Текст книги "Двор. Баян и яблоко"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)
Устинья Колпина, выпятив вперед страшную свою грудь, которая могла бы прокормить буйвола, стояла идол идолом, вытаращенные глаза ее остекленели от пустоты, она стыла в ужасе, потому что на пятом десятке жизни оказалась глупее ребенка.
– Вношу предложенье, – повторил Никишев еще небрежнее и веселее. – Если товарищи верят написанному Димой Юрковым, я, пожалуй, не буду и продолжать свою работу.
– А кому оно, писанье это, нужно? – почти взревел Семен и, вдруг выхватив из размякших рук Устиньи злополучный номер, смял и бросил его в угол, как ненужную ветошь.
– Газета – дело государственное! – взвизгнул дедунька. – Переплюнете, вам же худо будет!
– Про то помалкивай, – и Семен пошел грудью вперед. – Государство наше знает, кто на что плюет. Не твоя это забота. Плесень!
Вошедший Петря остолбенел на пороге, – навстречу ему словно пахнуло раскаленным воздухом борьбы.
– Благодарю товарища Петрю Радушева! – сразу ошарашил его пронзительный и сладкий голос Шмалева. – Вот кто сообщил мне, что меня опозорить хотят!
И Шмалев, точно наперекор косым взглядам, устремившимся на Петрю, низко поклонился ему.
– Спасибо тебе! Предупредил меня!
Петря отчаянно заметался:
– Врет он, врет! На афише все можно было прочесть! И что он мне голову крутит?
– Это он жалит тебя напоследок! – крикнул Николай.
– Позвольте! – крикнул Шмалев и, приподнявшись на носках, широко распахнул руки, словно готовясь мячиком перелететь через все головы. – Позвольте! Конца еще не написано. Вся эта история, которую вы развеся уши слушали, не имеет, так сказать, выводов, а только одни догадки…
– Был конец! – раскатисто пробасил Семен. – Шло дело к концу: хотели механизацию нашу, глядя на дождь, зарезать. По печам думали яблоки растаскать. И в руководстве малохольные умы нашлись. Да не вышло по-вашему… уж не суждено вашему брату битву выиграть…
– Стой! – взмолился Петря, словно его понесли шальные кони. – Разве я знал? Разве я для себя? Запугали меня с газетой этой да с портретами… Некогда мне было думать-то одному… решил… думал, выполнят с ним еще прытче.
– Вот-вот! – так захохотал Семен, что Петре впору бы провалиться сквозь землю. – Теперь учись думать, Петр Андреич!
– Так его! – Шмалев залился судорожным, лающим смехом. – Бей направо и налево, чужих и своих, чужих и своих!.. А все-таки, граждане (он все еще лаял)… а все-таки меня тут (он даже проткнул пальцем газету)… очень высоко поставили, ваши доносы не сразу напечают.
– Напечают! – прозвенел, как звонкая струна, голос Шуры.
А Семен подхватил:
– Очень нам нужно «доносы» на кулацких выродков писать!.. Мы лучше в газете расскажем, как кулацкую заразу узнали да выгнали из наших садов!.. тебя выгнали, Шмалев!
– И уйду, дьявол с вами!.. Свет не клином сошелся! – выкрикнул Шмалев, передергиваясь злой и нервной дрожью. – Уйду в город, буду в клубах играть…
Его воспаленный взгляд горел бешеной и одинокой тоской зверя, сбитого с тропы.
– Думаете – вот и нет меня? Нет, и мы вовек не кончимся. Мы в крови живем. Она, кровь крестьянская, только волю, сытость, песню обожает, потому хватит для меня места. Под вами земля скрипит, подо мной радуется…
– Горит под вами земля, – усмехаясь, бросил Никишев и, взяв под руку Шуру, пошел к выходу.
Володя Наркизов, еле дождавшись конца собрания, схватил за плечо уходящую Валю.
– Слушай, – говорил он, упоенно чувствуя свою взрослую жизнь. – Ты сегодня так хорошо поступила, что тебе надо-идти в комсомол. – Он помолчал и добавил: – Мы с тобой не работали… и я прежде всех тут виноват. Но ты извини и готовься к вступлению в комсомол.
Валя слушала его, смущенно и радостно улыбаясь, – от этого круга знакомых лиц на нее веяло теплом, светом и надеждами…
.– Да куда же я… – начала она, не веря в то, что говорила. – Я же малограмотная вовсе, ума не накопила.
– Ума достанет, – даже обиделся за нее муж. – Низко себя ставишь, ты не таковская! Только, конечно, трудно, молодые люди, ей вместе с вами хлопотать, она же детная мать.
– Ничего! – зазвенела Лиза. – Дети у ней пока не ношенные, а пригретые.
И все засмеялись.
Баратов уже лежал в постели.
– Видел, видел твой успех, – начал он разговор с Никишевым. – Ты старая бестия, Андрей. Тебе удалось растрясти умы благодаря тому, что ты очень близко держался земли, той, что непосредственно здесь, под ногами. Но в общем, конечно, твое торжество честное, несмотря на хитрость.
– Хорошо, – продолжал Баратов, – что на сегодняшнем собрании была исчерпана тема о газетном параде Димы Юркова. Фу, как стыдно! Я даже словно заболел, пока тут все искали этот ядовитый корень. Его роль кончилась – и прекрасно. Как будто и моей совести легче… Завтра на заре я уезжаю, поезд уходит в пять часов. Скорее домой, в Москву, в Москву!.. Мне столько нового обдумать надо…
Семен улегся в постель, но сон не шел к нему. У стены сладко спал Васятка, и Семен закрыл было глаза. Но волнения и страсти только что пережитого необыкновенного вечера, как крепкое вино, бродили в нем. Почему-то снова и снова ему вспоминалась картина ночи из повести Никишева, одинокая фигура человека, обезумевшего от жадности и злобы, который бродил среди яблонь… и мечтал, чтобы эти тысячи пудов драгоценных колхозных яблок принадлежали бы ему одному.
«А что, если Шмалев тоже бродит сейчас в саду?» – и Семен при этой мысли вскочил с постели и торопливо начал одеваться в темноте.
«Долго ли яблоню испортить? – напряженно работала его мысль. – Тюкнуть по стволу яблони топором изо всей силы раз-другой, вот она и начнет сохнуть… За ночь-то можно целую аллею перепортить!»
«Что яблони?.. Чудак ты!.. Новешенькая сушилка стоит в сарае, а сторожа около нее нету!.. – догнала первую другая мысль.
Семен схватил из-за шкафа охотничью двустволку и как сумасшедший выбежал из дома.
Добежав до сарая, он ощупал висячий замок – и тут же ужаснулся про себя: ничего не стоило сковырнуть этот замок одним прикосновением лома!
«Сегодня я часовым буду, а потом по очереди верные люди будут сторожить драгоценность нашу!» – пообещал он на будущее, полный тревожной и упорной уверенности, что появился здесь в самое время.
Дождя уже не было. Тучи, редея, кучками уносились куда-то, и бледная луна, мелькая среди темнобурых разрывов облаков, уже бросала тонкие и слабые лучи на размокшую от непогоды аллею. И тут Семеном овладело странное нервное чувство: ему почудилось, будто кто-то следит за этой, робко выплывающей луной. Словно опасаясь, когда она полным светом обольет ночную землю, кто-то невидимый тихо и сторожко шел в темноте, огибая стену машинного сарая.
Семен прижался плечом к противоположному углу, прислушиваясь к приближающимся шагам. Из-за угла показался человек, которого в темноте можно было принять за горбуна, если бы не знать заранее, что он имеет обыкновение носить баян в чехле со стороны левого плеча. А сейчас за баяном темнел еще какой-то узел. Человек приблизился к дверям сарая и поднял правую руку.
– Стой! – заревел Семен и выстрелил в воздух. Отдачей так сильно ударило его в грудь, что он еле устоял на ногах. Но это не помешало ему услышать, как о железный засов что-то тяжело звякнуло. Затем глухо протопали шаги и все стихло. Семен подскочил к дверям, зашарил по грязи и, нащупав лом, далеко отбросил его в сторону. Потом схватился опять за висячий замок и, погладив его, как друга, зычно крикнул:
– Эй!.. Стой, вражина, стой!
Но никто не отозвался.
– Убежал, проклятый!
Семен опять поднял ружье, но вслед за грохотом выстрела в сочном и сыром воздухе не раздалось ни вздоха, ни вскрика. Шмалев ушел, будто растворился в ночной тьме.
Выстрелы разбудили людей. Они бежали отовсюду, и Семену пришлось несколько раз повторять то, что он пережил полчаса назад.
– Ищи его, ребята! – закричал молодежи Володя Наркизов и первым бросился на поиски.
– Исчез, как злой дух! – объявил Николай Самохин.
– Еще где в другом месте объявится, – зло добавил Наркизов, – и опять будет муть в головах сеять!
– Нет, уж недолго их породе проклятой нашу землю топтать… мы его не отыщем, так в другом месте его найдут да как ядовитый корень вытравят! – уверенно заключил Семен.
Среди тревоги и суеты не заметили, как посветлело небо и как мягкий, теплый ветерок повеял в лицо.
– Смотрите, рассвет! – воскликнула Шура. – Ах… ну до чего же хорошо, Семен, милый… Гляди!
И оба загляделись на раскинувшиеся во всю линию горизонта, ласково колеблемые утренним ветром, сверкающие свежей, омытой листвой, родные свои сады.
1932–1955
