Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

Миллениум. Часть 2

Глава 1
Путь домой, путь домой

Последний день в деревне я проводила так, словно он был последним в моей жизни. На рассвете подоила коз и – сразу на велик, нарезать круги по окрестностям, смотреть, как просыпается солнце и золотит желтеющие холмы, как вспыхивают росинки на листьях подорожника.

Внутренний логик напоминал, что я взрослая, а веду себя, как ребенок, потому что будто бы поехала в санаторий, где с меня сняли ярмо обязательств. «Должна, должна, должна. Сделай! Быстрее, лучше… Лучше!» Всю жизнь я тащила воз, не поднимая головы и не догадываясь, какой он тяжелый. А теперь я, как рабочий, который, отпахав год в две смены, поехал в отель, где все включено.

Хочешь – пирожное, хочешь – мороженое. Хочешь – на велике. До ночи кататься? Да пожалуйста! Ничего не делать? Не делай. Моя помощь по хозяйству – желание, а не обязаловка…

– Алена! – окликнул меня Никита ломающимся голосом.

Я чуть в траву не улетела, притормозила педалькой назад, спешилась. Он остановился рядом, потупился, перетаптываясь с ноги на ногу, краснея и не зная, куда девать глаза. Кажется, мне сейчас будут признаваться в любви.

Почти все девушки моего возраста мечтают нравиться парням. Не встречаться с ними по‑настоящему, а просто пройтись, чтобы все видели: у нее есть парень, она крутая. До настоящего у меня был Эд в мечтах. А сейчас мое сердце кровью обливалось, невозможно было смотреть, как мучается ребенок, в меня влюбившийся. Мой нереализованный материнский инстинкт падал в обморок.

– Алена, – наконец выдохнул он. – Я… в общем… Ты… ты очень классная, вот!

Он уставился на меня, как приговоренный на палача.

– Спасибо, Никита! – мягко улыбнулась я. – Мне очень приятно, правда.

Воодушевившись, он выпалил:

– Давай встречаться!

– Никита… я сегодня ночью уезжаю и неизвестно, когда приеду снова. У меня очень строгая мама. Зачем тебе девушка, которая не просто в другом городе живет – в другой стране.

– А Крым – разве не Россия? – удивился он.

Я помотала головой, вздохнула.

– Ну и что! Мы будем писать друг другу письма. Это же так круто! Скоро начнутся грибы, вот, после дождя дня два… Хочешь, я тебе посылку пришлю? У вас там есть грибы?

– Наверное. Бабки что‑то продают. Маслята вроде, я не хожу за грибами, мама не пускает. Я учусь весь день и играю на пианино.

– Зато у вас там море. Я ни разу на море не был, – пожаловался он и размечтался: – Через два года я смогу работать в поле, соберу денег и приеду! И как искупаюсь. Ты покажешь мне море?

– Два года – очень долго. – сказала я, думая, как ответить, чтобы его не расстраивать. – Ты можешь встретить другую девушку, настоящую, которая близко, а не невесть, где…

– Не встречу! – тряхнул головой он. – Ты лучше всех!

– Никита, два года – много, я не хочу тебя ограничивать, и обещаний давать не нужно. Давай дружить пока, писать письма. Звонить, если получится. У тебя есть телефон?

Никита скис, опустил голову.

– Он только возле почты. И на почте.

– Значит, письма! Это так романтично.

Поднял подбородок, воспрянул, я продолжила:

– Через два года встретимся и посмотрим, нравимся ли мы друг другу, вдруг уже нет? И такое бывает. И тогда решим, встречаться нам или нет. По рукам?

Я протянула руку, Никита коснулся ее и замер. Ладошка у него была холодной и мокрой. Волновался, бедолага, мне казалось, я слышала, как колотится его сердце. Появилась Анька на велике и спасла меня. Никита покосился на нее с неприязнью, но ничего не сказал, только засопел. Анька тактом никогда не обладала, и прокричала:

– Тили‑тили тесто! Горько! Горько!

Но смолкла под укоризненным взглядом друга.

– Поехали на речку прыгать с тарзанки! – нарушила я неловкое молчание и полетела по дороге, сверкая сбитыми коленками.

Лето! Просторы! Свобода! Что еще надо для счастья?

На обед я не приехала, мы исколесили все окрестности, обнесли вишни и получили нагоняй от злой бабки, хотя вишни были ничейные, и я поняла, где заканчивается детство, а начинается взрослость: в моменте, когда начинаешь сопереживать пожилым женщинам, которые гоняют с деревьев детей, ломающих ветки.

Разъехались мы в шесть вечера – Аньку позвали домой – но условились встретиться в девять, чтобы проводить меня.

Папа спал перед тяжелой дорогой. Грустная бабушка собирала нам в дорогу еду: оборачивала пергаментной бумагой сало, колбаску прикопченную, банки варенья…

Малиновое и клубничное – эти знания пришли из вещего сна, и мне сделалось не по себе, я будто бы смотрела будущее, которое на самом деле – прошлое.

Завернув колбасу и сало, бабушка проговорила задумчиво:

– У меня бутылки со льдом в морозилке, оберну полотенцем – и нормально довезете.

Хотелось сказать, чтобы разделила гостинцы на две части – половину заберут таможенники, и не постесняются, скоты. Со временем они нагуляют жирок, как и менты, и перестанут трогать мелочь типа нас, в отличие от коллег из сопредельной, которые продолжат драть три шкуры со всех и карманы выворачивать. Даже с бомжей хоть шерсти клок состригут.

Бабушка очень старалась показать, что ей весело, но не получалось. Она расплакаться была готова из‑за того, что мы так быстро уезжаем. Потому я встала, обняла ее и шмыгнула носом.

– Бабушка, а давай поплачем! Нам же грустно. Поплачем, а потом пообещаем скоро увидеться.

Как же хотелось позвать ее к нам в гости! В конце сентября, когда тут уже во всю осень, а у нас лето. Прогуляться по набережной, показать мои укромные уголки, угостить ее медовой пахлавой и чурчхелой с гранатовым соком! Пока звать было некуда, нашу квартиру охраняет Цербер. Но я тешила себя мыслью, что все обязательно изменится.

Не знаю, плакала ли бабушка, но я слезу пустила. Все будет по‑другому, я была в этом уверена, но все равно грустно. Ведь я ее похоронила и оплакала, и прошло с тех пор не пять лет, а двадцать. Когда понимаешь, как хрупка человеческая жизнь, начинаешь ценить и жалеть близких по‑настоящему, особенно тех, кто уязвим.

Потом мы пили чай из собранных недавно трав, и бабушка завернула мне их с собой, ели сырники со сметаной. Незаметно переместились в комнату, и я попросила фотографию, где они с дедом и трехлетним папой. Бабушка достала конверт с копиями, и я отобрала все, что понравится. Тут нашлась и наша с Мариной фотография: Марине шесть, она набычена и сурова, а я заливаюсь смехом. Если знать правду, то мы становимся еще более непохожими, чем на первый взгляд. Эту фотографию я, конечно, забирать не стала. Пожалела, что не привезла наши современные, которые делала сестра на свой «Кодак», купленный за пятьдесят гривен, которые она целый год откладывала со стипендии.

Потом я собрала свои вещи, все везде проверила. Было ужасно грустно, но я утешала себя тем, что вернусь, и бабушка в гости приедет, на пару дней оставив живность на соседку, и все у нас будет хорошо.

В условленное место я вышла к фонарю. Из тени вышла Анька‑Корефанка, козырнула.

– Товарищ сержант, вы уезжаете?

– Так точно, – улыбнулась я и раскрыла руки для объятий.

Корефанка повисла у меня на шее и зашмыгала носом.

– Я, я… буду скучать, – проговорила она сквозь слезы. – Ты ж еще приедешь?

Я крепко стиснула ее тощее тельце.

– Конечно приеду, куда ж вы без меня!

Сзади неслышно подошел Никита. Он переминался с ноги на ногу, что‑то пряча за спиной.

– Вот, – сказал он и протянул букет полевых ромашек. – Это тебе.

Захотелось его обнять, но я решила, что нет, после такого я точно буду обязана выйти за него замуж.

Утирая слезы, Анька проговорила:

– А давайте пообещаем, что… что будем дружить и дальше. И через год, и два, и десять лет! И не забудем друг друга.

Как же трогательны и искренни детские обещания. Я не сдержала чувств:

– Обещаю, что навсегда запомню этот вечер, и это лето. И тебя, Анюта, ты такая классная! И, конечно же, Никиту. И обещаю вернуться. Все будет так же и даже лучше.

Анька шмыгнула носом раз, другой, скривила рот и разревелась, как маленькая. Наверное, ее не любили в классе, у нее не было подруг, и ей обидно меня терять, потому я предложила:

– Сейчас я принесу тетрадь, и обменяемся адресами. И напишем, когда у кого день рождения. Будем писать друг другу и поздравлять с праздниками.

Вспомнилось, как мне не хватало такого друга, и я была вынуждена писать Саре Коннор. Попытаюсь их поддержать хоть так.

Я вынесла тетрадь, и каждый принес по тетради, мы сели на ступеньке, соприкасаясь боками, и писали друг другу комплименты. Пожелания, рисовали смешные картинки. Не замечая, как уходит время. Стемнело. Первой позвали Аньку, потом – Никиту, и я осталась одна под фонарем, пропахшая «гвоздикой» от комаров, с тетрадкой, где мои новые друзья оставили по кусочку души. Дома почитаю, а то расстроюсь.

Вышел папа, принялся грузить вещи в машину. Я уже собралась открывать дверцу, как бабушка, вскрикнула, всплеснув руками.

– Ох, старость – не радость! Погоди‑ка. Чуть не забыла. Голова дырявая! – И убежала в дом, позабыв о больных коленках.

Вернулась через минуту, вложила мне в руку бархатный мешочек и тихонько шепнула.

– Вот, я хранила их для тебя. Думаю, они расскажут тебе много интересного.

Она обняла меня крепко‑крепко, поцеловала в макушку, затем звонко чмокнула в обе щеки и отошла назад, словно понимала, что может меня не отпустить.

Не реветь! Не реветь! Держаться помогало только осознание, что я снова сюда вернусь, и она будет жива.

Взгляд упал на яблоню с пожухшими листьями. И папа будет жив, я не позволю матери его сжить со свету.

Я откинулась на сидение и приготовилась к долгой дороге домой. Туда, где меня ждет неизвестность и куча нераскрытых тайн. До свидания, мой маленький волшебный домик. Я обязательно к тебе вернусь.

Как только бабушкин дом скрылся из виду, я достала ее подарок. Очень бережно развязала бордовый бархатный мешочек и вынула совершенно новую колоду карт. Она была довольно крупной и странной – на ней вместо обычных чисел, мастей и изображений королей, дам и валетов пестрели картинки. Много, очень много карт. Я не поленилась и пересчитала их: пятьдесят два изображения, никак не связанных между собой. Дороги, корабли, ликующие люди, заключенный в тюрьме, мужчина, прислонивший к виску пистолет. И что мне с ними делать? В какой последовательности раскладывать? На мгновение охватило отчаянье, что ничего не пойму и не справлюсь.

Следом пришло утешение, что, будь так, бабушка не дала бы их мне.

Будет ли подсказывать Болван? Эй? Я прислушалась к ощущениям и поймала себя на мысли, что, если это что‑то разумное, оно может обидеться на Болвана, и надо бы его переименовать…

Пришел ответ, что не надо, оно не разумное, а как нейросеть, что ли.

Эфемерная нейросеть. Забавно!

Захотелось испытать карты прямо сейчас, но откуда‑то я знала, что нужен другой настрой, да и внимание папы привлекать не хочу, еще лишнего сболтнет матери, и мозг мой будет изнасилован в особо грубой форме. Я вернула их в мешочек и спрятала в карман дорожной сумки.

Наверное, час ехали молча по черной дороге, из освещения были только слепящие фары редких встречных машин, и я не отвлекала папу, а когда выехали на относительно ровный освещенный участок, мне захотелось поговорить, тем более. Папа раззевался, и его внимание надо было переключать, чтобы не задремал.

– Па, ты ж знаешь, что я на велосипеде кататься научилась? Папа? – обратилась я к нему, легонько коснувшись рукой его плеча.‑Ты слушаешь меня вообще?

Папа вздрогнул, глянул на мое отражение в зеркале заднего вида.

– Прости дочь, что ты говорила? Я просто никак не могу поверить, что Николай Михайлович вот так ушел…

Я напрягла память и поняла, что не знала его ни в той, ни в этой жизни. И еще осознала неприятный факт, что ничего не знаю о папе. Чем он живет, с кем общается, что любит, кроме музыки и нас. Это нужно срочно исправлять.

– Николай Михайлович был твоим другом? – поинтересовалась я, устроившись посередине сидения так, чтоб папе хорошо было видно меня в зеркало заднего вида.

– Больше. – Папа съехал на обочину у поля с подсолнечником, включил аварийку, достал пачку «Элэма» и закурил, выпуская дым в открытое окно. – Можно, я не буду больше прятаться? Ты уже большая девочка.

Я кивнула, и выйдя из машины, пересела на переднее сиденье. Отец продолжил, стряхивая пепел в открытое окно.

– Он мне был, как отец. Друг, наставник, коллега. Когда я только пришел работать, еще зеленый и неопытный, он взял меня под опеку. Я тот, кто я есть, во многом благодаря ему…

Он потушил окурок о крышку пепельницы, положил окурок в спичечный коробок и потянулся за следующей сигаретой.

– А почему ты никогда не рассказывал о нем? – Возможно, я ошибалась и просто не помнила, но решила уточнить.

– Говорил. Но кому оно надо? Да и неважно уже. Человека нет, понимаешь? – Его глаза заблестели.

Я погладила его по руке и уткнулась носом в папино плечо.

– Прости, пап. Я столько всего упустила из твоей жизни. Если тебе станет легче, расскажи, что с ним случилось? Если неприятно, не надо, я пойму.

Отец посмотрел на меня странно, словно видел в первый раз, и сказал:

– В прошлом году он похоронил жену. Она сгорела от рака буквально за месяц. Антонина Николаевна была его музой, его поддержкой, его жизнью. Он не справился и начал топить горе в бутылке…

Ох, папа, если б ты знал, что тебя может ждать похожая участь буквально через полгода…

– Позавчера он возвращался домой, приехал на автовокзал за билетом. Ему стало плохо. Он упал… Давление… – Голос папы зашелестел, как целлофановый пакет: – И, представляешь, все просто шли мимо, брезгливо отворачиваясь! Милиция приняла его за алкоголика, потому что перед этим он выпил бокал коньяка. Они даже не вызвали медиков! Бросили его умирать на облеванном бетонном полу! Народного артиста, собиравшего полный зал!

Вспомнились слова бабушки, что слава – это ветер. Сегодня есть, завтра улеглась. И боль отца медленно переползла в мою душу.

Отец уронил голову на руль и беззвучно зарыдал. Я растерялась, никогда не знала, что делать, когда люди плачут, особенно в таких случаях. Сказать, «держись, все пройдет» – это обесценить чувства, начать жалеть – тоже неправильно. Человек, переживший смерть близкого, должен пройти все стадии горевания полностью. И лучшее, что мы можем сделать – быть рядом, если он попросит, и просто выслушать.

Я молча гладила отца по волосам, пока не заметила, что он так и уснул, уткнувшись лицом в руки, обнявшие руль. Папа, мой любимый папочка! Теперь у тебя все сложится иначе. Я обещаю тебе.

Боясь его разбудить, я тихонько сидела рядом. Вспомнила про карты, решила с ними познакомиться, но стоило тихонько хлопнуть дверцей, как он проснулся, растерянно заморгал и завел мотор.

– Извини.

– Па, ну что ты! Ты же живой! – проговорила я.

Дальше ехали молча и очень медленно из‑за выбоин на дороге. Рокот мотора и «Дидюля» укачивали, и вскоре меня унесло. Ненадолго я проснулась уже утром на таможне, подняла голову, посмотрела в лицо молодого, худого и еще не насосавшегося крови таможенника, уронила «Здрасьте» и снова уснула. Вторую таможню не помню. Проснулась я уже днем от того, что меня подбросило на сиденье и от папиной ругани, оказалось, он вовсе не джентльмен!

– Попал в выбоину, – проговорил он, схватил сигареты и пошел смотреть, что с машиной. Запахло сигаретным дымом, папа походил вокруг машины, покачал ее и сел за руль.

– Вроде нормально. Поехали.

Я выдохнула облегченно, но, когда он разогнался, стало понятно, что нет, не нормально: Жужа вибрировала, как стирающийся об атмосферу болид, а еще ее вело в сторону. Отец набычился и ругался одними губами.

– Когда похороны? – спросила я. – Завтра ведь?

– Завтра. Но я хотел ночью приехать, отоспаться… А теперь надо искать автомастерскую, кажется, погнуло ось.

В итоге мы два часа потеряли на поиски мастеров, кто экстренно нас отремонтирует, и примерно столько же – на замену чего‑то там, и это была только Харьковская область!

Дорога была ужасной, мы ехали медленно, начало смеркаться, и я переживала за папу. Прикинув, что все равно приедем ночью, мы решили часов шесть поспать в придорожном отеле, где останавливались туристы и челноки, что ездили за вещами на оптовый рынок в Харьков, и стартовать часа в три ночи.

На рассвете мы подъезжали к Крыму.

Словно тысячи солнечных деток, в знак уважения Отцу‑Солнцу за окном кланялись цветы подсолнечника.

– Красиво, – восторженно выдохнула я, и папа тут же остановился.

– Нужно хоть немного размяться.

Мы вышли, поприседали, побегали вокруг Жужи, я свернулась калачиком на заднем сиденье, подложила под голову старенькую автомобильную подушку в меховой наволочке и закрыла глаза.

А когда я их открыла, солнце уже вовсю припекало. Ничего себе меня унесло!

Папа рулил, украдкой поглядывая на меня в зеркало.

– Проснулась? – улыбнулся он уголками губ.

Я потерла глаза, зевнула и потянулась.

За окном равнинные пейзажи постепенно сменялись холмами, над которыми гнул спину гигантский Чатыр‑Даг. Как же у нас все‑таки красиво! Это я поняла в прошлой жизни после того, как, проведя неделю в слякотном январском Киеве, ехала на троллейбусе с вокзала. Старенькие троллейбусы ходили медленно, а я жадно смотрела, как небольшие холмы, издали похожие на спины плюшевых игрушек, постепенно перерастали в отвесные скалы, за которые цеплялись корнями одинокие сосны с причудливо покрученными стволами. Дорога петляла между склонами гор. Каждый раз, проезжая эти места, я искренне сочувствовала людям, склонным к укачиванию.

Еще немного и мы – дома.

Город открывался взгляду не сразу. Сначала появились яркие крыши домов, затем стала проступать паутина тоненьких улиц, которая вплеталась прямо в морскую синеву. Море сияло на солнце так, что приходилось прищуриваться. Как же я все же его люблю! Не представляю без него своей жизни. Мое самое синее, самое ласковое и одновременно суровое Черное море. Оно стало частью меня, и, когда мне пришлось уехать, я потеряла часть души. Оставила здесь, среди поросших водорослями камней, пирсов и галдящих чаек.

Вот вокзал, где таксисты загоняют в свои сети стаи отдыхающих с одной стороны, а с другой их гонят зазывалы с табличками «Сдам Квартиру/Дом», но некоторые ошалелые гости прорывали ряды загонщиков и рассыпались по улицам и дорогам.

Соскучилась ли я за без малого две недели? И да и нет. По Марине, по Танюшке и нашему пляжу на скалках, по соленому ветру – да, но не по дому. Потому что это территория мамы с ее уставами и прогнившим прошлым. Не было у меня дома, было место, где я отбывала срок, а не приходила зализывать раны и отдыхать.

От вокзала и до рынка в сезон всегда пробка. Папа постоянно зевал и тер глаза, я поглядывала на него и на свою сумку, и сердце колотилось от предчувствия, что скоро мы приедем, и поднимемся на наш третий этаж, и все будет так, как в видении.

Заезжать во двор папа не стал, притормозил на повороте к рынку, и до меня дошло, что домой отец не собирается. Но в видении я смотрела его глазами! И себя видела!

– Па, ты домой не зайдешь? – пробормотала я. – А помыться?

Или нет там никакого любовника, я просто видела странный сон? Но – колбаса, сало, варенье…

Папа вышел из машины, достал из багажника сумку.

– Нет. Возьми, пожалуйста, почти все забрали таможенники, она легкая.

Таможенники, опять же…

Мне нужно было, чтобы он пошел со мной, потому я предъявила самый веский аргумент:

– Папа, я же девочка! Мне тяжело…

Он вернул сумку в багажник и собрался его закрыть, тогда с криком: «Пропадет, жалко» – я забрала ее и поставила у ног.

– Извини, я очень спешу.

Захлопнув дверцу, папа тронулся и влился в поток. Я смотрела на знакомый изгиб колбасы, на крышечки банок – все было так же, как во сне, но папа уехал, и теперь я не знала, что ждет меня в квартире.

Друзья! Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, тогда она не потеряется, и не жадничать, ставить лайк – нажимать сердечко, ими питается муза авторов.

Глава 2
И вновь продолжается бой

– И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, – пропела я, глядя на папину черную полупустую сумку с гостинцами и свою поменьше, засунула маленькую в большую, – и папа такой молодой… И мамин позор впереди.

С этого момента все было не так. Моя сумка спрятала гостинцы, и я осталась одна. Страхи прошлого сгрудились, слились в мамино лицо. Обычно оно красивое, горделивое, породистое, но, когда смотрит на меня, она похожа на мачеху из любой сказки. Что ж, теперь понятно почему, непонятно только как можно носить ребенка под сердцем, рожать в муках, а потом ненавидеть. По‑моему, когда берешь в руки кричащий розовый комочек, видишь розовые ладошки и пяточки, и невозможно не умиляться.

Есть дети, рожденные в любви, а я – дитя ненависти. Но я ведь не виновата, что появилась на свет.

Как же идти не хочется, а надо. Ноша оказалась тяжелой, но подъемной. Перекинув лямку через плечо, я потащила сумку, глядя на нашу семью через призму педагогического опыта. Как часто во время ссор детей с родителями доводилось слышать:

– Я не просил меня рожать!

Моя мать бы сказала:

– А я, вообще‑то, на другого ребенка рассчитывала.

Один – один. Виновны вы лишь в том, что хочется мне кушать. Моя задача – не дать скушать себя, Марину и отца. В прошлой жизни мать так меня затюкала, что я икала от страха, услышав только имя Алла. Чего можно бояться после того, как побывал за гранью? Вот и я не боюсь ее. Боюсь за Эдика и папу, мне непонятно, куда девался Ден, когда они с Мариной такая гармоничная пара.

Остановилась я под тенью магнолии, по которой к нам прибегала белка, послушала звон цикад, понаблюдала за резвящейся детворой на площадке. Ну, как площадке: вмурованные в землю покрышки, лесенки из труб, скрипучие качели на ржавых цепях, такие если тюкнут по голове, сразу сотрясение. Но, как говорили на Украине: маемо що маемо.

Идти домой не хотелось. Воображение нарисовало отвратительную сцену, как мать там кувыркается с любовником, и это показалось нелепостью. Не приведет она его сюда, на нейтральной территории будет кувыркаться, тем более Марина должна быть дома.

Или все‑таки…

«Она ходит по тонкому льду и в шаге от того, чтобы поскользнуться», – говорил Болван, но это и да, и нет, предсказание, верное, невзирая на результат.

Я терпеть не могла конфликты, никогда не нарывалась и всячески пыталась их избегать – именно поэтому тут стояла и пялилась в окно.

Но иногда само не рассосется, гнойник нужно вскрывать, как бы мерзко ни выглядело его содержимое. Потому сумку на плечо, и вперед.

Скрипнула дверь подъезда, заверещали на улице вставшие на крыло ласточкины птенцы. Пахло вчерашним борщом. Стены, выкрашенные голубой эмалью, местами облупились, и древний пацифик превратился в птичью лапку, хуже всего пришлось гигантской надписи «Панки Хой», где отвалилась буква «о» и частично «й».

Так же, как в видении, колышутся листья магнолии, в остальном все не так. На третьем этаже я сунула ключ в замочную скважину нашей коричневой дерматиновой двери, но она оказалась незапертой, хотя мать всегда держит ее закрытой, а ночью еще и на цепочку заставляет закрывать.

Из кухни донесся материн смех, деланный и скупой. Голос Дроздова в моей голове проговорил: «Сейчас вы наблюдали поведение, нехарактерное для хищников данного вида». Мать старалась кому‑то понравиться. Не настаралась за девятнадцать лет?

Я аккуратно скользнула в квартиру. В кухне работал телевизор, заглушив скрип двери, и незамеченная я прислонилась к стене, прислушиваясь к разговору и одновременно ища взглядом мужскую обувь в прихожей, но обнаружила лишь розовые лаковые босоножки с блестящей брошью, и одновременно раздался незнакомый голос, завораживающий, томный с легкой хрипотцой.

Вот тебе и любовник. Значит, сон был просто сном.

Какой приятный тембр у маминой гостьи! Мягкий, обволакивающий, манящий. Хоть в сексе по телефону работай. Интересно, кто его владелица? Я навострила уши, приникнув к стене. Кажется, подслушивать уже входит у меня в привычку

– Оля, ты все запомнила? – Голос мамы звучал, как у строгой учительницы на экзамене.

Обладательница томного голоса ответила с придыханием.

– Конечно, Алла Аркадьевна. Я нравлюсь мужчинам, все будет хорошо.

Обращается по имени‑отчеству, значит, или совсем младшая коллега, или студентка.

– Ну ты же взрослая девочка. Все понимаешь, – проговорила мама ласково, как никогда не разговаривала со мной. – Я в долгу не останусь, а у тебя есть время подготовиться.

Я задумалась. Что за странные гости у нас в доме? С каких пор мама приглашает к нам подруг и, вообще, дружит с молодыми. Получается, кот из дома, мыши в пляс?

– Алла Аркадьевна, я постараюсь. Сейчас все равно каникулы, потому ждем начала учебы. – Голос звучал одинаково эротично независимо от того, о чем говорила эта Оля.

Мое воображение нарисовало длинноногую пышногрудую жгучую брюнетку с пухлыми губами и аккуратным точеным носиком.

– Оля, я в тебя верю. Ты – умница и красавица.И помни, я слово держу. – Подытожила мать.

– Ладненько, Алла Аркадьевна, – протянула Оля, – мне пора. Спасибо за чай. Все было очень вкусно.

Громыхнул стул, и одновременно я громыхнула дверью, поставила сумку на пол. Из крошечной кухни выскользнула кудрявая круглолицая и розовощекая блондинка в джинсовом поясе‑юбке.

– Ой! – Она отпрыгнула от меня, натолкнувшись спиной на мать.

– Здрасьте, – буркнула я, разуваясь и продолжая изучать гостью.

Девушка была вполне милой, но абсолютно не соответствовала картинке в моей голове: натуральная блондинка невысокого роста, с пышными формами, карими глазами и вздернутым носиком. Только губы были крупными, как я и представляла. Мне она больше напомнила доярку из советских фильмов, нежели секс‑символ и сердцеедку. Воображение переодело ее в сизый халат, повязало на голову косынку и дало в руки бидон. Вот, совсем другое дело!

Лицо матери, такое ласковое и дружелюбное, сразу стало отстраненным.

– Алена, ты одна? А где Сева? – спросила мать, с тревогой глядя мне за плечо, словно там мог спрятаться папа.

Ни тебе «доброе утро, доченька», ни «как отдохнула».

Гостья надела босоножки и убежала, не попрощавшись.

– Да, мама, одна, – с казала я, как только за спиной Оли закрылась дверь, – папа поехал на похороны, потому мы и раньше

Очень хотелось принять душ с дороги, я не стала разбирать сумки, метнулась в ванную, надеясь, что воду еще не отключили, ведь еще десять минут до десяти утра, но кран выплюнул пару капель и закашлял. Все. Воды не будет до вечера. Под ванной стояли два ведра и таз, чтобы смывать унитаз.

– Только всю не выболтай, – напутствовала мать, и я поморщилась.

Поколебавшись между колбасой и ванной, я выбрала второе и принялась с наслаждением обливаться из ковшика холодной водичкой. Длиннющие волосы промыть, конечно, не получится, но я хоть немного освежилась. Когда вышла, обернув голову полотенцем, как чалмой, мать из кухни проговорила:

– Ты бы сначала сумку разобрала.

Я молча понесла гостинцы на кухню. Только сейчас, расслабившись, я понимала, что, пусть всю дорогу и проспала, жутко устала, и меня качает из стороны в сторону. К тому же голова будто бы распухла и начинала побаливать.

Вытащив свою сумку, папину я понесла на кухню, выложила на разделочный стол кольцо домашней колбасы, маленький кусочек сала, вяленую рыбу. До варенья очередь не дошла, мать отчеканила:

– Выброси это. Колбаса сколько ехала? Двое суток. Она давно протухла, как и все остальное.

– Мы приехали за полтора дня, а не за два, это раз. Два, она лежала во льду, – сказала я, не поворачиваясь, вытащила еще холодную бутылку и поставила возле матери. – Потрогай, она холодная. А ночью колбаса и все остальное лежало в морозилке.

– Я просила Севу ничего оттуда не привозить, – отчеканила она. – Алена, выброси, пожалуйста, колбасу и остальное.

– Жалко, – ответила я и повернулась к ней, готовая принять бой. – Думаешь, бабушка тебя отравит? Она если и волшебница, то добрая, и к тебе нормально относится.

Лицо матери оставалось невозмутимым, но взгляд налился свинцом.

– Я просила Севу ничего оттуда не нести в дом, – повторила она холодно. – теперь тебя прошу. Вынеси это за порог.

Ба, да она, оказывается, суеверная! Уверена, что бабушка может ее заколдовать, только по себе, видимо, судит. Ее взгляд остановился на моих расцарапанных плечах, загрубевших пальцах, сбитых коленках.

– Алена, ты посмотри на свои руки! Господи, а ногти…

Каждое ее слово отзывалось болью в черепной коробке, прибавилось глухое раздражение.

– Тебя на люди стыдно выпускать. Будешь сидеть дома, пока не отпаришь руки как следует. Это же надо, до такого себя довести!

Вспомнилось, как она хохотала несколько минут назад, как с этой Олей заигрывала, а для меня – вот этот тон бабки‑перепелихи… Я ведь ничего не сделала, просто порог переступила. Как душевно было в Лунино, и как отвратительно здесь. Если бы я вернулась в себя восемнадцатилетнюю, то просто собрала бы вещи и ушла, перекантовалась у Тани, устроилась бы официанткой… А меня такую мелкую кто на работу возьмет? А деньги где‑то брать нужно, потому что я в обносках хожу. И жить где‑то нужно, пока такое место одно: эта квартира. К тому же нужно присматривать за Мариной и папой.

Мать делает пребывание с ней под одной крышей невозможным. Делала. Невозможной для меня прежней, и взрослой, и маленькой. Маленькая я так привыкла, что она на меня только ворчит, что воспринимала ее голос как фон.

Может, бабушка и правда так сильна, что мать ее боится, может, именно она пробудила меня, и все то, что было до поездки туда, я вспоминаю так, словно была заперта в стеклянном гробу и видела только тени, ощущала отголоски чувств. А потом стекло треснуло, и вот я‑новая. Не та, что сбежала от мужа, не та, что пряталась от матери, теперь я не буду никуда бежать.

– Мама, за что ты меня ненавидишь? – спокойно спросила я, хотя отлично знала ответ.

Мать чуть чаем не подавилась, посмотрела на меня растерянно, но быстро взяла себя в руки.

– Что за глупости ты говоришь. Как можно ненавидеть своего ребенка? Я желаю тебе только добра.

Так же спокойно я продолжила:

– Ты ни разу в жизни меня не обняла, хотя обнимаешь Марину. Взять сегодня. Я приехала издалека, у меня болит голова и расцарапаны руки, ты не поздоровалась, не спросила, как дорога, ты увидела меня, переменилась в лице и начала ворчать и пилить. Вывод: я очень тебя раздражаю. Может, ты сама себе в этом не признаешься, да и мне не разобраться, почему так. Но если принять как данность, что я тебя бешу, но выгнать ты меня не можешь, давай сойдемся на том, что я буду меньше попадаться тебе на глаза и раздражать, а ты… ты просто не трогай меня. Представь, что меня нет.