Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Губы матери дрогнули.

– Ах ты неблагодарная дрянь. Да я из‑за тебя… из‑за… всего лишилась! Учу тебя, бездарную, время на тебя трачу, и такая благодарность?

Ее обида и возмущение были искренними. Она и правда считала, что жизнь на меня положила!

– Просто не трогай меня, – повторила я миролюбиво. – Я большая девочка, и все буду делать правильно, играть не брошу.

– Да ты… знала бы ты… видела бы, сколько я трачу и тратила на тебя времени! Чтобы человеком тебя сделать! Да, трудиться неприятно, иногда – больно. Да. Я понимаю, что в селе тебя по головке погладили, ты хвостом и завиляла, работать не надо, ничего делать не надо. Конечно, бабка теперь хорошая, а я плохая!

А ведь она живет в какой‑то своей реальности! Ее рассуждения логичны и последовательны, и ведь не поспоришь. Только одного в этой реальности нет – искренности и любви. Она лжет себе! Умная взрослая женщина лжет себе, чтобы оправдать свою ненависть!

– Как подменили ребенка, – жаловалась мать мне на меня. – Как бес вселился!

– Просто позволь мне быть, – продолжала я, понимая, почему все время подчинялась: детский разум не мог опровергнуть ее доводы, она загоняла меня в ловушку, и даже сейчас почти загнала.

Мать молча схватила то, что я принесла, побросала в сумку, прошагала на балкон и выбросила ее с третьего этажа, как когда‑то – котенка, которого я подарила себе на день рождения. Я встала, чтобы рвануть на улицу и спасти гостинцы – варенье наверняка разбилось, но столкнулась с матерью нос к носу, уставилась в ее глаза…

И меня парализовало, начало засасывать в ее зрачки, словно я нематериальная, а потом оп! Скручиваясь от боли, я лежу на медицинском столе, и я – Алла Аркадьевна Литвинова. Идет песок, у меня почечная колика. Боль опоясывающая и такая сильная, что меня рвет желчью, скручивает, и врач‑диагност, молодая совсем девчонка, ждет, когда успокоюсь, чтобы проверить почки, смазывает кожу, водит туда‑сюда своим аппаратом, хмурится, глядя в экран, и говорит:

– Алла, вы знаете, что беременны?

Меня накрывает отчаяньем, потом отпускает. Ничего, еще один аборт, и все будет в порядке, я только после Мариночки отошла, вот уж сложный ребенок.

– Нет, – коротко отвечаю я, уверенная, что срок небольшой, все будет быстро, правда, дорого.

Мне хватит Марины, совершенно не понравилось быть беременной, а потом худеть.

– Как не знаете? Срок уже большой, вон, сердечко бьется. – Узистка улыбнулась. – У вас будет девочка.

– Как – срок большой? – воскликнула я, аж колика прошла. – У меня шли месячные! Я ходила к врачу, лечила воспаление… И что, аборт поздно?

Слезы сдавили горло. Только не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Ничего, выкручусь, сделаю искусственные роды, избавлюсь от плода. Дышать! Глубоко дышать, успокоиться!

Следующий кадр – я‑она в кабинете врача, худой рыжей женщины лет пятидесяти.

– Сразу два противопоказания: полное предлежание плаценты и неправильное положение плода. Вы можете умереть.

Выхожу на ватных ногах, держась за стену. Проклятая паразитка всеми силами цепляется за жизнь. Ну не может такое быть! Не может быть просто так, без стороннего вмешательства. Сначала месячные, потом предлежание это… И ведь никаких симптомов беременности! Ни отеков, ни тошноты, даже грудь не болела! Вот как тут не поверить в высшие силы⁈ Точно свекровь шепчет в свое норе, отводит от плода смерть. Чует, старая зараза, что Мариночка Костина.

Дальше – будто нарезка воспоминаний, как мать пыталась от меня избавиться и как мучилась. Ничего не помогало. Она не от чувства вины меня родила – она всеми силами пыталась меня убить, не получилось. Будто и правда за меня вступился кто‑то свыше.

Мать носила тяжести, принимала горячую ванну, хотела наглотаться окситоцина – побоялась, поверила врачам, что и вправду опасно. К последнему триместру плацента поднялась, и мать благополучно разродилась.

Пару секунд я висела в темноте. Подобное я подозревала, но и предположить не могла, что можно заставить родить ребенка насильно! С самого первого дня она искренне меня не хотела, я даже вину почувствовала перед ней и, когда меня вытолкнуло назад, я обнаружила себя, смотрящей матери в глаза, преисполненной ее чувствами. Повинуясь порыву, я не удержалась, обняла ее.

Потом сразу же отстранилась, схватила на кухне полотенце и убежала спасать бабушкины гостинцы.

Разбилось малиновое варенье, две другие баночки остались целыми.

А я, дурочка, всю жизнь пыталась ей доказать, что хорошая, старалась заслужить любовь, а вон оно как. Имею ли я право винить ее?

И что произошло на самом деле: стечение обстоятельств, или бабушка захотела, чтобы у ее сына был ребенок, и вмешалась?

Вытерев сумку, я отошла в парк, села на скамейку, переваривая услышанное. Если и правда вмешалась бабушка, то по отношению к матери это несправедливо, это получается… как же говорят феминистки… репродуктивное насилие, вот.

Интересно, узнаю я когда‑нибудь, как оно было на самом деле? Нет, бабушка не могла так поступить. Высшие силы? Я верю скорее в ноосферу и математику. Но как же греет мысль, что сами высшие силы вступились за меня!

И куда мне податься? Домой совершенно не хочется. Пойду, пожалуй, к Танюшке, расскажу часть правды про «Курск», и вместе подумаем, что с этим делать. Заодно, может, отвлекусь.

Глава 3
Девять шагов до заветной двери

Лестница в Танином доме напоминала пожарную, была такой же крутой. Мне с единственной сумкой неудобно, а как же люди тут живут? Каждый день ходят и мебель умудряются таскать, как‑то у них появляются в комнатах кровати и шкафы. И ведь я‑нынешняя тут не в первый раз, но теперь ощущения странные, как будто иду прощаться со смертельно больным.

Я подошла к двери Таниной квартиры, поставила сумку у стенки и постучала нашим фирменным стуком. Послышались приближающиеся шаги, дверь отворилась, и уже через секунду подруга висела у меня на шее и пищала от счастья.

– Мы…! – Она осеклась, но я‑то знала, что она хотела меня назвать Мышью. – Аленка! Ура! Ты вернулась! Соскучилась смертельно! У меня столько новостей!

И тут ее взгляд упал на мою сумку. Отстранившись, она обеспокоенно спросила:

– Э‑э‑э, мать…Тебя что, это… Из дома поперли? Что за баулы?

Я решила подыграть и сделала несчастный вид.

– Приютишь бомжиху?

Подруга замешкалась, потом отрыла дверь и жестом предложила войти.

– Входи конечно…Только, куда ж я тебя? – Затараторила она сбивчиво. – Маму надо предупредить. Не знаю, что скажет. Я поговорю, не беспокойся.

Я прошла в комнату, оставила сумку у вешалки и плюхнулась на диван. Танюша распереживалась не по‑детски. Поначалу мне хотелось поделиться с ней тем, что я узнала пятнадцать минут назад, потому что мне надо проговорить проблему. Но теперь поняла, что это плохая идея: зачем пятнадцатилетней девочке вместе со мной нырять в этот кошмар? У нее, вон, мальчики и гульки на уме. А еще она переживает мои проблемы, как собственные.

– Танюш, да шутка это, поспешила ее утешить я. – Просто дома фигня творится. Прикинь, зашла домой, мать с какой‑то молодой курицей чай пьет. Обсуждают что‑то, шушукаются, как заговорщики. То есть папа за порог – она водит домой непонятных людей, хотя нам с Мариной приглашать гостей запрещено строго‑настрого. И вообще, мне кажется, она папу со свету хочет сжить.

Таня облегченно выдохнула и, не дослушав мои откровения, высказалась:

– А я уже думала, где ж тебе коврик стелить. – Она заливисто расхохоталась.

И чего я жду от подростка серьезной реакции?

– Ты меня слушаешь вообще?

Таня закивала, но ей безумно хотелось поделиться новостями:

– Слушай, помнишь я о Димке рассказывала? Ну, о том, который в шестом доме живет? У него еще мама в школе работает?

Ясно, у Тани новая любовь, пока не расскажет, не выплеснет накопившееся, бесполезно с ней говорить, не услышит. Потому я сдалась и приготовилась слушать.

– Допустим.

– Ты знаешь, он такой классный! Целуется обалденно! А ты как, в деревне всех мальчиков склеила?

– Ну, не всех, но одного – точно. – Вдаваться в подробности мне не хотелось, но, заметив в ее глазах интерес, я решила продолжить: – Сосед, Никита. Такой, неплохой, но простоват. И маленький.

Тут я осеклась, поняв, что сболтнула лишнего. Таня странно захихикала и потерла руки:

– Это потому, что тебе постарше нравятся?

Я сделала вид, что не поняла, к чему она клонит:

– Это потому, что с ним не о чем поговорить. Зато я научилась кататься на велике!

Таня демонстративно закатила глаза.

– Ну ваще! Будем считать, что с темы ты съехала.

Не вовремя она со своими намеками, ну ладно.

– А еще, ты ж помнишь, я рассказывала, что у меня бабушка непростая. – Постаралась я ее заинтересовать.

– В плане? Как мать твоя говорит, типа ведьма? – В глазах подруги вспыхнул интерес

Получилось! Мне нужно, чтобы она поверила в мои способности, тогда проще будет объяснить, откуда я знаю про «Курск».

– Ну, называй это так, – проговорила я и вытащила сумку на середину комнаты. – Мать бабушку боится и велела выбросить гостинцы. А там домашняя, колбаска и сало, и варенье. Вот их нужно приютить. Возьмешь?

Таня повторила вопрос, который я задавала матери:

– Твоя мать реально думает, что бабушка ее заколдует?

Она поднесла колбасу к носу и блаженно зажмурилась, понесла ее в холодильник.

– Спасибо! От меня и от мамы, и пусть мы станем заколдованными, зао сытыми

– Да. А ты веришь в потустороннее? – последнее слово я произнесла зловещим шепотом.

Таня подошла к папиной фотографии в траурной рамке, висящей на стене.

– Знаешь, Лёсь… Мне пару дней назад он приснился. – Она аккуратно стерла пальцем пыль с рамочки, – Здоровый, сильный. Он вот тут в комнате за столом сидел и извинялся, что пока в гости нас не зовет, потому что ему угощать нас нечем.

Она часто заморгала, пытаясь побороть подступающие слезы. Мне стало жутко, плечи непроизвольно дернулись, и я перевела тему:

– А еще бабушка умеет гадать.

Таня переключилась на мою волну и раскрыла рот от удивления.

– Ниче се! Она тебе гадала? Что сказала?

– Круче, – продолжала интриговать Таню я.

– Ну не томи! Бесишь!

Я достала мешочек с картами. Танюша уселась рядом со мной и уставилась на мои руки не моргая.

– Я ж говорю, круче! – Я извлекла колоду и продемонстрировала ее удивленной Танюшке. – Она и меня научила.

У Тани отпала челюсть.

– Че, ты теперь прямо реально умеешь гадать? И будущее видишь?

– Ну‑у‑у, я не волшебник, а только учусь. Надо практиковаться. Хочешь, на тебе проверим?

Подруга заерзала на диване.

– Хм… Стремно как‑то. А ты можешь меня посмотреть? К примеру, любит ли меня Димка?

Про него я помню только то, что он мутил одновременно и с ней, и с девочкой из параллельного класса, Дашей Морозовой. Когда Таня об этом узнала, то избила ее, а потом обмазала его дверную ручку кошачьим дерьмом.

Как оно на самом деле, я знаю. Самой интересно, подтвердят ли карты? Если получится околесица, я скажу, как есть, то есть то, что помню. Но мне не столько гадать ей нужно, сколько, чтобы она просто мне поверила.

– Давай посмотрим. Только вопрос задай четко.

Таня сразу забыла о нахлынувшей тоске. Она задумалась на пару секунд, прикусив губу и прищурив правый глаз – выражение лица получилось, будто у нее ружье в руках, и она целится в сердце этого Димы.

– Хорошо, придумала! – объявила она.

– Сдвигай левой рукой к себе. – Я протянула ей колоду. – Вопрос задавай вслух.

Таня сдвинула карты на себя и спросила:

– Как ко мне относится Дима?

Я достала три карты и положила их на диван картинками вверх. Болванчик, а ну‑ка давай, жги. Итак, что мы имеем. Дорога, уходящая вдаль, молодая девушка и вор, сбегающий в окно! Голос в голове молчал, наверно Болван, обиделся. Ладно, сама разберусь, даже изворачиваться не придется, все четко.

Таня напряглась в ожидании вердикта. Я сделала вид, что задумалась, для пущей важности подержала руки над картами, закрыла глаза и выдала:

– Он выбирает между тобой и блондинкой. Выбор будет в ее пользу.

Танины глаза распахнулись, ее перекосило от злости.

– Какая еще блондинка?.. Кажется, знаю! Ах, он козлина! Кобель!

Она сорвалась с места и заметалась по комнате.

– Подожди, я сейчас. Надо же, какой говнюк. Вот чума! – негодовала подруга, что‑то ища в ящиках стола, – Я мигом! Надо найти кое‑то.

Не прошло и пяти минут, как моя фурия держала телефонную карту. Я и забыла об их существовании.

– Пошли позвоним, – потянула меня за руку она, поднимая меня с дивана. – Тут будка недалеко. Я прямо сейчас у него все и спрошу!

– А если соврет? – спросила я, обуваясь.

– Не, я на понт возьму.

Переубеждать ее было бесполезно. Если ей блажь в голову втемяшится – не выбьешь ничем, уж я‑то знала.

Мы вышли из дома и поспешили к большому серому зданию центрального универмага. На его стене, покрытой «шубой», под жестяным козырьком спрятался одинокий таксофон. Его кнопки уже изрядно стерлись, он запылился и выцвел. Сколько ж тайн и историй он услышал за свой век!

Наверное, даже больше, чем самая активная приподъездная сплетница. Он будто был портал между временами, напоминая мне об ушедшем и вновь вернувшемся. Не понимая зачем, я сняла трубку, приложила к уху и затихла, слушая гудки.

Таня посмотрела на меня, как на идиотку.

– Эй, мать! Ты чего?

Я вздрогнула и повесила трубку на место.

– Проверяла, не засосет ли нас в матрицу, – отшутилась я.

– Так ты ж не смотрела ее, – поймала меня на нестыковке Таня. – И там нужно было ответить на звонок.

– Не занудствуй, звони давай.

Таня вставила телефонную карту, набрала пятизначный номер и гневно засопела в трубку в ожидании ответа.

– Алло! Дима, это ты? Привет. Да я хорошо… Ты вот что, скажи‑ка мне, мой дорогой… – ее голос зазвучал слишком приторно. – Что это значит?

Подруга замолчала. Получился совсем детский блеф. Посмотрим, сработает ли.

– Не делай из меня дуру! Я все знаю! Ты с этой козой белобрысой мутишь⁈

Послушав еще немного, она швырнула трубку и со всей дури пнула стену у таксофона ногой. Трубка повисла на проводе, раскачиваясь, словно висельник. Мне стало жаль ни в чем неповинный аппарат, и я аккуратно повесила ее на место.

Таня рвала и метала.

– Ты прикинь! Он даже отмазываться не стал! Говорит, я не хотел, чтоб ты вот так узнала… Скотина! Тварь!

Пусть лучше сейчас узнает, чем привяжется и будет страдать. В той реальности родители избитой Даши написали заявление, и Таню поставили на учет в милицию.

– Не вздумай Дашку трогать, посоветовала я.

Таня уперла руки в боки.

– Че это? Она у меня парня увела, а мне что, обтекать?

– А может, ты позже с ним замутила, а значит, у нее пыталась Димку увести. Слушай, это не Дашка виновата, она сама рогатая, а Димка твой козел. Пожалеть эту дуру надо, а не бить ее. Прикинь, если они поженятся, какие у нее будут рога.

Тане было больно, а значит, больно должно было стать всем, кто хоть как‑то причастен. Через несколько дней она остынет. Надеюсь, раньше, чем пересечется с Дашкой.

– Танюш, да успокойся. У тебя их будет еще вагон и маленькая тележка. Хочешь, у карт спросим? – постаралась отвлечь я разъяренную Таню. – Пойдем‑ка домой, пока ты город не разнесла.

– Да не хочу я больше ничего спрашивать. Козлы они. – Она отвернулась и надула губки. – Пошли, расскажешь, как у бабушки было.

Мы вернулись к Тане. Она поставила чайник на плиту, и я вспомнила о бабушкином малиновом варенье, достала банку и поставила на стол.

– Угощайся. Может, хоть немного жизнь покажется слаще.

– Расскажешь мне еще про Никитоса твоего? – С наигранным интересом спросила Таня.

– Да не хочу, – отмахнулась я и перевела тему в нужное русло. – Слушай, вот ты мне свой сон рассказала, про папу. Бабушка говорит, нехорошо, когда покойники снятся. А еще она на меня гадала и увидела возле меня опасность. Даже не возле меня, а возле моего друга.

Танино лицо вытянулось, и она прошептала с ужасом:

– Это что значит? Я помру? Мне ведь тоже покойник приснился, вот черт!

– Нет, бабушка говорила, что опасность не прямая, а просто как‑то тебя коснется, а связана она с кем‑то другим.

– С кем? Господи, только не мама!

Я достала карты и начала их тасовать.

– Давай посмотрим. Друзей у меня, кроме тебя, нет.

Таня не на шутку разволновалась, даже Димона своего забыла.

– Ты не пугай меня. Ну что может случиться?

Ну, Болван, не подведи.

– Кому из Таниной семьи грозит опасность? – обратилась я к колоде и вытянула три карты по одной, разложив на столе: дорога, солдат, мужчина. Не понимаю, как это работает, но работает же! Болван ничего не сказал, но я кожей чувствовала, что он где‑то здесь.

Таня уставилась на карты и сама все поняла, шею вытянула и открыла рот.

– Эдик? – испугано спросила она. – Тут даже и объяснять не надо… Все видно.

Я мысленно поблагодарила карты и собрала их вместе.

– Видно, да. Он же на учениях? Что угодно может быть. – Мне совсем не хотелось ее пугать, но выбора не оставалось. – Нам нужно найти способ с ним связаться.

Таня покачала головой.

– Это невозможно. Ну, по крайней мере, он так говорил. Его сослуживцы даже рождение детей и похороны пропускали. С ними связи нет. – Подругу начала бить мелкая дрожь.

Не думала, что она так легко примет все на веру.

– Ну должна ж быть с ними хоть какая‑то связь? – спросила я. – Им же как‑то приказы передают?

Таня пожала плечами. Я чувствовала себя абсолютным профаном. В этом деле мой взрослый опыт никак не спасал – ну не знала я, как обстоят дела со связью на подлодках…

Потолок начал падать, стены расплылись и закрутились в пиксельном вихре, дыхание перехватило, и я вжалась в диван. Ну нет, только не это! Нужно быть осторожней с запросами к мирозданию.

Перед глазами четко проступило величественное белое здание с колоннами, у которого по обе стороны от входа на пьедесталах были огромные якоря. Я часто заморгала, пытаясь прийти в себя и смахнуть картинку, залившую поле зрения.

Очнулась я от звонкой пощечины.

– Алена! Алена! Что с тобой⁉ – вопила Таня, замахиваясь для второй оплеухи.

– А что со мной? – спросила я, чтобы узнать, как со стороны выглядит, когда я впадаю в транс.

– Ты сидела и вдруг выключилась, на меня не реагировала! Напугала меня до смерти! Сидишь и пялишься в одну точку, жуть! И гримаса на лице.

Надо что‑то с этим делать, пока меня в эпилептики не записали.

– Эй‑эй! Полегче! – Потирала я ладонью пекущую от удара щеку. – Это у меня после утопления. Могу немного вырубаться. Врач говорит, пройдет.

Таня выдохнула и опустилась рядом. Бедная, я ее так до заикания сегодня доведу. Я протянула ей банку

– Открывай и ешь. Вкусное – сейчас оценишь. Надо стресс снять.

Таня послушалась, ржавой открывашкой откупорила варенье и, зачерпнув его пальцем, потянула в рот.

– М‑м‑м‑м! ‑замычала она от удовольствия и закрыла глаза. – За такое варенье и душу дьяволу продать можно.

Пока подруга опустошала банку, даже не дождавшись чая, я воспроизводила перед внутренним взором картинку, увиденную только что.

Итак. Здание с колоннами, якоря…

В прошлой жизни я частенько ездила в Севастополь. Любила его атмосферу, пропитанную историей: огромное количество памятников, нарядные белые здания и, по сравнению с нашим городом, широкие улицы. И дороги, которые считались одними из лучших на Украине, потому что к этому якобы приложила руку Москва. Вспомнилось похожее здание – Театр имени Луначарского. Но якорей возле него я не припомню. И колонн там меньше. Да и вообще, при чем тут Эдик и театр?

И тут до меня дошло: Эдик же учился в Севастополе. Он рассказывал, что поступил в Севастопольское высшее военно‑морское инженерное училище, а когда СССР распался и пришла Украина, у них был выбор или переприсягнуть, или уехать в Питер и доучиваться там. Он сказал, что присягу принимают только один раз, и уехал. Потому и попал на «Курск».

Мне пытаются сказать, что ответ там, где учился Эд? И что делать? Ехать в Севастополь, искать его преподов и разговаривать с ними? Это самое простое, что можно сделать.

– Танюш, хочешь приключений? – заговорщицки прошептала я.

Подруга облизнула губы и уставилась на меня.

– Я ж всегда за любой кипиш, кроме голодовки, ты ж знаешь.

– Про голодовку – весьма наглядно, – проговорила я. – Как ты смотришь на то, чтобы поехать к твоей бабушке? Ты давно у нее не была?

Таня аж в ладоши захлопала. Для нее это не вопрос жизни и смерти, а незабываемое приключение.

– После похорон отца я ее не видела. Только пару раз созванивались.

– Ну, ты, вижу, не против. А мама отпустит?

– Мама? Думаю, отпустит. Только квартиру отдраить надо, и можно в путь. Кстати, а зачем нам в Севастополь?

– Попробуем выяснить, как достучаться до «Курска».

– Когда стартуем? Завтра? – бодро отчеканила Таня

Я понимала, что чем раньше мы получим хоть какую‑то информацию, тем лучше. Осталось только найти денег на дорогу и вырваться из дома. Мой взрослый мозг никак не хотел принимать, что я полностью завишу от взрослых. Как это ужасно! Вот за что я благодарна своему бывшему супругу так это за то, что приучил меня от него не зависеть финансово. В один момент он просто перестал давать мне деньги, что простимулировало меня начать шевелиться, и я открыла студию.

К своему стыду, я поймала себя на мысли, что жалею, что тогда у бабушки не взяла одну из купюр, оброненных Жанной. Сейчас была б с деньгами, но съеденная совестью. Ладно, что‑нибудь придумаю. Попробую попросить у папы или у Марины. Не думаю, что билет стоит дорого.

– Тань, а деньги у тебя есть?

Подруга шагнула к книжной полке, достала книгу Есенина и открыла ее на середине. Там лежали две красненькие десятигривенные купюры. Таня собрала их и понюхала.

– Вот они, родненькие! Полгода копила. Хватит? Нам главное‑доехать, а там бабуля подкинет.

Я не помнила расценок, потому просто кивнула. Если не раздобуду денег, займу у Танюши.

Была ли у меня копилка? Должна быть, как подростку без нее? Поищу дома. А пока надо бы помочь Тане с уборкой, чтобы беспрепятственно уехать. Мать попытается сожрать, но я отобьюсь. Главное предупредить ее, что я уезжаю, а там пусть орет, хоть треснетю

– Танюш, давай я помогу тебе. Я подметаю, ты посуду прибери, а пыль вместе потом протрем.

Прелесть маленькой квартиры ощущается только во времени уборки. За пару часов все сверкало от чистоты, и мы, уставшие, но довольные плюхнулись на диван. Я посмотрела на часы. Ничего себе! Почти семь вечера! Наверно, отец уже скоро вернется, надо и мне подтягиваться. Как же не хочется видеть мать!

– Мне пора. – констатировала я, поднимая сумку, – Пойдем, проводишь немного.

Таня сымитировала недовольное лицо.

– У‑у‑у‑у, лень. Но куда я тебя брошу, навьюченную? – Она выпустила меня, взяла вторую ручку сумки, хотя та была легкой, и мы потопали в сторону моего дома.

Танюшка одна из немногих, кто остался жив в моей прошлой жизни, наверное, потому общаться с ней легко. Моя маленькая подружка! Я так тебя люблю!

Она довела меня до подъезда.

– Дальше давай сама. Не хочу твою мегеру встретить.

Я согласилась.

– Конечно. Давай так, завтра часиков в семь встанем, быстренько соберемся, и погнали. Встретимся на остановке у дома или сразу на автовокзале в восемь?

Таня секунду подумала и, вручив мне ручку сумки, ответила.

– Давай сразу там. Я на тралике приеду.

Я обняла ее и посмотрела на окно нашей квартиры. Как же хочется хотеть возвращаться домой!

– Ну все, спасибо что помогла! До завтра!

Я отпустила подругу, разжимая объятья.

Она хотела козырнуть, но резко одернула руку.

– Эдик говорит, нельзя прикладывать руку к голове без головного убора. – Она демонстративно раскланялась.

А мне стало невероятно грустно, безысходность придавила могильной плитой. И от того, что я возвращалась в клетку со львом, имя которому мать, и от того, что ситуация с «Курском» казалась неразрешимой. Еще и Болван выдал пророчество, что судьба Эда предрешена.…

Нет, мы еще посмотрим!