Текст книги "Двор. Баян и яблоко"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
– Так и нужно записать, – посоветовал Никишев. – А при этом необходимо пояснить, кто именно плохо, нерадиво работал…
– И верно ведь, – подхватила она, удивленно поднимая брови. – Значит, так и сделаю!
– Так-с, – протянул Шмалев и вслух усмехнулся. – Слушаю я ваши советы, московский гость, и думаю… как это быстрехонько вы превзошли наши колхозные порядки!.. У нас ведь, хоть все жилы из себя вытяни на работе, бригадир все равно проверять начнет, – не осталось ли где еще жилочки, – которую можно напоследок в ниточку вытянуть…
– У кого-кого, а у тебя, Шмалев, все жилы целехоньки, – жестко заметила Шура и, забравшись на лестницу, молча начала снимать яблоки.
«Похоже, затишье перед бурей», – подумал Никишев.
Ефима Колпина, который тоже просил зайти и «поучить насчет ведомости», Никишев застал у нагруженной тележки. Быстро роясь шестипалой рукой в корзине, Ефим говорил расстроенным голосом:
– Глядите, ребята! Это яблоко вот не только с веточкой, но даже с древесной корой сдернули… В уме вы или нет?
– Кора не шелк, – бойко кинула худенькая тонкогубая девушка.
– Бери дороже, на ней гнезда плодовые! – пригрозил Ефим.
– А ты, малина-ягода, что делаешь? – обратился он к краснощекой и высокой девушке. – Яблоко вместе с плодовой веточкой рвешь! На будущий год тут, как пить дать, яблока не уродится… Вот какие дела, головушка!
– У кого-то она дурья, вовсе дурья голова! – раскатилась Устинья Колпина. Задержавшись в пути, она во весь голос выражала свое презренье старательному мужу. – Дери рот шире, авось начальство похвалит, подлипала ты несчастный!..
Горечь сожаления за так внезапно и легко утерянную власть, злоба на мужа, столько лет, по ее мнению, обманывавшего ее своею робостью, обида, стыд перед людьми за свое унижение – все это не давало ей ни минуты покоя. Устинья всю ночь проплакала, помня только одно, что она – жертва и загубила свою жизнь с этим смешным нелюбимым человеком.
Увидя его сейчас взыскательным и оживленным, Устинья почувствовала, что она до краев кипит ненавистью к мужу, настолько крепкой и сладкой, что казалось – исчезни это сейчас, Устинье нечем будет жить на белом свете.
– Кого вы слушаетесь-то, ребята! Глупей себя в головные поставили… Ничего он не знает, дома и то десятая спица в колесе…
Устинья так и кипела местью, жаждала униженья Ефима, стыда его и позора.
И вдруг все дружно ахнули: маленький Ефим, ловко и молодо подскочив, сжал пальцами Устиньины губы, словно перед всеми несуразно разыгралась лошадь.
Устинья с визгом рванулась, еле удержавшись на ногах, и, как безумная, заплевалась во все стороны.
Кругом хохотали. Улыбалась, проходя, Валя, упорхнувшая из ее дома сирота. Это был последний удар.
– Валька! – взревела Устинья. – Что ты делаешь, дрянь?.. Мать ведь в гробу перевернется!
Валя бросила в свою плетушку последнее яблоко и, бережно высыпая свой сбор в общую корзину наркизовской бригады, сказала с застенчивой строгостью:
А ты бы не мешала людям, тетенька.
– Устинья Пална, что с тобой, матушка ты моя? – спросил смешливый, не сразу ею узнанный голос Шмалева.
– Ох, да ведь это ты, Борис Михалыч, – задохнулась Устинья. – Вот спасибо!.. Где мой участок-то?
– С удовольствием отведу тебя, Устинья Пална, – сказал Шмалев и, усмехаясь, взял ее под руку. – Слыхал, как тебя оскорбляли, и по-человечеству пожалел.
– Вот и спасибо, – бормотала Устинья, – спасибо тебе, Борис Михалыч… По гроб жизни спасибо!
– Чем богаты, Устинья Пална!
Шуру известили, что Шмалев исчез. Она только устало махнула рукой.
– От него больше вреда, чем толку.
Ее зоркие глаза давно уже заметили, что порученная ей бригада безнадежно отстала по сдаче. Если даже успеть обснять все яблони на участке, все равно времени так много потеряно, что все первые места будут завоеваны другими. Шуре вспомнилось, как Петря Радушев вчера перед отъездом шутливо внушал ей: «Ну, Александра, куда ни шло, второе место займешь!» Вот тебе и второе место – какой позор!
На дорожке показался Шмалев. Он шел, закуривая на ходу, и синий дымок его папиросы празднично, как лента, вился вокруг его плавно помахивающей правой руки.
– А ты, вижу, разгулялся, – прозвучал ему навстречу жесткий и тугой голос. Николай, бородатый молодожен, смотрел на Шмалева, возвышаясь над придорожными кустами своим массивным телом. – Александру подводишь, ребят сказками морочишь. Легкая жизнь у вашего брата. Доберемся мы до вас!
Шмалев приостановился и сощурился.
– Старайся, мы не против. Негодны здесь, так сборы недолги: баян под мышку и пошел счастья искать… И… прощай, ангел, до свиданья…
– Дьявол гладкий! – сказал ему вслед Николай.
Он увидел Никишева и, точно винясь, проговорил опять обычным мягким своим басом:
– Поперек горла встал мне человек, а как перешибить, воля твоя, не знаю.
После обеда сборщики заторопились. За Пологой свинцевело небо, шел низом резкий прохладный ветер.
– Как бы буря не грянула, разрази ее! Сейчас сырость для яблока – прямо смерть!
Даже капля дождя на глянцевитой янтарной кожице вредила бы яблоку, как оспа. Оно должно было дозреть в лежке сухим, не тронутым ни прелью, ни пятнами, ни червем.
Еще до сумерек счетчики успели сдать в склад яблоки.
– Ефим, выходит, первым! – изумился Наркизов (он шел вторым).
Ефим же заразил всех нетерпением:
– А ну, высчитывай показатели. Неча их квасить, объявляй!
И на собрании перед складом Наркизов громко зачитал отличные показатели Ефима Колпина.
Петря Радушев подоспел почти к самому началу. Он стоял в широких дверях склада и покрасневшими от дорожной пыли глазами озирал шумную толпу.
– Александра, здравствуй! – крикнул он, вытягивая жилистую шею и словно показывая всем, как приятно иметь дело с такой девушкой, как Шура. – Здорово, дорогая заместительница-бригадирша! Как дела?
Шура помахала ему, силясь улыбнуться.
– Ну, ну, высчитывай, брат, скорей! – заторопил Петря Наркизова, а сам все смотрел на Шуру, не замечая ее опущенного взгляда. – Как-то мои инструкции выполнили? А ну, чем все-таки мы тебя, Ефим Колпин, побили?.. Да читай ты! – нетерпеливо подтолкнул он Наркизова.
– О чем читать-то? – хмуро спросил тот.
– Фу, тюлень! Об Александре Трофимовне читай.
– Да не знаю я, что тут читать, – откровенно сказал Володя.
– Что так? – рассердился Петря. – Читай об Александре!
– Да бригада у Александры Трофимовны сдала позже других, – вяло заговорил Наркизов, боясь взглянуть в сторону Шуры.
– А первым кто? – подозрительно спросил Радушев.
– Говорю, первым – Ефим Колпин, – смущенно повторил Володя Наркизов. – Второй моя бригада, третья…
– Ладно! – грубо прервал Петря и сгреб шапку на голове. – Очень вами тронуты, Александра Трофимовна… Удружили, благодарим!
– Бывает, – слабо ввернул Ефим.
– А ты расти, Ефимушка, расти! – и Петря ударил его по плечу. – Ты всех перефорсил. Честь тебе и хвала, Ефимушка! А мою дурацкую башку за то, что бригаду сдуру доверил не тому, кому следовало, надо за волосья драть вот так, вот так…
И Петря с силой дернул себя за буро-желтые редкие волосы.
Никишев видел, как ушла Шура, низко опустив свою недавно гордую черноволосую голову. Андрею Матвеевичу вспомнилось ее лицо и взволнованное чувство живого общения с ее раскрывающейся в своих порывах, как цветок, богатой душой – в часы беседы с ней двух москвичей в ночном саду. С той Шурой ничего общего не было у этой бледной и молчаливой женщины, словно пришибленной сознанием своей позорной неудачи или своей невольной вины. Что же произошло с ней, отчего же бригада, только на один день доверенная ей Радушевым, оказалась на последнем месте по сдаче?
Профессионально-художническое чутье Никишева и стремление обязательно и, что называется, из первых рук разобраться в причинах явления, соединились с глубоким сочувствием к Шуре, с тревогой за нее – и потому Никишев, стараясь не возбуждать ничьего внимания, незаметно выбрался из толпы и пошел следом за Шурой.
Ее тихий голос, словно закипевший от тяжелого внутреннего потрясения, когда она на его вопрос ответила: «Потом скажу», все еще звучал в ушах Никишева, как призыв о помощи. Может быть, сейчас Шуре даже остро-необходимо высказаться, облегчить душу.
Шура шла так быстро, что Андрею Матвеевичу, отяжелевшему пятидесятилетнему человеку, приходилось почти бежать за ней.
Наконец она распахнула калитку и вошла в то зеленое преддверие большого сада, где стоял приземистый, черно-серый от старости домик бывшей «экономии», ныне скромное жилье Семена Коврина.
Здесь, в отсутствие председателя, было безлюдно и тихо, только низовой ветер с шумом раскачивал высокие кусты старой сирени.
Шура села на верхнюю ступеньку крылечка, охватила голову руками и на миг замерла в немом отчаянии и скорби.
Увидев перед собой Никишева, она опустила руки на колени и прерывисто вздохнула.
– Хуже всех я теперь… на последнем месте… видали? – сказала она тусклым, словно высыхающим голосом. – Мне бригаду поручили, а я ее честное имя опозорила!.. – Плечи ее вдруг задрожали, и протяжный стон долго сдерживаемой боли вырвался из ее груди.
– Погодите, погодите… От того, что вы всю вину взвалите на себя, причины неудачи еще не будут прояснены… – успокаивал Шуру Никишев. – Кроме того, поверьте мне… я почти вдвое старше вас, повидал жизнь и людей и думаю, кое-что понимаю. И как я ваш характер представляю: вы хотели сделать все, чтобы выполнить с честью обещание, данное Радушеву. Но какие-то, как я полагаю, неожиданные обстоятельства вторглись в ваши планы… и все пошло не так. Давайте же проясним все эти обстоятельства… хорошо?
– Да, да… я расскажу вам…
– Рассказывайте кратко, чтобы вам лишний раз не расстраиваться… факты и факты!
Рассказав все, Шура добавила с горечью:
– А я-то как попалась – доверие, сочувствие оказала человеку, а он мне за все это отомстил… и даже, вот видите, клевету на меня возвел!.. Подумать больно, как Семен на это посмотрит… еще поверит, пожалуй… ведь ревность у него…
– О Семене не беспокойтесь – разъяснения его бывшего комиссара помогут ему верно разобраться в этих событиях!.. А что касается ревности (Никишев, прищурив глаз, многозначительно улыбнулся Шуре)… то эта ревность будет досаждать ему только до тех пор, пока вы с ним не вместе… Поверьте и в этом вопросе опыту старого воробья!.. Ну… как?
– Да уж придется поверить… – робко улыбнулась Шура. – Но все-таки, как же это могло произойти?.. Я ведь тоже знаю жизнь и в людях как будто разбираюсь. И вдруг так ужасно ошибиться, увидеть какого-то совсем, совсем чужого, злого человека… и откуда он такой взялся?.. Вы, Андрей Матвеич, как образованный, партийный человек, наверно лучше нас можете проведать, откуда такой вот Борис Шмалев взялся?
– Да что ж тут проведывать, милая Александра Трофимовна? Такие люди, как Шмалев, скандалистка Устинья, пресловутый дедунька с его «родом», да и еще кое-кто наберется, – известно, откуда взялись: из того собственнического мира, который разгромила наша революция. В старой революционной песне поется: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног»… Народ наш строит новый мир, а есть и такие люди, которые никакого праха от старого мира не отряхнули, а принесли в нашу эпоху всю его грязь и пытаются протаскивать его законы и обычаи в нашу жизнь… Шмалев, я уверен, тоже один из этих типов… и он втерся в ваш коллектив, как чуждая сила, которая может только портить и разрушать создаваемое другими. У меня пока нет прямых доказательств, но мне так и представляется, что эти несчастные корзины, обрушившиеся вниз, в приречный песок, – дело рук Шмалева. Вы говорите, что это были громадные плетенки, которые кладутся на розвальни?.. Сами по себе они весили немало, да еще вмешали каждая десятки пудов яблок. И если их с расчетом, возможно даже наполовину на весу, поставить на осыпающийся край песчаного, высокого берега, то они просто неминуемо должны были рухнуть вниз на приречные пески или просто в Пологу.
– Батюшки… да что же это такое? – пораженно прошептала Шура. – Зачем было Шмалеву… коли это всамделе он подстроил… зачем ему было так подло поступать, если он сам же хотел свою вину загладить? Он должен был стараться изо всех сил… а тут… я даже как-то связать это в мыслях не могу.
– Видите ли, хорошая моя… Стараются загладить вину или исправить ошибки те люди, которые в глубине своей души честно решили: я перехожу на сторону новой жизни, я хочу строить.
– А тот, у кого в душе этого решения нет…
– Тот, случается, даже наперекор собственным расчетам и разуму не может удержаться от жажды разрушения… Знаете, в бурные дни революционной борьбы и в первые годы восстановления нашего хозяйства я видал людей обоих типов… Кстати, когда у вас кулаков выслали?
– Да всего года два назад. Их хоть и не так уж много было, а все очень заметные: четыре прасола, а с ними заодно шерстобитов трое, хорошие мастерские имели, работников держали, потом три лавочника и еще четыре богатых двора, которые по-всякому промышляли…
– Смотрите-ка, друг мой, а ведь это был целый взвод богатеев… и вовсе недавно они жили среди вас и влияли на людей…
– А у нас как-то привыкли считать, что раз кулаков выслали, так и зла никакого не осталось… Петря Радушев, я сама слышала, скажет: «У нас кулаков нет, только честные остались». Вот мне сейчас в голову пришло: мало мы думали, сознавали, что к чему и кто с чем к людям приходит.
– А если вы задумаетесь всерьез, вы не раз придете к выводу, что человеку мало только работать…
– Но как же помочь в этом людям, Андрей Матвеич?
– Вы попали в самую точку, Шура. – Оживился Никишев. – Вот об этом именно я хотел бы поразмыслить вместе с вами, с Семеном, с Володей Наркизовым и со многими другими… вообще о глиной цели и причинах разных дел, которые у вас происходят.
– Как же мы будем думать вместе? Пожалуй, не выйдет ничего.
– Я постараюсь научить вас, как и всех других.
– Интересно это очень, – сказала она, заметно ободрившись, но недоверчиво покачав головой. – Но как вы это устроите?
– А! – рассмеялся Никишев. – Это вы потом увидите.
– Посмотрите… – вдруг шепнула Шура, вглядываясь в сумеречную дымку. – Сюда Шмалев идет… конечно, он меня ищет!
– Что же ему нужно от вас?
– А в бригадирской ведомости я очень резко об его поведении в бригаде записала… вот он наверняка и идет объясняться.
– Знаете что? – торопливо предложил Никишев. – Я войду в дом, приотворю дверь… все услышу… и вы будете знать, что ваш недруг разговаривает с вами при свидетеле.
– Хорошо.
Через две-три минуты Никишев услышал громкий раздраженный голос Шмалева. Шура не ошиблась: он пришел объясниться по поводу ее бригадирской записи.
– Разве это допустимо обо мне одном всякие бесчестные слова писать? Вы же… временная бригадирша… меня прямехонько под председателя угрозу подвели… Вот он теперь на меня еще пуще накинется!.. Да где же справедливость у вас? Не я один шутил и смеялся, а и все другие смеялись. Не хуже других я работал, они тоже не поспевали…
– Хватит… – сурово прервала Шура. – Не ты один… но все с тобой пришло, все только ты принес. Не зря я тебя чертополохом назвала… ты, как зараза, появился у нас в бригаде!.. За доверие мое к тебе… ты меня уважения людей лишил… а я без этого уважения дышать не могу!.. Ты без ножа человека режешь, и не тебе о честности рассуждать…
– Вот какой теперь разговор пошел, Александра Трофимовна!.. То оказывалось, что Семен да я, грешный, делили вас одну между собой… а вы все решить не могли, кого из двух молодцов вам выбрать… а теперь, вижу, перед Семеном расстилаетесь…
– Молчи! – гневно и страстно вскинулась Шура. – Не смей Семена задевать!.. Он так высоко над тобой стоит, что твоим рукам, подлый лодырь, никогда не дотянуться до него!.. А от примечаний моих о тебе в ведомости, хоть я и временным бригадиром была, я все равно не отступлюсь…
– Уж хоть бы как «спасибо» за песни мои да за баян мой скостить это злосчастное примечание! – с издевательским смешком предложил Шмалев.
– Сгинь-пропади этот проклятый баян, враг человеческий! – как ужаленная, вскрикнула Шура. – Подумать бы, знать бы мне, не заступалась бы я за тебя, не доверилась бы тебе! Пусть бы баян твой хоть об угол трахнуть, пусть бы…
– A-а… Вот оно куда пошло-о! – злобно, свистящим голосом протянул Шмалев. – Ну нет, многого захотели! Вы меня еще дешево цените. Вы на последнее замахнулись… на безвинный мой баян. А не вы ли, о хорошей жизни мечтая, целыми часами его слушали? А теперь клянете!.. Не заработали еще вы таких прав, Александра Трофимовна!.. Еще поплачете от моего баяна! Еще не то увидите и услышите…
Тут Никишев распахнул дверь и вышел на крылечко.
– Вы так громко спорите, Шмалев, – произнес он спокойно, – что даже сквозь седьмой сон человек услышит ваши заклинания.
Шмалев вздрогнул от неожиданности и, круто повернувшись, зашагал прочь.
Сергей Сергеевич Баратов в дурном настроении, скучая, сидел у ворот радушевского дома и курил. Небо темнело, свистел ветер, серые столбы пыли неслись по улице, а гроза все еще будто никак не могла разразиться.
– Можно присесть к вам на минутку? – спросил подошедший к нему Шмалев.
Несколько удивленный Баратов подвинулся, давая Шмалеву место, но, верный своей невмешательской политике в отношении этого человека, ни о чем не спросил его. Шмалев сам без промедления рассказал только о грозящей ему, «одинокому баянисту» неприятности из-за «ехидного примечания» в ведомости.
– Обойдется, – утешил его Баратов.
– Легко рассуждаете… и вообще что же это вы, образованный, тонкий человек, души моей не выручаете? – заговорил Шмалев с насильственным смешком. – Уж вам-то бы карты в руки насчет всяческого спасения!
Баратов ответил благожелательно и убежденно:
– Вы сильный и оригинальный человек, и спасать вас незачем… да и не знаю, как это делается!
Шмалев отвернулся, присвистнул и, вставая, сказал нараспев:
– Пособить бы молодцу поточить сабельку, – быть бы вражьей голове во зеленой во траве!..
Баратов, несколько опешив, посмотрел ему вслед: для чего понадобилась Шмалеву эта строчка явно из старинного разбойничьего фольклора?
– А… да ну вас всех! – совсем заскучал Сергей Сергеевич и решил пойти переночевать к Никишеву, благо Семена Коврина нет дома.
Едва он вошел к Никишеву и произнес первые слова, как вместе с грохочущими раскатами грома наконец разразилась гроза, с бесконечными разрывами молний и проливным дождем.
– Вот умница, вот прелесть! – весело говорил Никишев, захлопывая оконце на своем чердачке.
– Кто прелесть? – рассеянно спросил Баратов.
– Гроза, конечно!.. Целый день ее ожидали, боялись, что она грянет не вовремя и нарушит работу людей… а она, голубушка, чинно-благородно разразилась только к ночи. Люди спокойно спят под дождь, а плодовый урожай покоится под надежной защитой. Жизнь! Как она похожа на эту грозу с громом, с разверзающимся от молний небом, с потоками дождя, который мчит вниз, к черной бурливой реке, щебень, гальку, мелкие сучья, песок. Торжествующая, полная неистощимой мощи гроза размывает и обрушивает берега, создавая на их месте новые горы, равнины и леса. Жизнь, как и земля, – это вечная юность перемен!
– О боги! Куда мне спастись от твоего лиризма, Андрей?
При свете молнии Баратов посмотрел на оживленное лицо приятеля и подозрительно спросил:
– Э… да ты, кажется, не только грозой, но и еще чем-то доволен?
– Не скрою, доволен. Приятно, знаешь ли, когда у хорошего и неглупого человека шире раскрываются глаза на жизнь.
– А! Был с кем-то у вас, Андрей Матвеич, очень многозначительный разговор. Уж не с Шурой ли?
– Да, с ней… Но почему ты молчишь, Сергей?
– А что мне говорить?.. – недовольно усмехнулся Баратов.
– Может быть, поинтересуешься настроениями Шуры, – ведь она «общая» наша героиня, Сергей.
– Интерес мой, признаюсь, уже далеко не тот, что прежде. Мои психологические прогнозы не оправдались. Я ожидал взрыва и столкновения страстей – Шура и Валя. А Валя полными жалости глазами смотрела сегодня на поражение Шуры как заместительницы Радушева в его бригаде. А этот… черт его подери, Ромео-Шмалев до хрипоты доказывал Радушеву, что Шура «преподло» с ним поступила, так как резко-отрицательно выразилась об его работе. Словом, все мои надежды на «извечные» чувства разрушены… И вообще ерунда… Довольно! Я заскучал. Надоела земля, поднимите меня над «хлебом насущным», над суетой дня. Мы слишком сыты этим, и потому… извини, Андрей… я боюсь, что твой опыт читки отрывков первоначальной, еще эскизной редакции на собрании колхозников, едва ли может пройти удачно.
– Конечно, – задумчиво сказал Никишев, – неудача возможна.
Он с минуту прислушался к перехлестам ветра и шуму дождя за темным окном и вдруг с молодым возбуждением сказал:
– Видишь ли, кроме того, насколько я сам смогу преобразить все виденное, тут еще помимо меня действует одно обстоятельство. В жизни здешней столько путаницы и противоречий, что в них ноги вязнут, а люди уже привыкли барахтаться во всем этом. Они страдают душой, терпят помехи в работе, урон и ущерб в личной жизни… И часто не могут взорвать серую пыльную кору, которая скрывает под собой подлинную суть и причину явлений.
– О! – иронически обрадовался Баратов. – И тут является мастер вымысла, который даже, например, камень, попавший в хлеб, может обратить в алмаз…
– Грош цена такому мастерству! Нет, пусть он покажет, как нередко под пыльной корой возникает истинный плод жизни. И вот она, жизнь, сияет освобожденно истинным своим смыслом, и вот истинная ее песня, рождающая разум и силу!.. Впрочем, моя будущая читка – это же все не ново. Вспомним высокий классический пример: еще Гамлет разоблачал в пьесе убийц) своего отца.
– Н-да!.. «Раненый олень лежит, а лань здоровая смеется». Желаю тебе успеха, Андрей. А я недоволен и устал. Вот послушаю, как пройдет твоя читка «Что я видел наяву», и поеду домой, буду читать Гофмана и… может быть, пойду в бухгалтеры.
Баратов снял голубую пижаму, лег и жалобным голосом попросил отворить окно, когда приутихнет гроза.
Однажды утром Шмалев показал Петре только что полученную увесистую заказную бандероль для «колхозного актива», посланную на имя «Бориса Михайловича, моего уважаемого информатора», как писал ему обязательный Дима Юрков. Приехав в Москву, Дима Юрков «с сердечной благодарностью» посылал «для колхозного актива» еще десять экземпляров газеты, где он напечатал очерк о колхозе «Коммунистический путь», как о «родоначальнике будущих городов-садов», о его героях и замечательных людях. Петря даже оробел, увидя на снимке в общей группе («коллективистский обед») себя, Семена, Шуру, Наркизова и многих других. Был заснят особо дедунька Никодим Филиппыч с неразлучным лапотком на колодке и отрекомендован как «престарелый слушатель вечернего университета», а рядом с его беловолосым личиком улыбалось лицо Бориса Шмалева, «заведующего культурной революцией» в колхозе.
– Вот это человек, писатель Дмитрий Юрков, вот это деятель, я понимаю! – громко восторгался Шмалев и тут же вслух прочел Петре «беседу с колхозником о внутренних ресурсах».
– Ну, из слова в слово наш с ним разговор! – шумно восторгался он. – Ну, спасибо тебе, дорогой московский товарищ, довел мои мнения до общества. Вся Россия сейчас мои слова читает да смекает: «И в деревне у нас есть умы, есть люди…» Смотри, согласились ведь со мной, напечатали! И что с механизацией зря торопиться не надо – тоже принято! Ура! Я советскую власть знаю: уж что ей не по губе, нипочем ходу не даст, а вот с моим мнением, поди ж ты, согласилась! Уж теперь-то, дядя Петря, придется тебе и моего совета послушать. Вот он, совет-то мой, в газете напечатан, как руководящий материал!.. Такой совет выполнять надо!
Петря Радушев был застигнут врасплох. Шмалев предложил ему план «самой легкой и дешевой консервации плодового урожая», как и напечатано в газете.
Во-первых, до каких пор ждать этой обещанной рабочими-шефами сушилки, которая все еще где-то едет. Пока что нет никаких известий, готова ли вообще сушилка, привезет ли ее председатель? Во-вторых, у народа «сердце болит», что уйма ранних сортов яблок еще лежит на складе, а они ведь долгой лежки не снесут. Так и погибнуть может ценная продукция, которая «зазря» дожидается машинной сушки. А в-третьих, четвертых и пятых… сложа ручки смотреть на это «каторжное» дождливое небо и ждать у моря погоды, когда есть надежное средство все обратить в ценный продукт, который «с руками рвет кооперация»? Старые хозяйки-колхозницы, тоскуя, смотрят на холодные жерла своих печей, дедовских широкогрудых русских печей с их добротным теплом, которое надежнее всяких машин. И отчего же, отчего не организовать массовую печную сушку? И не позор ли отказываться от такого простого, но хозяйственно важного мероприятия.
Петря не умел взвешивать «за» и «против», и не был искушен в хитрых схватках по увязке дел, причин и следствий. Семен, обещавший приехать на другой же день, не ехал уже четвертые сутки; погода действительно была отвратительная. И гостеприимные пасти дородных русских печей показались Петре достойными разрешить судьбу колхозного яблока.
– Ладно, пока сушилка подъедет, куда ни шло – организуй! – сказал он Шмалеву.
И тотчас же после обеда две подводы начали развозить яблоки из склада по печам. Устинья, удивительно подобревшая, первая распахнула перед яблоком двери своего дома. Нашлись еще и еще соседки, которые тоже истопили печи. Дедунькины же снохи и сыновья работали, не жалея рук и пота.
Вскоре после утреннего ошеломившего Петрю разговора Шмалев уговорил Радушева послать Наркизова с группой ребят на мельницу, а Ефима Колпина за кой-каким спросом в сельсовет – слишком все они «за технику обижаются», без них спокойнее. Петря хотел было возразить, но махнул рукой: взялся за гуж – действуй.
Сопротивление оставшихся было скоро сломлено Шуре, например, в десять голосов сказали: «Знаем, знаем, как в коренниках ходишь», а Петря Радушев, все еще сердясь на нее за непредвиденное замешательство в его бригаде, не захотел защитить ее, и Шура, забрав с собой Васятку Коврина, заперлась у себя дома.
Никишев безвыходно сидел на своем чердачке или за широким столом в комнате Семена и лихорадочно работал: к написанным уже, как он называл эскизным главам будущей повести Никишеву хотелось добавить картины сбора, «несчастный день» одной бригады и столкновение хорошей девушки с человеком, не стоившим ее доверия.
Баратов, промочив ноги, простудился и лежал на теплой лежанке, ожидая, когда понизится его гриппозная температура.
А по улице уже озоровала, сбитая на сладком плодовом соку, шмалевская частушка:
Никаких машин не надо. —
Печка дюже знойная.
Обождем мы с техникой,—
Штука беспокойная!
На заре приехал Семен. За ним на двух подводах везли части сушильной машины. Не прошло и четверти часа, как он узнал все.
– Ты что это, ополоумел? – встретил он Петрю хриплым шепотом. – Сами технику заводим и сами ж, выходит, ей башку сымаем?.. Смешки идут над сушилкой, слыхал? Частушки против техники поют, слыхал?
Петря неразборчиво бормотал о «деле» и «деловом подходе», о десяти пудах первой и, ей-ей, очень дешевой сушки.
– Дурак! Балда! – свирепел Семен, и глаза его, покрасневшие от бессонной ночи, казалось, готовы были насквозь пронзить гневным взглядом тощее и подвижное тело Петри Радушева. – Наша машина осилит тысячу кило за восемь часов. Тысячу кило, понимаешь? А эти десять пудов,, десять! – повторил он, топая и трясясь от злобы, – со всех печей!.. – Семен, не сдержавшись, постучал пальцем по сухому, костистому лбу Петри: – Тут-то есть у тебя что-нибудь? – Он точно впервые увидел своего соратника и исполнителя. – Кому доверил, а?.. Ты ж, прямо скажу, мечту мою дискредитируешь, свиньям под ноги бросаешь! – Взглянув на жалкое лицо Петри, впервые в жизни попавшего под такой разнос, Семен опомнился. – Бес с тобой… Ладно!.. Техника уже прибыла, как-нибудь выкрутимся, выправим положение.
Совершенно расстроенный Петря показал ему присланную Димой Юрковым газету с очерком о колхозе «Коммунистический путь». Димины измышления Семен прочел одним духом и, распалившись, плюнул на шуршащий на ветру лист.
– Печать изменила! Ах ты пропасть – печать предала! – повторял он, охая и мотая головой, точно заболев от разочарования. – Уж развернусь же я на собрании! – заговорил он немного спустя, запустив пальцы в смоляные свои волосы. – Уж раскрою я всем глаза на ход события! – Он встал перед Никишевым, сверкая горячими глазами. – И… слышь, товарищ комиссар… от сердца спасибо тебе за то, что ты Шуру ободрял в тот разнесчастный день!..
Он отвел Никишева в угол комнаты (хотя Петри уже там не было) и с жадным вниманием, опять шепотом начал его расспрашивать:
– Значит, так она и сказала, не смей, мол, Семена задевать… высоко, мол, он стоит над тобой? Ох, как она этого лодыря пронзила, молодец, умница моя!
Никишев сказал, что Шура у себя дома, а Васятка с ней.
– Бегу! Бегу к Шуре и к сынишке! – крикнул Семен.
Когда он вернулся от Шуры, Никишеву не пришлось его ни о чем спрашивать: его ликующие глаза и беззвучно улыбающиеся губы выражали его чувства сильнее всяких слов.
После обеда сушилка стояла уже в сарае. Семен простер руки к ее грузному, еще холодному телу и, словно заклиная, проговорил:
– Дайте срок – пол зальем асфальтом, стены утеплим, проведем вентиляцию. А потом уже не на дровах, а на электричестве будут работать наши сушильные камеры. Вот тебе и первый цех консервного завода!
Вокруг сушилки сновали люди. Володя Наркизов, обожающими глазами следя за безусым, как и он, инструктором, слушал его объяснения. Рычаги, сверкающие сталью и румяным лаком рукояток, возбуждали его, как боевые мечи. Не в силах далее сдерживаться, он, нервно посвистывая, положил руку на рычаг.
– А ну, действуй, – кивнул Семен, и Наркизов, залившись румянцем, потянул рычаг вниз.
С легким визгом вскрылась стена, и чистое сквозистое сито высунулось вперед, как просящая пищи ладонь.
– Пробу! Сейчас же пробу!
При виде загудевшей сушилки Петря Радушев совсем сбился с тона: с каким лицом прикажете слушать каждого, кто напомнит о глупой суете у чернолобых печей под музыку баяна?.. Он, Петря, отдал бы пять лет жизни, чтобы только забыть про эту авантюру.
Задумавшись, Петря задел локтем плечо Устиньи Колпиной.
– Очумел! – сказала она нелюбезно.
– Ох!.. А ты тут зачем? – невпопад спросил Петря и растерянно поклонился стоявшему рядом с ней Ефиму. Тот так и цвел замысловатой улыбкой, полностью, как показалось мнительному Петре, направленной в его сторону.
– Вот привел Устинью Палну поучить настоящей механике. Вот это я понимаю! Взгляни-ка, Устинья Пална, какое чудное сооружение!
