Текст книги "Миллениум. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анна Чарова

Соавторы: Денис Ратманов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Глава 17
Собака выла всю ночь под окном

Мебель у бабушки в доме была массивная, старинная, с медными петлями. А может, латунными, или бронзовыми… В общем, красивыми, прочными, с красноватым отливом.

Я потянула дверцу шкафа, она скрипнула, открываясь. Альбомы лежали на нижней полке, я потянулась к самому большому, с серой обложкой, провела по ней, словно силясь осязанием впитать дух времени. Что я должна там увидеть такое важное? И как жаль, что время фотоальбомов ушло в прошлое, это ведь своего рода летопись.

С самой первой выцветшей фотографии смотрели молодожены: совсем молоденькая бабушка, смуглая, но светлоглазая, и дед Степан, светловолосый красавец, отдаленно напоминающий Есенина, он был старше ее лет на десять, а то и больше. Красивая пара! Бабушка рассказывала, что он был разведчиком, как Штирлиц, уходил на задания и не говорил куда, иногда по полгода его не было. Пропал он в семидесятом, папе тогда было десять лет. Ни тела, ни места исчезновения…

Вот бабушка и дед с карапузом на руках. Вот они же, но карапузу два, а потом три года. Выцветшая надпись наклонным почерком: «10 июня 1963 год»

Дальше – любительские фото: папе пять лет, он сидит на свинье задом наперед и заливается от смеха.

Стол на улице. Бабушка, дед, баба Зоя с мужем и пятеро их сыновей. А вон прабабушка еще живая, тоже смуглая. Цыгане в роду? Надо спросить у бабушки.

Я всмотрелась в прабабку: не похоже. Разве что десять поколений назад прошел мимо табор. Удачно так прошел…

Фотографии становились все четче год от года, бабушка и дед взрослели, папа рос, как и сыновья бабы Зои. Появлялись какие-то люди, дети, собаки. После семидесятого года на фотографиях была только бабушка с папой и баба Зоя со своим мужем.

Смотреть расхотелось. Потянуло отчаяньем, и я взяла другой альбом, более старый, где еще прабабушка с прадедом молодые. Насколько помню, жили они под Смоленском. Деда убили на войне, прабабушка переехала в Пензу.

Фотографии были такими старыми, желтыми, что и не разобрать, где кто. Я вычислила прабабку и прадеда по двум девочкам. У бабушки была приемная сестричка, ее родители подобрали зимой в лесу, выходили и удочерили, но она умерла от воспаления легких в восемь лет, уже после оккупации.

Выбрав самую четкую фотографию, я всмотрелась в изможденных девочек. Они были очень похожи, обе смуглые и черноволосые, но у одной глаза зеленые, у второй карие…

Мир мигнул, и я будто бы оказалась в другом месте. Мне страшно. Меня держит мама, цветная и красивая, прижимает к себе. Холодно. Мы бежим. Мама боится. Стреляют. Если догонят, нас убьют. Я еще не до конца понимаю значение слова убьют. Заполошное дыхание. Сосновые ветви. Большая поляна с кучами прелого прошлогоднего сена.

Крики и выстрелы все ближе, другие люди тоже бегут, их загоняют. Мама сует меня в траву и велит:

– Сиди тихо. Очень тихо! И не подглядывай. Я вернусь…

Снова мир мигнул, и вот я стою посреди комнаты, стиснув альбом, и вижу чужую судьбу, бабушка трясет меня, прижимает к себе. Альбом падает раскрытым. Я смотрю на фотографию, где две очень худые девочки и понимаю, что это не воспоминания мертвой девочки…

– Это ведь ты… бабушка, ты знала? Что неродная?

Бабушка качнула меня и проговорила ласково:

– Знала. У меня тоже проснулся дар в пятнадцать лет. Тогда и узнала. Был апрель, оккупация, голод. Мама ходила в соседнее село менять масло на яйца. Немцы крестьян не трогали до поры до времени, даже скотину поначалу оставили и землю дали, но половину еды, а то и больше, отбирали, и гнали работать в колхоз. Они ж не дураки, понимали, что, если всех перебьют, кто их кормить будет? Ходить было опасно, но куда деваться? Мама и пошла, услышала – пищит кто-то, как ребенок плачет. Пошла на звук и достала из стога сена меня, а поблизости нашла расстрелянных людей, цыган из табора. Недалеко оседлые жили, так их всех убили. Пожалела меня добрая женщина, взяла себе. Мне было года три, а то и меньше – как их родной дочери Валечке, так что я и не помню своих настоящих родителей. Когда Валя умерла, мама забрала меня и уехала туда, где никто эту историю не знал, и любила, как родную. Я ни о чем не догадывалась до пятнадцати лет. – Бабушка подняла с пола альбом. – Потом спрашивала, но мама все отрицала, так и унесла тайну в могилу. Сыну, Севе, я ничего не говорила, незачем ему знать. А ты и сама все поняла, как и поняла, что бывает совсем неважно, свой ребенок или чужой. Так и Мариночка для меня.

В этот раз меня не колотило, было ощущение выпотрошенности, и хотелось спать.

– А дедушка… – пролепетала я. – Кем он был на самом деле? Хотелось сказать «сотрудником ГУР», но четырнадцатилетней мне не надлежало такого знать, потому я добавила: – Разведчиком? А где он погиб? Вдруг он живой?

– В военкомате сказали «не вернулся с боевого задания», – проговорила бабушка, незаметно оттесняя меня к кровати. – Я его посмотрела… его больше не было с нами. Он умер.

– Вьетнам? – спросила я, прикинув по датам и сопоставив с военными конфликтами в других странах, где наших вроде как не было, но они там были. Поймала удивленный взгляд бабушки.

– Да, Алена, это был Вьетнам. Можно получить подтверждение, сейчас все рассекречено, но смысл? Я и так все знаю, как и то, что тела не найти, чтобы похоронить по-человечески. Спи, моя хорошая, ты устала с дороги. И не надо смотреть деда, это страшно, он очень страшно умер. Сгорел.

Не понимая как, я улеглась в кровать, зевнула. Бабушка поправила одеяло – старинное, собственноручно собранное из разноцветных лоскутков, на некоторых была ручная вышивка.

– Ба, – позвала я шепотом, – научишь меня… смотреть? А то накрывает волной и несет, когда не спрашиваешь и не хочешь, а со стороны это смотрится, как эпилепсия.

Я провела рукой по светлому лоскутку с красной вышитой жар-птицей, а ведь я ее помню, эту птицу! Мне казалось, она меня защищает от нечисти, что живет в курятнике.

– Лёся, спи, моя хорошая.

Она уселась на кровать, скрипнувшую и прогнувшуюся под ее весом и принялась гладить меня по волосам, плечам, спине и смотрела так, будто не могла насмотреться, словно кто-то меня скоро заберет.

«Нас с тобой никто не расколет. Но когда тебя обнимаю – обнимаю с такой тоскою, будто кто-то тебя отнимает» – вспомнилась строчка любимого стихотворения. Хотелось обнять бабушку, но меня сковала усталость, и я вырубилась. Днем вставала, но была, как зомби. Искупалась в летнем душе и пошла бродить по огороду, топить колорадского жука в стеклянной банке, обрывать «пасынков» у помидор, как когда-то учила бабушка. За мной по пятам топал рыжий коротконогий Тузик, которого я помнила с прошлого приезда. Пес был молчаливым, хитрым, очень умным и напоминал гибрид корги и бассета.

Закончив геноцидить полосатого оккупанта, я остановилась напротив страшного сарая, где орала курица-несушка. Надо бы войти внутрь, заглянуть в глаза своему детскому страху…

Не буду, пусть таинственное чудище Хо живет хотя бы в фантазиях, потому что какая сказка без чудища? Хо страшен тем, что непонятно, какой он, и воображаешь самое жуткое.

Потом я заглянула в свинарник, где жила свиноматка с шестью месячными поросятами, и снова вырубилась, теперь уже до утра.

* * *

Жизнь за городом всегда пробуждается на рассвете, лишь только небо начинает светлеть, и засыпает раньше, чем в городе – как только сумерки лягут на крыши домов.

Папа уехал на рыбалку рано утром с каким-то там сыном бабы Зои. Я всегда сплю чутко, потому слышала, как он уезжал. Он шепотом попрощался с бабушкой, которая заботливо приготовила ему тормозок. Затем скрипнула калитка и зашуршали его шаги по гравию. Залаяла соседская собака, а потом залилась воем, словно хоронила кого-то. Я накрыла голову подушкой, чтобы не слышать вой, было в нем что-то тоскливо-потустороннее, ведь недаром говорят, что, если собака зачастила выть, это к покойнику в доме.

Когда я открыла глаза, папы уже не было. Зато бабушка будто почувствовала, склонилась надо мной, поправила сползшее одеяло и тихо сказала:

– Вставай, моя хорошая. Солнце почти встало, а мы с тобой все спим. Так всю жизнь проспать можно.

Я зевнула и лениво потянулась. Вылезать из кровати совсем не хотелось, но и сопротивляться бабушке – тоже.

– А можно ещё пять минут? – пробормотала я, пряча нос в подушку.

Бабушка улыбнулась, села на край кровати.

– Пять минут, это только для нас мало, а солнце ждать не будет. Каждое утро оно рождается заново, и каждый день оно новое. Если проспим, не поймаем его первый лучик.

Я все-таки встала, оделась и прошлепала на кухню умываться. Надела спортивный костюм, потом у что было прохладно, и мы вышли во двор. Туман стелился над огородом, окутывал кусты смородины и висел в воздухе, словно шаль из нежнейшего шелка.

– Смотри и слушай, – прошептала бабушка, останавливаясь у крыльца. – В это время открывается много тайн, которые прячутся от дневной суеты.

Бабушка взяла плетеную соломенную корзину, мы вышли во двор, оттуда – на улицу, а после по еле заметной тропинке, тянувшейся вдоль основной дороги, потопали к полю. Придя на место, бабушка остановилась, поставила корзину на землю и раскинула руки, словно приготовилась обнять что-то невидимое.

– Постой так же, – велела она. – Закрой глаза и постарайся ни о чем не думать. Просто слушай.

Я послушалась. Да ничего ж не слышно, только птицы заливаются. Я воровато огляделась. Что люди подумают, если увидят двух ведьм, замерших пугалами посреди поля? Скепсис будущего сцепился с волшебством прошлого. Я посмотрела на бабушку, которая, кстати, совсем не похожа на цыганку, и решила послушаться, сама ведь вчера попросила ее научить контролировать приступы. Закрыла глаза, раскинула руки, настроилась на птичий перезвон.

Где-то вдалеке закричал петух, недовольно залаяла, а потом завыла собака. Прямо над головой вспорхнула и застонала зазевавшаяся ночная птица, зашелестел травой ветер. А потом я почувствовала едва заметный вздох, словно он доносился из-под земли.

– Слышишь? – шепнула бабушка, – Это земля просыпается, здоровается с нами.

Бабушка стояла и смотрела на горизонт, который начинал светлеть. Словно очнувшись, она качнула головой продолжила, указывая рукой куда-то в сторону речки.

– Там самые правильные травы растут, придется их поискать. Они прячутся. Но искать их нужно не глазами, а сердцем.

Она наклонилась, погладила траву и улыбнулась чему-то невидимому.

– Смотри, вот этот желтенький цветок – зверобой. Видишь, как он тянется вверх? Его надо рвать, когда роса ещё не сошла. До восхода солнца в нём собрана вся утренняя сила, а как луч его коснется, то часть ее заберет. Срывать полностью его нельзя. Оставь несколько стеблей, чтобы на следующий год он снова вырос. Природа жадных не любит.

– А от чего он? – спросила я.

– От простуды, поноса, для хорошего настроения, – ответила бабушка.

Я потянула стебель на себя, но бабушка меня остановила:

– Не тяни. Ты так корень повредишь. Надо травку бережно отламывать у самого основания, или аккуратно отрезать, чтоб больно ей не было, чтобы она не обиделась.

Бабушка наклонилась и что-то достала из корзинки.

– Возьми, как раз подойдет, – в ее руках блеснул нож-складень. – Не спеши, потихоньку срезай. И смотри, чтобы без листьев сухих и пожелтевших. Мы травы собираем, чтоб во время нашей болезни они нам силы давали, у больной травы ее нет.

Я попробовала. Стебель легко поддался, и цветок остался лежать на моей ладони. Бабушка одобрительно кивнула:

– Молодец. А теперь понюхай, как он пахнет?

Цветок пах резко, терпко, горько. Мне показалось, так должна пахнуть июльская ночь.

Дальше мы останавливались почти у каждого кустика. Бабушка показывала мне, чем отличаются похожие травы.

– Смотри, это – мята. Погладь ее листочки. Чувствуешь, какие они шершавые и с зубчиками, видишь? Она холодком и свежестью пахнет. Вот ее рвать можно много, она быстро растет.

Она сорвала листок, растерла пальцами и поднесла к моему носу.

– Сразу на душе как-то уютно становится, правда? Не зря из нее чай заваривают, когда неспокойно. Она тревогу усыпляет. Я приду домой, тоже чай с ней сделаю, как-то тревожно мне. Что-то случится, душа не на месте. Бабушка ненадолго погрузилась в себя, а когда отошла показала мне еще одно растение, которое спряталось в высокой траве.

– А вот она тенёчек любит. Прячется от жары. Это – душица. Если лимона нет, можно в чай класть. Собирай ее цветочки, которые не раскрылись полностью.

Бабушка аккуратно срывала травы и складывала их в плетеную корзинку, перестилая льняной тканью.

– Так нужно делать, чтоб не помять и запах не смешать. – пояснила она. – Все в природе нужно уважать. И относиться бережно, тогда и она тебе добром ответит.

Мы еще немного посидели под старой березой. Где-то заливисто пел запоздалый соловей, приветствуя огнеликого бога. Но стоило первым лучам коснуться земли, птицы начали смолкать. Бабушка развернулась лицом к солнцу и чуть слышно поблагодарила новый день. Какая она, все-таки удивительная! Точно – добрая фея.

– А теперь, Аленушка, пошли домой. Сердце не на месте.

Вспомнился тоскливый собачий вой. Что случилось? Папа? Только не это! Неужели судьбу не обхитрить, и все равно она отдаст смерти того, на кого та положила глаз? Даже думать об этом не хочу.

Сюда мы пришли как-то незаметно: раз – и мы здесь, а назад топали минут десять. Хотелось рвануть вперед, но у бабушки болели ноги, и она за мной не угналась бы. Колючки цеплялись за одежду, будто бы старались удержать, не пустить. Я утешала себя мыслью, что папа – взрослый здоровый мужчина, что с ним может случиться? К тому же он рос в селе, катался на велике, плавал в речке лет с десяти самостоятельно, тонул, вон. Наверняка усвоил урок.

Но воображение снова и снова рисовало кошмарные картины. Вот на него оголенный провод упал. Вот что-то укусило, и начался отек гортани, и он задохнулся. Я совсем разволновалась, и перед глазами стояла яблоня-оберег с пожухшими листьями.

Уже на повороте в наш проулок я заметила снующих туда-сюда людей. Высыпали жители всех восьми домов, от мала до велика, галдели, суетились, казалось, воздух звенит от напряжения. Усатый высоченный мужик, похожий на казака, делил людей на группы. Ищут кого-то? Точно не папу, он совсем недавно уехал.

Бабушка ускорилась, несмотря на ноющие ноги, видимо, слабые суставы – это у нас семейное. Я забрала у нее корзинку с травами и, проходя мимо людей, навострила уши. Женщина лет тридцати пяти, но совершенно седая, всхлипывала на плече пожилого мужчины, такого же седого.

– Лиля, найдется он, – бормотал тот. – Ну себя вспомни, ты же тоже в детстве шалила! Помнишь, как вы с Валей пошли посреди ночи ловить привидение? И заблудились, ну?

Я сбавила шаг, чтобы разузнать побольше. Ясно, пропал сын этой женщины.

– И тоже шесть или семь тебе было, всем селом искали, еще волки тогда повадились. А вы что? Заблудились и заснули. Вот и он так же!

– Феденька ме-меньше, – всхлипнула она и скомкала на груди пышную ночнушку. – Он не по-пойдет далеко. Он пугливый у меня.

Оттолкнув седого, видимо, брата, женщина закричала:

– Федя! Феденька! Отзовись, пожалуйста.

Ответил ей вой собаки.

– Идем, идем скорее искать! – женщина потащила брата за рукав в сторону дороги, продолжая звать сына: – Федя! Федя-а-а!

Захотелось спрятаться, зажать уши и не слушать. Я влетела в дом, оставила корзинку на печи и замерла за окном. Действие разворачивалось прямо перед моими глазами, за невысоким забором. Люди суетились, бегали от дома к дому, часть группы откололась и пошла в сторону речки. Рыдающую женщину обнимала бабушка и что-то шептала ей на ухо. Интересно, бабушка может увидеть, что с мальчиком?

А я – могу?

Меня потянуло в комнату с иконами, откуда-то тело знало, что надо делать. Я села за стол, зажгла свечку и поставила рядом с зеркалом, она разгорелась, и язычок пламени потянулся вверх. Бабушка говорила, что надо успокоить мысли. Но как?

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Звуки стали гулкими и отдалились, тело оцепенело, словно расплавленный металл застыл. Я не могла даже веки разомкнуть! Накатила паника, как в кошмаре перед тем, как проснуться. Где там проснуться! Кошмар не заканчивался.

В темноте проступило что-то большое квадратное, рифленое… нет… Это же сруб! А вокруг – наша улица на восемь домов, в предрассветной дымке виднеется элеватор, а я… нет меня, но я вижу во все стороны, будто у меня глаза везде. Открылась дверь и, воровато озираясь, вышел мальчик лет пяти. В одной руке фонарик, в другой – игрушка. Не могу разглядеть. По-моему, это плюшевый мишка. За плечами – небольшой детский рюкзачок. Он вышел из дома и направился в сторону поля, куда ходили мы с бабушкой. В той же стороне – основная часть поселка за мостом. Потом словно сделали монтаж, и смотрю глазами ребенка. Нога срывается с пригорка, я взмахиваю руками, чтобы ухватиться за ветви дерева, но срываю лишь лист-пятерню и скольжу по склону оврага. Удар, вода, я чувствую воду. Задыхаюсь, помогите! Я не могу дышать! Помогите! И темнота… кромешная темнота.

Дернувшись, я разорвала сковавшие меня оковы. Хватая воздух разинутым ртом, вскочила и заметалась по комнате, не понимая, что делать, куда бежать. Когда дыхание восстановилась, безумного захотелось пить. На кухне я схватила чайник и присосалась к носику.

Малыш утонул – как об этом рассказать матери⁈ Какой-то рок, не иначе. Или это мне за то, что я смогла спасти девочку? Для баланса? Или мальчик и в той реальности погиб?

Хотя, если я вижу будущее, значит, это еще не произошло. Но ведь и прошлое вижу! Как сказать? Кому?

Бабушка!

Глава 18
Наказанье или милость?

Я метнулась на улицу, подлетела к бабушке и осторожно потянула ее за рукав, намекая, что нужно отойти. Она послушно последовала за мной.

– Бабушка, что случилось? – спросила я, когда мы подошли к нашей калитке. – Кого ищут?

Картина в моей голове уже сложилась, но я решила выяснить детали.

Она украдкой взглянула на убивающуюся женщину и ответила:

– У Колядиной сын пропал. Маленький совсем, четыре годика. Проснулась – его нет. Все обошла, везде искала. Нет и все. Вот, добровольцы собрались искать, милицию вызвали, так едут до сих пор и не чешутся.

– Бабуль, я… я видела…

Глаза бабушки расширились.

– Рассказывай. Что ты видела? В подробностях. Это важно.

Я сбивчиво пересказала видение, и, только закончив, заметила, что сгрызла ноготь до мяса.

– Бабушка, он… мальчик утонул. Я четко видела. Или утонет. Отправь людей к речке, – подытожила я.

Бабушка нервно сглотнула:

– Алена, ты видела это? Чувствовала? Как они приходят?

Я не поняла вопроса:

– Кто приходит?

– Видения. Как ты видишь это? – бабушка внимательно изучала мое лицо.

– Я не могу пошевелиться, не получается кричать, даже моргать не выходит. А потом сквозь темноту проступает картинка. Она оживает, и я словно кино смотрю. А сегодня было иначе – я не только картинку видела, но и смотрела глазами мальчика. До того, когда изучала альбом, смотрела твоими глазами.

– Да? – удивилась бабушка.

– Ага меня несла через лес молодая женщина, мама. За ней гнались немцы, она посадила меня в сено и велела тихо сидеть. Я замерла и боялась.

Бабушка задумалась, помолчала немного и сказала:

– Совершенно этого не помню. Вообще не помню свои настоящую мать, ту, которую убили.

– Я так хочу ошибаться, бабушка! Это ведь возможно?

Она кивнула без особой уверенности.

– Может, я просто сумасшедшая? – спросила я с надеждой.

Ведь если это так, значит, мальчик может быть жив.

Бабушка покачала головой.

– Что ты, девонька! Значит, это по наследству передается, и я тоже чокнутая. Пойду мужиков на речку пошлю. Боязно как-то, бедная Лилька, с ума сойдет, если ты права… – Бабушка направилась к людям. – Лёнь, подойди сюда!

К ней подошел тот седой мужчина, бабушка заговорила, кивая в сторону речки. Он подозвал еще двух человек, что-то им сказал, и они втроем сели в подъехавшую старенькую ниву. Минута, и машина скрылась за поворотом.

Бабушка, приобняв за плечи Лилю, увела ее в дом. Я села на деревянную ступеньку на пороге, она протяжно скрипнула. Только бы успели! Чем еще им помочь? Не могу ж я просто сидеть на месте и ждать! Напроситься в поисковую бригаду? Меня пошлют куда подальше. Кому нужна путающаяся под ногами девчонка? Интересно, позвонил ли кто-нибудь в МЧС? У них есть лодка, пусть прочешут реку вниз по течению. Господи, как страшно! Я боялась закрыть глаза – ужасно не хотелось смотреть продолжение видения. Но и томиться в неведении я тоже не могла. Если меня не возьмут взрослые, нужно пойти с детьми. Я пыталась вспомнить, кто из моих ровесников живет на нашей улице.

На ум пришла вечно сопливая девчонка на пару лет меня младше. Она жила в доме с зеленой высокой крышей, и ее семья считалась зажиточной. Отец ездил работать вахтой в Москву, а мама держала коров и сдавала молоко оптовикам, приезжавшим с той самой бочкой, которую потом возили по районам города и наливали молоко в трехлитровые банки. Девочку мы с Мариной прозвали Анькой-корефанкой, потому что она к нам липла, а мы от нее прятались. Ну, придется наконец ее порадовать.

Я направилась к ее дому. Прежде, чем отправляться на поиски, нужно выяснить, куда мальчик собрался. Судя по моему видению, он готовился к ночному путешествию. Матери он мог ничего не сказать, но наверняка разболтал все ровесникам, их нужно опросить. Если они ничего не знают, еще раз поговорить со взрослыми, они, скорее всего, все выяснили, но могли упустить важную деталь, а у меня есть зацепки: овраг, клен, вода…

Все проще простого: мальчик поскользнулся, с оврага соскользнул в реку, и все. Я могу найти место, где это случилось, у реки быстрое течение, но тело наверняка унесло далеко.

Я подошла к Анькиной калитке, уже собралась позвать хозяев, и тут возникла белобрысая макушка.

– Аня? – позвала я старую знакомую.

– Ты кто? – спросила девочка, встав на цыпочки и выглянув из-за невысокого забора.

Вот черт, я не учла одной детали. В последний раз мы виделись пять лет назад, ей было лет семь, а мне – девять. Конечно, она меня не помнит. Я дружелюбно улыбнулась.

– Ань, привет. Я – Алена, помнишь? Бабы Вари внучка, вон в том доме коротая живет.

– Алена? Ну ни фига се! Какими судьбами. – Она шмыгнула носом, наверно, уже по привычке.

– К бабуле приехала с папой. А тут сразу такое! Слышала?

Корефанка навострила уши и раскрыла рот в предвкушении новостей:

– Что такое? Я проснулась недавно еще на улицу не выходила.

– У теть Лили сын пропал…

– Федька? Да ты что? Как пропал? – Анька почесала затылок, – Да ну на фиг! А я думаю, куда все взрослые ломанулись.

Она вышла из-за калитки в белой ночнушке со снеговиками. Ей было тринадцать или около того, тощая до дистрофии, головастая, под жиденькими белыми волосами просвечивают вены, бледная, как привидение, глаза тоже светлые, почти белые. И не альбиноска, у нее вся семья такая. Ее я волновала больше, чем пропавший мальчик, она рассматривала меня совершенно без стеснения, потянулась к косе.

– Ох ничего себе длинная! Ты выросла, а я, короче, рада. Не тому, что ты выросла, а что приехала. А помнишь…

– Надо помочь найти Федьку, – прервала я ее словесный поток и добавила для важности. – И провести расследование. Поможешь?

Корефанка восторженно выкатила глаза и едва не козырнула.

– Да! Что надо делать? А можно я еще Никиту позову? Помнишь его?

Я кивнула, хотя не представляла, кто это.

– Я мигом, только оденусь.

– Рядовой Анна, стоять! – Она замерла посреди двора. – Нужны детали происшествия. У тебя есть бабушка?

– Ну да, она где-то там, – Анька махнула рукой в сторону столпотворения. – А что?

– Тебе суперсрочное секретное задание, – отчеканила я. – Расспросить бабушку, что случилось, выяснить детали, например, не поссорился ли мальчик с мамой. Суперсрочное, это значит, сделать надо быстро.

Анька козырнула и исчезла за дверью, я повернулась к нашему дому. Молодые и дееспособные ушли на поиски, старики столпились посреди улицы, ожидая милицию.

Вот уж дела… Взрослая женщина в тщедушном теле подростка собирает детский поисковый отряд и надеется на чудесное спасение ребенка!

И все же я хочу попробовать пойти по тому пути, который я увидела. Вдруг удастся что-то изменить. Но надежда таяла с каждой секундой, я так отчетливо чувствовала, как мальчик задыхался, что, скорее всего, шансов уже нет.

Через минуту из дома вылетела взлохмаченная Анька в трикотажном простом халатике и шлепанцах.

– Я к Никите…

– Отставить! – распорядилась я, отлично понимая, что подросткам нравится играть в такие игры, чувствовать свою значимость. – Сперва расследование. Надо поговорить с бабушкой и опросить мелкоту, которой по четыре-пять лет. Второе было не совсем хорошей идеей, все-таки дети этого возрасте еще путают реальность и вымысел, но я попытаюсь отличить одно от другого.

– Так точно, сержант! – рявкнула она и побежала добывать информацию из бабушки.

Спустя три минуты она отчиталась:

– Короче, так. Тетя Лиля не дала малому допоздна смотреть телевизор, и он обиделся. Он ваще капец вредный, этот Федька, ему постоянно что-то запрещают, и он обижается. Бабушка его живет в большом селе. – Анька махнула в сторону моста. – Теть Лиля думала, он туда пошел, побежала к бабушке, но нет. Его там не было. И по дороге никаких следов. Туда уже отправили людей прочесывать местность.

– Отличная работа, товарищ Анна, – отчеканила я, – вам полагается медаль за отвагу. Теперь надо допросить друзей мелкого. Есть кто-то, или все они еще спят?

– Да все мы еще спим, – сказала Анька. – Никитин брателло его друг. По-любому нам надо к Никитосу. Разрешите приступить?

– Разрешаю, – дала добро я.

Анька подошла к крайнему дому, окруженному забором из рабицы, приложила руку ко рту и заверещала:

– Неки-и-и-ит! Не-е-ки-и-т!

Никто на ее зов не отреагировал. Я ощущала, как драгоценные минуты вытекают кровью из раны, и начала притопывать от нетерпения.

Наконец на окне шелохнулась штора, и показался заспанный черноволосый мальчишка.

– Никитос, скорее! Давай к нам. Нужна твоя помощь, тут тако-ое! – Корефанка завалила его приглашающими жестами.

С полминуты паренек тупил спросонья, всматривался в нас, потом исчез, и через несколько минут он уже стоял рядом с нами. Смуглый парнишка моего возраста, с шевелюрой, напоминающей воронье гнездо. Увидев меня, он слегка смутился и пригладил волосы рукой.

– Привет, я – Никита, – паренек протянул ладонь, я пожала ее, она оказалась холодной и влажной.

Что ж, в его возрасте при виде незнакомых парней я тоже цепенела и смущалась.

Анька, тарахтя без остановки, пыталась донести ему суть проблемы, называя меня то товарищем сержантом и хихикая, то Аленой.

– Отставить праздный треп! – прикрикнула я. – Никита, тебе задание повышенной важности: допросить свидетеля.

Паренек отвесил челюсть, шумно поскреб в затылке, я дала вводные:

– Твой брат вчера общался с пропавшим. Возможно, тот рассказал ему что-то важное, что поможет нам с поисками. Сделаешь?

– Ну… Да, сделаю.

– Надо говорить «Так точно, сэр», – подсказала Корефанка. – Мы – реальный поисковый отряд.

– Каждая минута может стать фатальной, – спокойно проговорила я. – Нужно спешить, от нас зависит жизнь Феди.

Никита подобрался, согнал сонное оцепенение и рванул в дом. Вскоре он вел за руку надутого малыша лет пяти. Я села на корточки, чтобы быть с ним вровень, и проговорила:

– Слушай. Федя, твой друг, в опасности, мы хотим его спасти, и нам очень нужна твоя помощь.

Вот и пригодился мне педагогический опыт, я отлично умела ладить с детьми и заинтересовывать их. Заспанный мальчик встрепенулся, вытянул шею.

– Что с Федей?

– Его украли, – соврала я, если скажу, что пропал, возможно, если они договорились, друг будет его покрывать.

– Кто? Инопланетяне? – серьезно спросил мальчик.

Корефанка закрыла рот, отвернулась и согнулась от хохота.

– Это нам и предстоит выяснить. Надеемся, что ты нам поможешь, ты ведь его лучший друг?

Малыш закивал. Никита подсказал:

– На нашей улице больше нет детей их возраста.

Я обратилась к мальчику, имени которого не знала:

– Вы вчера общались? Он говорил тебе, что собирается куда-то пойти ночью?

Мальчик поджал губы и замотал головой, пролепетал дрожащим голосом:

– Точно инопланетяне! Такие, серые! С вотаким глазами и без рта!

Ну да, модная тема в нулевых, как раз «Секретные материалы» шли, по заброшкам прятались чупакабры, пришельцы похищали маленькие группы туристов и чертили круги на полях пшеницы.

Малыш ничего не знал, след оказался ложным.

– А че, а в натуре вдруг похитили? – округлила глаза Корефанка, открыла рот, чтобы выдать порцию глупости, но я не дала ей сказать.

– Ребята, хватит болтать. Надо идти. Вы ж понимаете, он маленький совсем. Что угодно может быть! – попыталась я настроить их правильно.

– То есть он может… мы можем найти мертвое тело? – дошло наконец до Корефанки. – А если его собаки загрызли? Тут бегает стая, зайцев ждет, фазанов гоняет, Ваньку покусали.

– Надеюсь, что нет, – сказала я. – Где тут у вас овраг? Такой обрывистый берег, и река рядом или озеро.

– Это там, – Никита махнул в сторону моста, не спрашивая, откуда такой ориентир.

Драконя собак во дворах, мы рванули к оврагу. Пока бежала, я вертела головой по сторонам и понимала, что клен – так себе ориентир. Это у нас на юге он редкий гость, а тут их, как берез, вон, вдоль дороги выстроились, да здоровенные все, и ветви книзу тянут.

Речку прочесывали взрослые, то тут, то там звучало: «Федя, Феденька!» «Выходи, Федя, тебя никто не будет ругать» «Федя, отзовись, родной».

Добежав до моста, мы свернули к руслу и по истоптанной тропинке побежали вверх по течению. Феде совершенно нечего было там делать, но овраг-то там! Я представлял себя четырехлетним малышом, который ушел в ночь, и никто не знал зачем. Больше всего похожа на правду версия, что он направился к бабушке. Если так, то реку он должен перейти по мосту. Чтобы оттуда упасть, надо очень постараться. Сюда его могли загнать разве что собаки, но в видении их не было, и собачьих следов тут нет.

– Может, нам на ту сторону надо? – предположил Никита. – Тут пороги, давайте я перейду вброд. Аня, а ты лучше вниз ступай.

Посреди реки он остановился с закатанными по колени спортивками.

– Это точно не здесь, тут при всем желании не утонешь. Мой Васек бы не утонул. Заводь выше по течению и ниже, там карпы вотакие! – он раскинул руки.

– Феденька! Мы здесь, отзовись! – прокричали совсем рядом.

– Встречаемся у магазина, если что, – сказала я. – Если что-то подозрительное обнаружите, зовите.

А сама взобралась на глинистый склон и двинулась дальше, присматриваясь к следам. Тут сосем недавно прошли взрослые, а потом свернули, посчитав, что место неопасное. То есть мне досталась необследованная территория.