится мне в дочери.

Ровный строй мыслей нарушил резкий настойчивый звонок стационарного телефона: сухой, дробный, ритмичный, словно кто-то стучал костяшками пальцев по фарфору. Я уже отвыкла от такого. Звонок не ласкал слух любимой мелодией, а требовал внимания властно и бескомпромиссно.

Отвечала обычно мать, но она почему-то не подходила к аппарату, потому ответила я:

– Алло.

– Привет, Алена! – узнала я звонкий голос Тани. – Я вот что вспомнила. Может, это поможет тебе. У тебя был дневник, ты говорила, что ведешь его уже давно.

На миг я зависла, а потом нырнула в память и принялась искать нужные воспоминания под напластованиями лет.

– Точно! Было такое. Спасибо, поищу.

– Завтра на морько пойдем?

– Завтра? – Я перевела взгляд на часы, висящие на стене, – Ой, уже совсем вечер. Не заметила, как день прошел. Думаю, да, сходим.

– Отлично! Солнце, ну все, тогда до завтра!

Подруга положила трубку, а я еще несколько секунд слушала гудки в трубке.

Так. Дневник. Где я могла его хранить? Вспоминаем. Это должно быть надежное место, где мать точно не найдет.

Я подошла к столу на кухне и вспомнила! Сложенный, он имел второе дно под столешницей. Раскладывали мы его редко, только на большие праздники, и я успевала перепрятывать дневник. Присев, я нащупала потайную полочку, спрятанную там тетрадь и достала ее.

Потрёпанная, с выцветшей обложкой, где еле угадывался узор. Уголки страниц закрутились в спиральки, словно пытались удержать в себе всё, что было написано.

Открывать дневник было неприятно, как будто оттуда могло вылезти мое прошлое и утянуть к себе в болото, но я сделала это.

Листы были исписаны торопливым детским почерком, местами я старательно выводила буквы, а где-то они бежали вперёд, не успевая за мыслями. В начале дневника синие чернила поблекли до серо-голубого оттенка. Кое-где проступали следы ластика, словно я пыталась стереть само чувство, не слова.