Текст книги "Двор. Баян и яблоко"

Автор книги: Анна Караваева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

– Давно бы, давно бы! – передразнила Матрена. – Вам бы обойм только разорять нас… Дома, дома… Разве вы для дома стараетесь?

– Из-за вас, наоборот, добро из дому утекает! – съязвила Прасковья.

– Одно слово, дармоеды! Пропаду на вас нету! – завела было опять Матрена, и вдруг Платон громко и возмущенно прервал ее:

– Дармоеды? Это мы-то с Мариной дармоеды?

Он разогнулся и – чего еще никогда не бывало – глянул прямо в глаза корзунинским снохам.

– Мы на вас день-деньской работаем, а не только что доброго слова, куска хлеба досыта не видим.

– Да ты что это рот разинул! – окрысилась было Матрена, но Платон опять прервал ее:

– Вот я с самого раннего утра, спины не разгибая, работал, а еще ни ложки варева не дали мне… Зато собаке, – Платон кивнул в сторону собачьей будки, – уже дважды в плошку щец вчерашних подливали… Так, выходит, даже наравне с собакой вы нас не кормите…

– Да уж ладно, ладно – уступчиво сказала Прасковья. – Щи в печке стоят, выну вот… и принесу тебе сейчас.

– Вот и ешь, хоть подавись!.. – выпалила Матрена и тут же замолкла – так вдруг посмотрел на нее Платон.

Он успел уже пообедать, когда с поля приехала Марина. Корзунинские снохи, едва взглянув на нее, сразу почуяли, что она привезла с собой необычные вести.

– Где шаталась? – хмуро спросила Матрена.

– Искала… Приехала на пашню, а там нет никого – ни людей, ни лошади… Поехала туда-сюда… потом нашла… обед отдала… – торопливо рассказывала Марина, но в усталых ее глазах, словно приглушенный огонь, вспыхивали робкие искорки какого-то нового выражения.

– Что было-то? – улучив минутку, шепнул Марине Платон.

– Потом скажу! – и она беспокойно блеснула глазами.

Вскоре, гораздо раньше обычного, вернулись с поля Маркел и сыновья. Тяжело топая по лестнице, Маркел гулко стонал, подвывая, как раненый зверь.

– Тятенька, тятенька… – беспомощно бормотали бородатые сыновья, суетливо поддерживая его под локти.

– Прочь! – взревел Маркел, оттолкнув их руки, грузно ввалился в кухню и грохнулся на широкую скамью у стены. Все со страхом смотрели на его мертвенно бледное лицо с горящими, как угли, глазами.

– Отрезали! – наконец прохрипел он. – Наши полоски, что у речки, отрезали-и!

– К-кто? – заикнулась Прасковья.

– Тоз!.. Все этот растреклятый тоз!.. – прогудел Андреян.

Маркел сидел, закрыв глаза, привалясь спиной к стене и слабо опираясь ладонями о скамью.

Сыновья и снохи переглянулись в молчаливом понимании: лучше так и оставить старика, пусть отдышится. А сами тихонько вышли во двор, где мужья и принялись рассказывать женам, что произошло на пашне.

Не подозревая ни о чем, братья поджидали отца. Он появился перед ними, размахивая дробовиком, похожий на сумасшедшего. По его приказу сели на лошадей и поехали следом за волостными бричками. А впереди всех ехала подвода, на которой сидели Степан Баюков, Финоген Вешкин и Демид Кувшинов. По проселку, кроме того, шли и ехали десятки односельчан. Маркел принялся громко убеждать «не быть дураками безмозглыми», «не поддаваться антихристам», не позволять им «трогать божью землю». Одни просто отмахивались от него, другие насмехались, а третьи, оскорбленные им, отвечали бранью. На развилке полевых дорог, где был проведен митинг, Маркел, снова обозвав всех «антихристами» и совсем разъярясь, схватил было дробовик, но сыновья вовремя успели вырвать из его рук старое ружье и спрятать на подводе под охапкой сена. Тогда Маркел начал дурным голосом всем угрожать: уж если «беззаконие» начато, так пусть оно творится подальше от его пашни, а всякого, кто посмеет приблизиться к его полоскам, он встретит «по-свойски» и проклянет такими страшными словами, которые каждому «беззаконнику» принесут несчастье.

Волостной секретарь Жерехов спокойно прервал Маркеловы речи и заявил, что «кулацкие проклятия» никого не страшат и что все члены тоза посеют озимое впервые на земле без полосок и межей. А Степан Баюков тут же развернул большой лист бумаги – план нового землеустройства – и объявил Корзуниным, что их полоски у речки отойдут к землям тоза. А Корзуниным вместо этого дадут кусок у леса.

– Так это ж… на сколько верст дальше, и кругом болотина… – запричитала Прасковья. – О-ох, батюшки!

– Не о том говоришь… – раздался глухой и сдавленный голос. Маркел стоял на пороге, всклокоченный, темнолицый, в распахнутый ворот рубахи видна была мохнатая от сивого волоса грудь.

– Об одном помнить надо: пока Степки Баюкова здесь не было, не знали мы такой беды… Все Степка, все он, дьявол! – и Маркел, сжав кулаки, затрясся от лютой злобы. – Не было здесь Степки, и у нас на дворе все было ладно да тихо. Он, он, как бесовская сила, всюду смуту поднимает… и, гляди, все против нас… Теперь уж и не поживешь в спокое…

Расстроенные Корзунины не заметили, что их беседу слышали два совсем нежелательных свидетеля– Платон и Марина, о которых на этот раз все забыли. А они, услышав тревожный разговор, происходивший во дворе, так и застыли на месте в глубине конюшни, уборку которой уже закончили.

Когда голоса Корзуниных затихли, Марина осторожно выглянула во двор. Там никого не было.

– Слыхал, какие дела? – прошептала она Платону.

В глазах ее, которые он столько дней привык видеть то заплаканными, то опущенными, вдруг вспыхнул огонек незнакомой Платону дерзости.

Они принялись выносить в огород навоз. Шагая позади Платона и сжимая в руках поручни тяжелых носилок, Марина возбужденным шепотком рассказывала:

– Маркел-то уж на что лют был ноне, а ничего не мог поделать, ни-че-го! И боится он всех, кто в товариществе… уж так-то боится-я… – и она тихонько засмеялась.

– Какая ты ныне… чудная, – изумлялся Платон, – словно бы тебя чем одарили.

Марина снова засмеялась, потом оглянулась по сторонам.

– Слушай-ко, что я узнала… Встрелся мне потом Финоген, поглядел на меня. «Ну что, молодка, – говорит, а сам посмеивается, – прищемили хвост твоему названому свекру?» А я вдруг осмелела. «Какой он мне, отвечаю, свекор! Первый он лиходей для меня и Платона!» А Финоген: «По тебе, говорит, видно, в какую трясину попала».

– Значит, пожалел он тебя? – оживился Платон.

– Ясно, пожалел… А потом сказал: «Уж больно вы с Платоном… недотепы оба… Видишь, какие дела делаются на земле-то?.. Без малого, говорит, все середняки, а беднота просто сплошняком к нам в тоз записалась».

– Ишь ты-ы… – догадливо протянул Платон. – Это он, значит, насчет того, чтобы и мы с тобой…

– Я сразу это смекнула, – и Марина, вывалив навоз с носилок, даже тихонько хлопнула в ладоши. – «Ой, я бы, говорю, всем служить стала, только бы от Корзуниных вырваться! Да только вот как же нам записаться-то с Платоном в это самое товарищество, когда мы безлошадные и бездворовые?»

– Вот то-то и оно…

– А Финоген… ох, добрый он человек, Платошенька!.. «Мы, говорит, безлошадных взять не побоимся… Были бы люди работящие.

– Господи… да уж мы бы!.. – горячо вздохнул Платон, любуясь разгоревшимся лицом Марины, – никогда еще, со дня их беды, не видал он на ее лице такой уверенности.

Боясь неосторожным словом спугнуть ее настроение, Платон только улыбкой, взглядом и кивками подбадривал Марину. А она, быстро опрокинув наземь носилки, продолжала, смело поблескивая чуть выпуклыми серыми глазами:

– «А жить-то, спрашиваю, все-таки где нам?» Тут Финоген и сказал… ой!.. «А лесу, говорит, вам на избу мы, общество, у Маркела Корзунина вытребуем… Волостной секретарь и Степан Баюков сказывали, что мироедов все сильнее к ногтю будут прижимать… а потом, дойдет время, будет им и совсем конец!»

– Ай-яй, что делается-то! – то и дело восклицал Платон.

Ночью оба долго не могли заснуть – все строили планы, как дальше надо им действовать. Прежде всего обоим вместе надо идти к Финогену – он пожалел, он и совет даст.

– К Баюкову идти присоветует, с ним дело обговорить… ведь Баюков всему тут голова… – шептал Платон, впервые произнося имя Баюкова спокойно и даже с невольным уважением. Марина было расстроилась, боясь, как бы Степан опять не выгнав ее со двора. Но Платон рассудительно успокоил ее: да ведь теперь они оба придут к Степану с добром, а надо будет, так и повинятся перед ним во всем, что по неразумию совершили против него. Да к тому же Марина как разведенная, теперь Баюкову не помеха – он может жениться на другой, а когда счастье близко, человек бывает добрее.

На другой же день Корзунины всей семьей уехали в соседнее село на целый день – посоветоваться со своими друзьями и родичами. Платон и Марина воспользовались этим как нежданной удачей. Оба по душам поговорили с Финогеном, который еще позвал Демида. И тот обещал поддержать перед Баюковым просьбу Платона и Марины.

– Я главный свидетель, – гудел Демид, – что Платона у Корзуниных хуже батрака держали. А у нас в товариществе ты, брат, человеком станешь… А Баюков насчет тебя с Мариной препятствовать не будет… а он у нас – голова!

Оба обещали поговорить с Баюковым сразу же, как только тот вернется из города, – Степан поехал туда для «окончательного завершения всех хлопот в земотделе насчет прибытия трактора», как важно разъяснил Финоген.

После этой беседы, очутившись в непривычно тихом и пустом корзунинском дворе, Платон и Марина, впервые без боязни, крепко обнялись.

– Ну, Маринушка! Вроде уж конец нашим мукам завиднелся!

– Ох, и я верю, Платоша, верю.

Но когда, по возвращении Баюкова из города, Платон забежал к Финогену, оказалось, что старик еще не успел поговорить со Степаном.

– Лучше я потом поговорю с Баюковым насчет твоей просьбы, – объяснил Финоген. – Сейчас Степан вроде как в горячке готовится у себя на дворе «живой урок» показать. Старается, хлопочет мужик, чтобы все хорошо сошло. А как это событие пройдет, Баюкову вольготнее будет меня выслушать.

«Живой урок» назначен был на воскресенье, но еще за два дня уже вся деревня знала об этом.

– Эко, гляньте, люди добрые, – издевался Маркел, – совсем захвастался Степка Баюков, закружился, как пес за своим же хвостом… Хочет, бахвал, народ учить, как за коровой надо ходить…

Платон и Марина не замечали, что старик с домашними, запершись на крюк, подолгу сидели в комнате.

– В воскресенье поедешь на лесосеку, – заранее приказал старик Платону. – Запряжешь пару коней… и чтоб воз наложить по-свойски. Понял?

– Ладно.

– А ты, сношка богоданная, – и Маркел ткнул пальцем в плечо Марины, – тебе в воскресенье дома работа найдется… и, значит, отлучаться не сметь! Поняла?

– Поняла.

– То-то.

Чем ближе подвигалось время к воскресенью, тем все беспокойнее чувствовал себя Степан Баюков.

– Интерес к моим нововведениям большой… учтите это, Липа, – говорил Баюков, даже надувая щеки от важности. – Народу придет много, учтите.

– Не беспокойтесь, Степан Андреич, учту, – отвечала домовница, сдерживая улыбку. – Сверх программы, как говорится, я еще целую бадейку квасу поставила, квас будет замечательный… учтите! – и тут домовница смешливо фыркнула.

– Липа! Вы моя опора! – восторженно крикнул Баюков и, забавно, по-петушиному, вскинув голову, затопал в новый коровник, еще и еще раз оглядеть его, все ли в порядке.

– Да уж будет вам! – кусая губы, говорила домовница. – Ведь уж все хорошо!

– Проверить надо, Липа дорогая! – важно отвечал он.

В субботу Степан даже раньше, чем обычно, вернулся с поля. Он был до такой степени озабочен всем предстоящим назавтра, что даже среди ужина ложка его часто словно застывала в воздухе. Липа и Кольша смешливо переглядывались, и наконец, девушка, лукаво морща губы, сказала:

– Уж хватит вам, право… этак скоро вы совсем от еды отобьетесь.

Баюков только отмахнулся, а после ужина вдруг предложил:

– Давайте-ка проверим еще раз, как себя ведет Топтуха.

– На ночь глядя, Степа? – усомнился младший брат. – Утром же лучше.

– Утром само собой, – упрямо ответил Степан. – Бери фонарь, Кольша!

В коровнике было в меру прохладно, приятно пахло отрубями и сеном. Корова стояла около кормушки и мирно жевала под ночным ветерком, врывающимся в полуоткрытое оконце. Баюков поднял над ней фонарь. Топтуха спокойно глянула на хозяина большим круглым глазом, будто выражая этим свое хорошее самочувствие.

Липа провела ладонью по теплому выпуклому боку Топтухи.

– Ей-ей, добрая стала коровка! – довольно произнес Баюков и тоже погладил Топтуху. Рука его натолкнулась на легкие пальцы Липы. Он сделал было движение, чтобы нежно сжать их, но Липа спокойно отняла свою руку и ровным голосом сказала:

– По-моему, все здесь в порядке.

«Строга-а!» – уважительно подумал Баюков.

В воскресенье с утра Баюков провел репетицию «живого урока», еще и еще раз желая проверить, как будет выходить Липа, как под взглядами десятков глаз будет готовить Топтуху к дойке.

– Да знаю я все это, каждый день так делаю, – пыталась возражать Липа. Но Баюков все с тем же озабоченно-важным выражением лица убеждал ее:

– Надо, Липа дорогая, надо. Ведь наступает очень ответственный момент… Ну… еще разок покажите, как вы садитесь на скамеечку, как полотенцем орудовать будете…

– Ах… да что вы так волнуетесь, право! – чуть сердито засмеялась Липа. – Я свое знаю!

Но все-таки накинула на плечо полотенце, взяла в одну руку новенькое оцинкованное ведерко, а в другую низенькую скамеечку, пошла в коровник – опять и опять проверить, как будет вести себя Топтуха.

– Ну, видите же, корова стоит смирненько! – смеялась Липа.

За этим занятием и застал их Жерехов.

– Ага, репетируете? – догадался он, окидывая своим острым взглядом чисто убранный двор.

– Николай Петрович, здравствуйте!.. А мы тут вот опять… – и Липа, улыбаясь и вытирая руки вышла навстречу секретарю волячейки.

– Ну что ж, понятно, – одобрительно сказал Жерехов, здороваясь с Баюковым.

– А, да вы, я вижу, и коровье жилье украсили! – заметил он.

Стены Топтухиного хлева, покрашенные охрой, наличники оконцев и двери ярко-зеленого цвета весело блестели свежей краской.

– Это я красил! – со счастливым лицом объявил Кольша.

– Да, да… всем работы хватало! – с широкой улыбкой подтвердил Баюков. – Ведь если хочешь свой культурный опыт показать людям, так уж все надо предусмотреть.

«Он иногда увлекается… ну, совсем как мальчонка», – подумала Липа с ласковой снисходительностью; ей в то же время и нравилась эта черта в нем.

Рассказывая Жерехову обо всем, какие улучшения в своем хозяйстве он сделал «на основании прочитанных научных книг», Степан, как всегда увлекаясь мыслями о будущем, опять забыл о мучивших его неприятностях, о враждебном ему корзунинском дворе.

Но у Корзуниных всегда помнили о нем. Маркел приказал снохам подняться на чердак, откуда как на ладони было видно все, что происходило на баюковском дворе.

– Глядите во все глаза, бабы… и доносите мне, что там у Степки деется… – шипел он снохам. – Да чтоб Марина ни-ни… не сдогадалась бы!..

К Марине Маркел сегодня был даже ласков и жалостлив. Пока она мыла просторные темные сени и широкое крыльцо, Маркел временами приближался к ней и говорил:

– Старательная ты, бабочка… А что тебе трудновато иногда приходится, голубушка, так это, сама знаешь… не из-за нас грешных… о-хо-хо… Ну, работай, милая, помогай тебе господь!

Марина изумлялась про себя, но ей было некогда доискиваться, отчего Маркел сегодня был так добр к ней.

– У Степки народу все прибывает! – шепотом докладывала свекру Матрена.

– Шумят, галдят… будто в гости пришли, – несколько минут спустя доносила Прасковья. – Домовница всех квасом угощает…

– Пусть, пусть пока попьют кваску! – тихонько бубнил в бороду Маркел.

Липа еле успевала подносить квас, чтобы напоить гостей, в баюковском дворе было полно народу и шумно, как на свадьбе.

– Ну… просто опились все нынче, – усмехалась довольная домовница, неся из погреба новый кувшин квасу.

Гости пили и благодарили за квасок и все льнули к одному месту: к широким дверям Топтухиного хлева.

Там было почти так же светло, как и в комнате.

В двух оконцах блестели чисто протертые стекла: Топтуха стояла возле новой, удобной, по ее росту, кормушки и по временам, будто спасаясь от людских взглядов, погружала морду в пахучее сено.

Баюков поспевал всюду, отвечая на вопросы и шутки, да и сам подшучивал. Его готовность все показать, его радушие и удовольствие, оттого что ему есть чем поделиться с людьми, так и светились на его разгоряченном и потном лице.

Новый коровник гости оглядели со всех сторон, обстукали пол и стены.

– Ой, парень, насчет пола уж ты перестарался. Ну, к чему было этакую работу производить? – заметил Финоген. – Деревянные болванки вколотил, будто корове плясать надо.

Сдвинув красноармейский шлем на макушку, Степан сказал важно:

– Неосновательное суждение! Вылей ведро воды на этот пол, махни метлой… р-раз… и нет ничего!.. А-а!.. понял, родной? Почему деревенское молоко часто в городе бракуют? Запах нехороший, от грязного хлева. Во-от, теперь на живом уроке сами видите, как можно такого факта избежать!

Женщины поддерживали Степана: так оно и бывает. Тут же некоторые сцепились с мужьями.

– По-вашему, можно корову держать как попало?.. Вот поучитесь, что надо изладить, чтобы скотина лучше стала!

Некоторые усомнились:

– Да ведь этакий порядок, поди, больших денег стоит!

– Дорого отдашь, так любо и смотреть.

– Дорого? На «дорого» у меня, человека среднего достатка, средств нету! Что вы, товарищи? – громко расхохотался Баюков и начал прикидывать, во что обошлось ему «нововведение в хозяйстве».

Высоко поднимая руку («пусть всем видно»), он то загибал, то разгибал пальцы и весело разъяснял.

– В умелых-то руках и суковатая доска принарядится! Значит, где уж тут дорого-то, друзья-товарищи? Каждому это возможно, только умение да старание приложи – и достигнешь, обязательно достигнешь удачи!

Всего больше толков, конечно, было о самой Топтухе: корове за половину отела перевалило, а она все доит и даже прибавила.

Степан по тетрадке вычитывал медленно, важно, как по псалтырю: тут ведь записана день за днем «новая Топтухина история».

– Двенадцатую неделю ее так воспитываем… В этом деле первостатейную помощь оказала нам с братом наша домовница, Олимпиада Ивановна. Воспитывалась эта молодая девица в городе – и, глядите, как быстро она превзошла вопросы сельского хозяйства! Исключительно добросовестная девушка, строгого поведения, умница, культурная, руки золотые!… Здесь находится ее дядя…

Баюков обернулся, нашел глазами Финогена и широко улыбнулся ему.

– Тебе, Финоген Петрович, особая благодарность от меня и брата за твою помощь в лице твоей племянницы Олимпиады Ивановны! Кланяюсь тебе при всем народе за то, что так замечательно воспитана твоя племянница, достойная самого высокого уважения, – и Баюков, приподняв свой краснозвездный шлем, низко поклонился Финогену.

– Что ты, что ты, право… – оторопел Финоген, попытавшись даже спрятаться за спины соседей. Но его добродушно, под смех и шутки, подтолкнули в передний ряд.

– Принимай, принимай похвалу-то!

– Она, брат, слаще меда!

От этой щедрой похвалы Липа вспыхнула до ушей и тихонько спряталась в уголок.

«Шуму-то сколько! Захвалил совсем…» – проносилось в ее голове, а сердце сладко замирало и голова даже чуть кружилась от радости за себя и за Баюкова. Она одна знала, как волновался поутру этот сильный, здоровый человек, который ходил на Врангеля и под обстрелом приволок от белых пулемет. Липа гордилась втихомолку, что именно она успокаивала сегодня разволновавшегося Степана, конечно, ее ободряющие слова вспоминал он и сейчас, встречаясь с ней беглыми, но выразительными взглядами.

Она смотрела на Баюкова, тайком посмеиваясь, но и умиляясь тому новому и неожиданному, что открывалось ей в нем.

Сейчас, возбужденный общим вниманием, он, гордо выгибая грудь, оглядывался во все стороны, ловя замечания и вопросы, успевая везде, смеялся раскатисто, молодо, – и, белозубый, со сверкающим взглядом, румяный, впервые он показался домовнице почти красивым. Она подумала, слегка краснея: «А ведь он… ничего, право!»

Липа знала, что самое главное впереди, и, как было уже условлено, она ушла в избу.

Степан наконец поднес к уху руку с часами в кожаной браслетке, послушал, потом с нарочитым хладнокровием опустил рукав и, сразу остудив лицо торжественностью, крикнул густым, важным голосом:

– Пожалуйте, Олимпиада Ивановна, Топтуху доить! Шесть часов!

А потом опять зачем-то поглядел на часы.

И часы, и почтительное «вы» с Олимпиадой настраивали всех на какой-то особый лад. Демид, переглянувшись с окружающими, вдруг сказал:

– Вот, говорят, будет у нас к зиме сельсовет. Тебя будем выдвигать в председатели.

Степан побагровел, поперхнулся и громко крякнул – на большее его не хватило. О сегодняшнем дне думал он много, но такого почета не ожидал.

Олимпиада меж тем неспешно выходила из сеней. Солнце било в новешенький жестяной подойник, а сама домовница в чистом фартуке и белом платочке на голове показалась всем красивой и нарядной. В левой руке она держала ведро с теплой водой, а через плечо у ней было перекинуто чистое холщовое полотенце.

– Полотенце-то зачем? – зашептались вокруг.

– А это чтобы коровье вымя после мытья обтереть.

– Скаж-жи пожалуйста!

Перед домовницей гости расступились, следя за каждым ее движением. Многие одобрительно подмигивали Финогену, как бы говоря: «Хорошо работает племянница твоя».

Гости смотрели во все глаза, а некоторые даже встали на цыпочки, держась за плечи соседа, чтобы видеть лучше. Сначала Липа обмыла коровьи соски теплой водой, потом крепко вытерла их полотенцем. Затем ополоснула свои руки, вытерла, придвинула ногой низенькую скамеечку и наконец сдавила тугие коровьи соски.

В толпе пошел тихий, но оживленный говорок. Молоко зацыркало упругой белой струей, запенилось жирнобелыми хлопками густых пузырей, звонко ударяясь о жестяные стенки. Не одна хозяйка наводила ухо: не убавляется ли упругая молочная струя? Нет, в большом подойнике молоко уже поднялось за половину. Вот оно уже дошло до рожка – и только тут стала ослабевать струя, стала все тоньше и тише. В полный подойник упали последние капли, и толпа во дворе еще оживленнее загудела. Олимпиада подняла тяжелый подойник, полный изжелта-белого парного молока. Перед ней все расступились, как будто она несла что-то драгоценное. Это молчание было столь многозначительно, что у Баюкова сильно застучало сердце.

Молчание нарушил Финоген. Прислушиваясь к мычанию коров на улице, он сердито спросил свою жену:

– Слышь, бутылошница наша домой плетется? Жена было обиделась:

– Ну, начал нашу коровку хаять…

– Бутылошница! – грозно повторил Финоген. – Половины отелу нету, а она еле две крынки молока дает… А у людей, которые коммунисты, гляди, какие дела получаются!

– Ишь, раззадорило нашего старичка! – засмеялся кто-то над обычно тихим и застенчивым Финогеном. Но тот не смутился:

– Я дело говорю. Вот как наукой своей Степан Андреич нас всех заразил!

– Верно, верно! – поддержали дружно несколько голосов, а Финоген совсем осмелел:

– И верно ведь, всем он, как урок, свой опыт наглядно показал!

Степан, красный, потный, даже слегка осипший, но бесконечно счастливый, торжественно обещал:

– Вот после теленка увидите, что будет: коровушка моя полтора ведра за один удой преподнесет… Заверяю вас!

Вдруг чей-то грубый голос прогремел!

– Заверяй, да не подавись добром своим, бахвал бессовестный!

Все оглянулись и увидели высунувшегося из калитки Маркела Корзунина. Еще никто не успел рта открыть, как Маркел толкнул вперед растрепанную простоволосую женщину. Она упиралась в землю босыми грязными ногами, пытаясь закрыть худое, бледное лицо рваным дерюжным фартуком. Гости, тихонько ахнув, едва узнали в этой женщине бывшую хозяйку баюковского двора.

– Иди, иди! – грохотал злобным басом Маркел, толкая вперед понурую Марину. – Гляди, какой обиход твой обидчик завел! И вы, люди добрые, поглядите на нее… Была хозяйкой, стала хуже попрошайки… У добрых людей из милости живет…

– Позвольте! – опомнился Степан. – Это все нарочно сделано… это провокация, наглая провокация, товарищи, чтобы мне праздник испортить… Это кулацкие штучки, демагогия!

– Вона как он гуторит! – взревел Маркел. – Ты разными словесами народ не улещай… Народушко-то, он все-е видит: вот она перед ним, вся как есть, баба бездворовая, неимущая! Корова-то, глядите, как барыня, в чистоте да в обиходе, а баба несчастная у чужих из милости мыкается… Бабу, что тебе женой была, обеспечь сначала, а потом новшествами своими хвастайся, бахвал бессовестна-ай!

– Молчать! – грозно крикнул Степан. Он весь дрожал, лицо его побагровело. – Вот… видите, что делается! – задыхаясь от гнева и обиды, продолжал он. – Враги мои не мытьем, так катаньем хотят на своем поставить, хотят семь шкур с меня содрать, срам на людях устраивают. Н-нет, по вашему не выйдет! Вы от меня ничем больше не попользуетесь, кулацкие выродки!.. Убирайтесь отсюда!.. Ну!

– Уйдем, уйдем, кормилец, – с издевкой протянул Корзунин. – Вот только отблагодарим тебя… Ну, баба! Кланяйся, что ли!

Маркел с такой силой встряхнул за плечо Марину, что она рухнула на колени и вдруг, спрятав лицо в дерюжный свой фартук, заплакала навзрыд, беспомощно и безнадежно.

– Ой… не могу я! – вдруг громко всхлипнула Олимпиада и убежала в избу.

– Что, милая? Вчуже тяжко стало? – заныл ей вослед Корзунин и оглядел гостей горящими глазами, сузившимися, как лезвие ножа. – И вам всем, вижу, тоже не любо, соседушки…

Все молчали, только Марина, почти упав головой наземь, безудержно рыдала.

– Будя! – и Маркел одним рывком, как собаку, поднял Марину с земли. Она пошатнулась, водя кругом мутным, словно обезумевшим взглядом.

– О господи-и! – всхлипнул женский голос, потом еще и еще кто-то надсадно вздохнул, как от внезапной боли.

– Ну, поди, поди… бездомная! – и Маркел, подталкивая Марину, затопал к воротам. Калитка с грохотом захлопнулась.

– Эх-х! – шумно вздохнул Степан и бешено погрозил кулаком вослед. – Ехидна кулацкая, враг мой заклятый!.. Выбрал-таки денек, ворвался ко мне… праздник на дворе моем испортил… Вот, сами видите, товарищи, на что эти люди способны… Для своей подлой корысти они готовы честного человека перед народом осрамить, душу ему наизнанку выворотить, всем его делам помешать…

– Степан Андреич! – прервал Финоген, глянув на Баюкова печальными, словно потухшими глазами. – Кто корзунинской семейки не знает?.. Сам видишь, что Корзунины с женщиной сделали!

– Нечего об этом говорить, – резко возразил Баюков. – Она сама себе такую жизнь выбрала.

– Ох, где уж там… – вздохнул робкий женский голос, и еще несколько женских голосов повторили этот жалостливый вздох.

– Да, получилось оно не так чтобы… – пробормотал кто-то и смущенно спрятался в толпе.

У дверей нового коровника уже никого не было, и только крутобокая Топтуха, шурша сеном, жевала под распахнутым оконцем. На нее сейчас никто не обращал внимания, все, казалось, даже забыли, для чего пришли на баюковский двор. Кто-то приоткрыл калитку и вышел на улицу, а через минуту гости стали расходиться. Финогена и Демида, которые уходили последними, Степан взволнованно задержал у калитки.

– Финоген Петрович, Демид Семеныч… да что ж это? Ведь после осмотра было намерение поговорить по вопросам хозяйства… И вдруг на-ко… все разошлись!

Финоген вздохнул и глянул в сторону.

– Что же поделаешь… не расположен народ…

Уходя, он торопливо пообещал:

– Ужо вот зайду к тебе.

Демид приостановился, тяжело вздохнул и сказал мрачно:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Степан задрожал всем телом, схватился за голову – и увидел Жерехова. Тот стоял в тени крылечка необычно тихий, засунув руки в карманы легкого светлого пиджака, на котором празднично поблескивал боевой орден Красного Знамени.

Степан растерянно взглянул на орден и бессильно всплеснул руками, не зная, что сказать и что дальше делать.

– Д-да-а… какие дела-а! – наконец с расстановкой произнес Жерехов, надел фуражку и пошел к воротам.

– Николай Петрович… да что ж это… – заговорил было Баюков, но Жерехов тут же остановил его:

– Погоди. Не сейчас, а несколько позже поговорим. Пока же обдумай все, что здесь произошло.

Степан почему-то не посмел выйти на улицу проводить секретаря волостной партячейки. Стук отъезжающих колес невыносимой болью отозвался в его сердце.

Он остался один, оторопело оглядываясь по сторонам и будто не узнавая своего недавно такого праздничного двора.

Кольша, бледный и дрожащий, робко высунулся из дверей дома.

– Что? Испугался? – глухо спросил Степан, и нестерпимая обида, гнев и боль охватили его.

– Будь они прокляты, корзунинское племя! Не люди, а какой-то яд, гниль, мерзость!.. Неужто не поняли люди, что старый подлец выслеживал меня и нарочно пришел срамить? И ведь добился своего: ушли мои гости, смутились… Да неужто всамделе по его, по-корзунински вышло? Неужто из-за его подлой провокации люди меня уважать перестанут… меня, передовика советской деревни?.. Нет! Шалишь!.. Я свою правду докажу, докажу!.. Верно ведь, Кольша?

Младший брат растерянно развел руками.

– Да уж, наверно, так оно и есть, Степа.

– Эх, зелен ты еще малый-неудалый, – усмехнулся Степан. – Липа, вы где? – крикнул он.

Домовница что-то неразборчиво ответила ему.

– Вы здесь, Липа? – повторил он, войдя в кухню, и замер на месте: Липа стояла спиной к нему, плечи ее вздрагивали.

– Липа! Что такое? – испугался Баюков. – Что случилось?.. Да скажите же… Липа!

Но Липа только мотнула головой и еще сильнее заплакала.

Степан робко дотронулся до ее плеча.

– Липа… поверьте, горько мне, в первую голову, что праздник наш этот подлец испортил… Да, поди, он и вас походя оскорбил? С него станется… Ведь все видели…

Домовница вдруг круто обернулась к нему. Ее распухшее от слез лицо залил жаркий румянец, который был так гневен, что, казалось, вот-вот хлынет на белый платок.

– Все видели, а только вы словно ослепли, хозяин!

– Как… то есть… ослеп? – опешил Баюков.

– А так! Соседи-то как со двора ушли? Радовались по-хорошему, а потом – на… без словечка ушли, все сразу… Что вы об этом думаете?

Степан опять возмутился:

– Так неужто же вы не поняли, девушка, что на глазах у всех ведь провокация произошла? Нарочно Корзунины ко мне ворвались. Так неужто же не понятно, что старичина Корзунин нарочно пришел меня срамить?..

– Нет! – крикнула, топнув, Липа. – Нет! Это вы не понимаете: совсем не Корзунин, а вы сами осрамились!

– Я – осрамился?! Я?!

Если бы Липа сейчас в сердцах даже замахнулась на него, Степан не был бы так поражен, как поразили его эти слова. И кто, кто говорил их? Та, которая с таким рвением помогала ему и во всем понимала его!

– Грех вам так говорить! – произнес он побелевшими губами. – Уж кто-кто бы такие слова обо мне сказал, но не вы, Липа… От вас я никак не ожидал.

Что-то дрогнуло в лице домовницы, она вытерла глаза и заговорила мягче, но с той же непримиримостью: