Текст книги "Двор. Баян и яблоко"

Автор книги: Анна Караваева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

«Так и жмет!» – усмехнувшись про себя подумал он, но вслух сказал:

– Дай хоть передохнуть, подумать… Я вот военный человек, а и то, видишь, передышки запросил.

– Ну, ну… за Красную Армию не прячься! – лукаво погрозила Липа. – Хорошие дела, сам понимаешь, не квасят, а торопятся выполнить скорее!

– На этой же неделе срок определим, – обещал Степан. – С общественными делами надо это дело сообразовать – ведь о тракторе сейчас хлопочем. Согласна?

– Еще как согласна! – ответила Липа, просияв ему навстречу своими нежными глазами.

На сеновале, накрывая холстиной свою душистую постель, Кольша рассказывал старшему брату:

– Ныне, под вечер, когда ты еще у Демида был, видел я, как Марина к нашему огороду подходила. Плакала сильно. Ревет прямо как телушка.

– Что-то, помнится мне, ты на Марину прежде жаловался, – усмехнулся Степан.

Кольша возразил серьезно:

– Так прежде все по-иному было. Слышь, Степа… не кормят даже ее толком Корзунины… Марину-то. «Мучают, говорит, они меня и Платона». А Липа ей говорит: «Не спуталась бы с ними, у настоящих бы людей совета спросила, не было бы у тебя горя такого». Ну, утешала она Марину, уговаривала, молока, пирога ей дала. А Марина тут меня увидела и говорит: «Не сердись на меня, Кольша, сама не знала, что делала тогда…» Слышь, Степа, прямо не узнать Марины-то: грязная, худая, а глаза такие, будто десять лет не спала… «Я бы, говорит, Степану в ноги поклонилась, чтобы простил меня, из-за меня ведь все горе пошло». А Липа сказала, что довольно Марине унижаться, да и не требуется. «Степан, говорит, и без твоих земных поклонов все поймет… они, оба брата, говорит, – Кольша довольно фыркнул, – люди душевные. А Степан Андреич, говорит, ведь человек на отличку, большевик!.. Может, говорит, поначалу и тяжело ему будет совсем по-иному дело решать, да своим же дворовым добром поступаться… а все-таки, все-таки…»

– Ну-ну! – заторопил его Степан. – Чего ты замялся?

– А я вспоминаю, как Липа про тебя сказала. Да!.. «А все-таки, говорит, верю я, что партийная душа у Степана Баюкова верх возьмет над мужицкой».

– Так она и выразилась? – взволнованно переспросил Степан. – «Партийная душа верх возьмет»?

– Да! Из слова в слово сказал тебе! – горячо подтвердил Кольша.

«И мальчишку на свою сторону перетянула!» – думал Степан, глядя на освещенное луной курносое лицо уже крепко спящего Кольши. Сам он не спал. События и переживания последних дней снова, как прибойная волна, едва откатившаяся и вновь с шумом примчавшаяся обратно к берегу, нахлынули на него. А кроме того, Степан впервые представил себе, как тяжело и больно было Липе говорить с ним: она-то верила в него, верила, что его «партийная душа возьмет верх над его мужицкой душой», а он упирался, огорчал ее, доводил до слез.

«Да, было ведь такое, было!.. Но больше не будет. Слышишь, Липушка?»

Сон все не шел к Баюкову. Он глядел в черный квадрат окна, где в бездонной дали чисто и трепетно мерцали звезды.

«Видно, я уже домучиваюсь, – думал он, переворачиваясь с боку на бок. – Эх, Липа, Липа! Доконала ты меня, зелень упрямая!.. Вот уж никогда бы не подумал, что так она меня за сердце схватит!..»

Утром к Баюкову заехал тот самый волостной агроном, в присутствии которого проверяли и взвешивали семена, и передал, что товарищ Жерехов ожидает его завтра к себе.

На другой день Баюков приехал в волость.

Поздоровавшись, Жерехов оглядел Баюкова, подтянутого, чисто выбритого, в выглаженной Липой гимнастерке с темно-малиновыми петлицами. По всему было заметно, секретарь волостной партячейки был удовлетворен его видом.

– Присаживайся, товарищ Баюков. Закуривай… А ты вроде осунулся немного… Здоров ли?

Баюков смущенно кивнул.

– Здоров.

– Ну, рассказывай, как дела идут у вас в товариществе… да уж заодно и как твои дела… словом, обо всем вместе рассказывай не торопясь, у меня время для этого нарочно оставлено.

Так «обо всем вместе» и рассказывал секретарю Баюков. Жерехов слушал его, не прерывая и только временами вскидывая на Степана внимательный взгляд, в котором поблескивала глубоко запрятанная улыбка. Жерехов открыто улыбнулся только после того, когда Баюков, глубоко и облегченно вздохнув, произнес:

– Вот, пожалуй, все.

– Та-ак, – протянул Жерехов и снова улыбнулся, теперь уже совсем открыто.

– Что ж, настроение, вижу, теперь стало другое? Баюков, все еще смущаясь, развел руками.

– Да ведь, как говорится, думает головушка, а кажет путь народушко.

– То-то, брат… именно! В одиночку верного пути не найдешь, а с нашим советским народом с пути не собьешься.

Жерехов с явным удовольствием распрямил свою долговязую фигуру и быстро прошелся из угла в угол. Потом остановился перед Степаном и, помолчав, произнес:

– Вот и тебе, товарищ Баюков, полезнее всего было вместе с людьми в жизнь заглянуть, понять ее поглубже.

– Да, уж запомню я эти деньки! – невольно вырвалось у Степана, и тут же, застеснявшись, он замолк.

Жерехов тихонько засмеялся.

– И тебе, и каждому посоветую эти переживания действительно запомнить на всю жизнь.

– А помнить их все-таки тяжело, товарищ Жерехов, – откровенно признался Степан. – Вроде и стыдно за самого себя.

– Но не в стыде только дело, – многозначительно сказал Жерехов. – Задумывался ли ты, что подобные же переживания, вызванные только иными поводами, нелегко достаются и другим крестьянам, в том числе и передовикам? Задумывался ты об этом?

– Нет… даже в голову не приходило. А вы откуда знаете?

– Еще бы не знать? – засмеялся Жерехов. – Вся волость у меня на глазах, я вижу все перемены в ее Жизни. Трудности за всех переживаю… А перемены не так-то просто деревенским людям даются – многое в себе, в быту, в мыслях ломать надо… Да ты, я вижу, это понимаешь… недаром вот не забыл ты рассказать, как твоя невеста выразилась насчет мужицкой и нашей партийной, большевистской души… Неглупая девушка, кстати сказать.

Он усмехнулся краем глаза, увидел огонек, вспыхнувший во взгляде Баюкова, и продолжал:

– Ведь вот так крестьянин, середняк или бедняк, из простого хозяина двора становится активистом, общественником, членом партии. А такие люди, сам понимаешь, для партии, для государства советского очень нужные и ценные люди. Вот и ты, Степан Андреич, будешь для нас таким нужным человеком, если будешь держаться той линии, которая тебе, сам видишь, не так-то просто и легко досталась… Верно?.. И я тебе больше скажу: без тебя и других таких же крестьян-передовиков мы наше социалистическое государство строить не можем. Мы, рабочие и крестьяне, строим его вместе… Верно?

– Верно, – поддержал Степан, все сильнее чувствуя, что сегодняшняя беседа особенная в его жизни.

– Вот, к примеру, возьми нас с тобой, – продолжал Жерехов. – Оба мы коммунисты, но я пришел в партию из рядов рабочего класса. Я, токарь по металлу, стал потом командиром Красной Армии, а теперь я, представитель рабочего класса, руковожу партийной работой в волостном масштабе. Ты, крестьянин-середняк, из своего двора пришел в ряды Красной Армии, дрался за советскую власть…

– Вместе дрались, – вставил Степан.

– Да, да… вместе, брат, все вместе… Ты вступил в партию, вернулся к себе домой… И мог ли ты остаться тем же самым малоразвитым, несведущим во многом парнем, каким ты уходил в армию?

– Конечно, нет… жизнь-то ведь другая стала.

– Вот мы опять к тому же с тобой и пришли. Твой дворовый случай мне, партийному руководителю, показывает, что ты можешь расти, идти вперед, что ты можешь помогать нам, партии, рабочему классу. Ведь сколько дел-то впереди, какое государство-то мы строим! А чтобы наш разговор тебе еще крепче запомнился, вот я тебе слова самого Ленина сейчас приведу.

Жерехов взял со стола небольшую книжечку, раскрыл ее и спросил:

– Ты читал статью Владимира Ильича «Лучше меньше, да лучше»?

– Нет, не знаю такой… не читал, – смутился Степан.

– Обязательно прочти… от этого многое просветлеет у тебя в голове, – настоятельно сказал Жерехов. – Вот тебе, возьми… есть у нас в запасе, специально для актива. Что еще неизвестно тебе и трудно будет понимать, я рад буду разъяснить.

– Большое спасибо, – сказал Баюков.

Разъяснив кратко, для чего написана была Лениным статья и что говорится в ней о крестьянстве, Жерехов раскрыл страницу, где несколько строк было жирно подчеркнуто красным карандашом.

– Итак, слушай, Степан Андреич: «Только тогда мы в состоянии будем пересесть, выражаясь фигурально, с одной лошади на другую, именно, с лошади крестьянской, мужицкой, обнищалой, с лошади экономий, рассчитанных на разоренную крестьянскую страну, – на лошадь, которую ищет и не может не искать для себя пролетариат, на лошадь крупной машинной индустрии, электрификации, Волховстроя и т. д.»

– А лошадь эта – трактор? – догадался Баюков.

– Правильно понял! – весело воскликнул Жерехов и вынул из ящика стола полевой цейссовский бинокль.

– Вот за этой новой «лошадью», «лошадью крупной индустрии», я слежу из дня в день. Вот этот мой военный бинокль верно служит мне теперь, в мирном строительстве.

Секретарь подошел к окну и навел бинокль на желтеющую невдалеке кромку полей.

– Поди-ка, поди сюда, Степан Андреич! – радостно воскликнул он, продолжая быстрыми пальцами наводить бинокль. – Видно! Вот как раз видно ее, нашу новую лошадку… Гляди!

Он передал Баюкову бинокль и спросил с волнением:

– Ну… видишь? Видишь?

– Вижу! – ответил Степан.

На горизонте, над черной полоской земли, двигался трактор, крошечный, как жучок, но необычайно четко видны были все его части и каждое его движение. Видна была его тоненькая, как иголочка, труба, его корпус, и даже голова водителя, чернеющая живой точкой. В этом двигающемся далеко крошечном предмете тем не менее легко и безошибочно угадывалась заключенная в нем наступательная сила. Он двигался не останавливаясь, упорный, неукротимый железный конь. Баюкову вдруг представилось, как этот железный конь поднимает многопудовые комья земли, которая буграми вздымается из-под колес.

Водя биноклем и будто сам двигаясь следом за трактором, Баюков смотрел и смотрел, как зачарованный.

– Что? Хорош? – спросил Жерехов, когда Степан, широко и радостно улыбаясь, отнял наконец бинокль от глаз.

– Уж скорее бы этого коня у нас на полях увидеть! – ответил увлеченно Баюков.

– Скоро увидите, – пообещал Жерехов. – Сейчас трактор пашет поле соседнего с вашим карпухинского товарищества, а потом – к вам.

– То-то, поди, карпухинцы радуются, Николай Петрович.

– Всяко бывает, Степан Андреич. Одни радуются, а кое-кому трактор совсем не по нраву. Наверно, знаешь, как в том же Карпухине кулаки агронома пристрелили? А в Рожкове в разных концах села в одну ночь два дома сгорели. В Ивановке комсомольца до полусмерти избили, а в Телятникове председателя сельсовета ночью ножом пырнули… еле беднягу от смерти спасли. И, заметь, все это было там, где крестьяне создали товарищества и где трактор землю пахал. Как видишь, классовая борьба разгорается. Сейчас у нас по волости всего два трактора – и обчелся. А через несколько лет, конечно, целая колонна машин появится. Сейчас у нас тозы организуются, а потом, возможно, тоже появится что-то новое… И все это, товарищ Баюков, в первую голову нам, коммунистам, делать и нам руководить народом. Еще много будет всяческих трудностей… И борьба с врагом будет обостряться, но победа будет наша!

– Да уж за что взялись, от того не отступимся, товарищ Жерехов!

– Держись всегда такой линии, Степан Андреич. Эх-х! – и лицо Жерехова вдруг приняло страстно-мечтательное выражение и стало совсем молодым. – Эх-х, товарищ Баюков!.. Кабы я мог, в каждую бы душу заглянул, в каждую бы больше смелости и силы вдохнул… чтобы подобрался у нас такой отряд работников, такой… – зажмурившись, он покрутил головой, – чтобы за каждое большое и новое дело брались бы все дружно, крепко… Сам знаешь, мы, коммунисты, на глазах у народа живем. Верно мы сделали – при нас останется. Хорошая слава, по пословице, у порога лежит, а худая по свету бежит. Вот и твоя, опять же замечу, дворовая история потому меня и волновала, что это не твое только личное дело. Дошел ты до правильного разрешения, держись и помни: добрая слава не для тебя только хороша, а всей работе партии помогает.

Жерехов вдруг сел рядом с Баюковым на длинный полужесткнй диван, обитый клеенкой, и заговорил, понизив голос, с глубоким доверием:

– Если бы ты знал, Степан Андреич, как я за наших коммунистов и вообще за передовых людей душой болею!.. Все их удачи и хорошие дела для меня как солнышко в окошке, а всякие их прорухи… вот здесь, как говорится, на горбу! – и секретарь звонко пошлепал себя по загорелому затылку.

Степан посмотрел на него и подумал: «Когда вот люди так на тебя надеются, надо вовсе совести не иметь, чтобы их доверие обмануть».

Он возвращался домой в праздничном настроении, будто его чем-то щедро и надолго одарили, а в нем самом открыли новый источник сил, способностей и возможностей сотворить еще много хороших, полезных для народа дел, о которых он, правду сказать, не задумывался.

– Теперь у меня словно гора с плеч! – вслух произнес он, хотя ехал один.

Чувство свободы и душевной легкости так веселило, что Степан даже запел. Он знал, что голоса у него нет, что петь он не умеет, и все-таки пел, вернее орал во всю ширь своей здоровой груди:

 
Никто пути пройденного
У нас не отберет.
Э-эх, Конная Буденного
Дивизия вперед.
 

Каурый, помахивая хвостом и потенькивая хрипловатым колокольчиком, бойко бежал домой.

Давно уже не бывало в баюковском доме такого веселого и говорливого обеда, хотя за столом не было ни капли вина, да и день был будний.

После обеда Баюков ушел полежать на сеновале. Но, услышав внизу быстрые шаги домовницы, он открыл глаза и прильнул к щели, откуда ему хорошо виден был свой и корзунинский огород. Кажется, еще никогда не казалась ему Липа такой красивой, стройной, свободной, как сейчас, когда она шла навстречу Марине. А Марина, таясь за кустом боярышника, поджидала ее. Точно впервые Степан видел свой огород и старый плетень, отделяющий его от корзунинского огорода. Но две женщины протянули друг другу руки, не замечая этого плетня. Стоя плечо к плечу, Липа и Марина говорили тихо и дружно, как сестры, свидевшиеся после долгой разлуки. Горбила спину, всплескивала руками Марина, гнулась, как березка под непогодным ветром. Липа же стояла свободно и прямо, чем-то уверенно гордясь, и все в ней поражало Баюкова новой, чистой, только теперь открытой красотой.

– Вот она… какая! – шептал Степан, и сердце в нем радостно замирало. – Смелая она, справедливая… Липа, Липушка моя!

И вдруг, чуть не вскрикнув, поразился новым открытием: широко научилась шагать Липа-домовница. Через будущий свой двор перешагнула, ни о чем не пожалела – человека нашла.

– Что это… я… что? – бормотал Степан, а сам весь дрожал, в груди что-то радостно кипело и рвалось наружу.

Он вскочил на ноги и, полный чудесного нетерпения, побежал туда, где Липа поднимала к жизни человека.

– Эй… бабы… эй… товарищи женщины! – кричал Степан, призывно махая руками. – Товарищи женщины!..

Домовница мигнула Марине, и та, все поняв, просияла, закивала ему навстречу.

Сколько времени проговорили втроем – не считали. Первый раз после многих дней смотрел Степан в лицо отвергнутой им Марины спокойно и жалостливо.

– Не видел тебя никто из Корзуниных?

Марина успокоила:

– Все в город на базар уехали, а Платона опять на лесосеку послали.

– Ты не рассказывай пока никому, о чем мы тут говорили, – учил Марину Степан. – Ты даже Платону пока не говори… он еще проболтается кому и все дело испортит.

– Как можно? – пугалась Марина. – И Платону не скажу.

– А знаешь, почему пока не надо говорить? – хитро подмигивая, спрашивал Степан.

Марина, еще не совсем понимая, покачала головой.

– Лишняя болтовня может нам всю картину испортить. Вот ты слушай… Нет, вы обе только представьте себе, товарищи женщины, какая картина получится… Вот сидят все Корзунины и едят тебя, Марина, поедом едят… а уж меня, а уж тебя, Липа, честят, честят – хуже некуда!.. И вдруг ворота открываются – б-бах, р-раз! Идем мы с тобой, Липа, ведем корову, на шее у нее колокольчик позванивает. А на веревочке за Липой поросята бегут… Кольша на подводе зерно семенное в мешке везет, да и барахло всякое кухонное тут же за компанию… Корова мычи-ит, р-реве-ет на новом месте, посуда гр-ремит, поросята хрю-ю-кают!.. Вот картина-то будет, Марина… а?

– Господи… Да уж подумать только… – дурея от радости, шептала Марина.

– Да уж… действительно расписал! – и домовница уже который раз утирала смешливые слезы. – Вот так всех этих злыдней стыдить да и учить – я согласна!

– А тут, глядишь, оба вы с Платоном к нам в товарищество вступите… вот я тебе сейчас разъясню!

Степан разъяснял, а Марина слушала, кивая и улыбаясь.

– Ты вроде не все поняла, Марина? – усомнилась Липа.

Но Марина только радостно отмахнулась.

– Господи-и… ежели ныне еще не все поняла, так завтра получше пойму!.. Уж раз вы оба тут, значит дело хорошее. А мы с Платоном от добрых людей не отстанем!

– Вот как она заговорила… смотри-ка! – засмеялась Липа, и ее ласковые глаза с такой бесконечной уверенностью посмотрели на Баюкова, что ему захотелось сделать еще больше, чем он обещал.

– Батюшки… голубчики вы мои! – всхлипнула Марина. – Как мне отблагодарить-то вас… ума не приложу.

– Шш!.. Тише! – заговорщицки прошептал Баюков. – Главное, пока не шуми, не болтай никому ни слова!.. Уж недолго теперь ждать тебе и мучиться. Вот скоро трактор к нам прибудет, вспашем наше поле – и тогда я займусь твоими делами, Марина… Приготовим все, что есть для продажи, и… – он почему-то присвистнул, – утром раненько запрягу Каурого – и в город на базар. Выберу тебе ха-арошую корову… И тут начнутся перемены и красивые картины!

– Ой, батюшки-и! – залилась тихим счастливым смехом Марина. И домовница, переглянувшись с Баюковым, тоже засмеялась.

Едва домовница и Баюков вошли оба во двор, едва захлопнулась за ними дверца из огорода, девичьи руки, теплые и ласковые, обняли Степанову шею.

– Вот хороший-то… родной… милый мой!

Так крепок был ее поцелуй, что Степан, будто захмелев, прижал к себе Липу сильными руками – и весь мир вокруг них будто заплясал веселым сватом.

О прибытии трактора в деревню Бережки стало известно еще с утра накануне.

– Нам, закоперщикам, приготовиться надо, чтобы встретить нашего помощника достойно… во! – и Демид Кувшинов, многозначительно крякнув, отвесил важный поклон, как бы уже видя перед собой этого помощника.

– Да уж лицом в грязь не ударим, встретим всей душой!.. Верно ведь, Степан Андреич? – и Финоген, не без лихости подбоченясь, подмигнул улыбающемуся, довольному Степану.

Так началось на баюковском дворе совещание членов товарищества, посвященное «вопросу о встрече трактора». А после совещания Липа, Кольша и еще целая кучка деревенской молодежи засели за работу. К вечеру было готово длинное кумачовое полотнище, где были нашиты крупные белые буквы: «Да здравствует советская техника!»

С вечера все бережковские мальчишки получили от Финогена строгий наказ – во все глаза следить за дорогой.

Одна мальчишечья ватага устроилась на крыше сарая Демида Кувшинова. На крыше сохранилась башенка старой голубятни, которую наблюдатели и оседлали еще на рассвете. Другие мальчишки толпились на Демидовом дворе и у ворот, готовые при первом же сигнале с голубятни стремглав разбежаться в разные стороны с криками: «Едет! Едет!»

Никто из наблюдателей никогда не видел трактора, но все знали его главную примету: идет без лошади.

Было около шести утра, когда с голубятни раздался восторженный вопль: «Едет!» – и тут же ребята рассыпались по улице с криками: «Едет!.. Трактор едет!.. Тракто-о-ор!»

Трактор еще только показался у поворота дороги в Бережки, а за околицу уже вышла целая толпа. Красное длинное полотнище, с приветственными словами туго натянулось на высоких щестах и пламенело над дорогой, как диковинные ворота, к которым приближалось само будущее. Все закричали «ура», а тракторист, заметив встречающих, привстал и замахал фуражкой.

Трактор приближался, чадя дымком и мерно прогрохатывая.

– Конь бежит, земля дрожит! – радостно воскликнул Финоген и захлопал навстречу трактору.

– Эх, хорош конь! – любовно произнес Демид, обратив к Баюкову еще невиданно светлое и доброе лицо. – Вот это подмога так подмога!

В радостном нетерпении все двинулись навстречу трактору. Когда он вплотную приблизился к встречающим, тракторист остановил машину и соскочил наземь. Это был черноусый человек средних лет с загорелым лицом, выпачканным машинным маслом и копотью. Тракториста встретили как давнего знакомого; ему пожимали руки, хлопали по плечу, по широкой спине, спрашивали, хорошо ли пойдет машина по пашенной земле.

– А вот увидите, что еще лучше, чем по улице! – усмехнулся тракторист и, севши опять за руль, дал газ.

Трактор въехал в ворота околицы, покатил по улице, сопровождаемый криками «ура», звонкими перекликами ребячьих голосов, переливами гармони.

– Ах, спеть бы! – горячо сказала Липа и чистым, свежим голоском начала:

 
Смело, товарищи, в ногу.
Духом окрепнем в борьбе!..
 

Сначала Степан, а потом ребята-школьники подтянули ей, и наконец получился целый хор, правда не очень складный, но зато каждый пел от души, во весь голос. Даже Финоген, сдвинув картуз на макушку, выпевал дребезжащим тенорком:

 
Вышли мы все из народа,
Дети семьи трудовой…
 

Демид посмотрел было с усмешкой на растроганно-веселое лицо Финогена и вдруг сам запел густым басом:

 
Братский союз и свобода —
Вот наш девиз боево-ой!..
 

Шествие повернуло в переулок, откуда дорога выходила прямо к полям.

Когда трактор сошел с проселка и вонзил все свои колеса в комковатую, затвердевшую землю паров, толпа вдруг затихла. Все неотрывно следили, как машина все шла и шла, поднимая большие пласты земли, которые, покорно поблескивая свежими срезами, бугристыми полосами вставали за трактором. Он шел все дальше и дальше, а люди, будто теперь уже окончательно уверившись в его силе, заговорили громко и, забыв старомужицкий обычай, не таясь показывали свое радостное удовлетворение и надежду.

– Слышь-ко, Степан Андреич… – вдруг произнес Демид, дернув Баюкова за рукав и отводя его в сторону. – Слышь-ко, что я тебе скажу…

Демид медленно, торжественным движением поднял руку и указал на трактор, который, уходя все дальше вперед, смешивал вековечные межи и полоски.

– Все вышло, как сказывали вы оба – волостной секретарь и ты… Что было обещано советской властью, то и дадено.

Он приблизил к Степану освещенное радостью лицо и произнес тише:

– Откроюсь тебе, как на духу… Я хоть и пошел в товарищество-то, а сам все чего-то побаивался, душа тайком все с чего-то побаливала… А ныне, гляди, уже ничего не боюсь.

Корзунины наблюдали за шествием сначала из чердачного окна, а потом спустились вниз и уже близко увидели всех, когда трактор проходил по переулку мимо их плетня.

Маркел стоял за толстым стволом старой корявой березы и молча глядел на улицу. Уже все прошли мимо, и только дымок трактора, как прозрачное сизоватое крылышко, взлетал вдали над колыхающимися, как волны, головами и плечами людей, – а Маркел продолжал неподвижно стоять на месте.

– Тятенька… что ты? – робко окликнула его Прасковья.

Свекор, не удостоив ее и взглядом, мрачно приказал сыновьям:

– Айда, поглядим… а вдруг споткнется где эта чертова машина?

Матрена высунулась было вперед:

– Тятенька, надо уж за стол садиться… варево кипит…

– За стол, за стол! – передразнил Маркел. – Тут нашего брата прямо на стол кладут, под божницу… Во-он она, погибель наша, дымит, тарахтит… – и он крючковатым темным пальцем ткнул перед собой, в ту сторону, откуда слышался ровный рокот мотора.

– Айда! Поглядим.

Когда мужчины ушли, Матрена стала громко жаловаться:

– Это что ж теперь будет? Похлебка готова, баранина с картошкой тоже в самый раз… садиться бы надо за стол, а они, на-ко, потопали в поле голодные… А пока они там глядят, все переварится, высохнет… У-ух, никудышная жизнь пришла!

– И когда этакая жизнь кончится, господь один знает! – горько вздыхала Прасковья.

Маркел и большаки проходили больше часа и вернулись домой голодные и потому еще более злые. Маркел сначала ел молча, а потом вытер бороду и, оскалившись, произнес:

– Да, бабы, не мне одному, старику, а всем нам ложиться под божницу, всем… вот как оно выходит!.. Не в чужую, а в нашу сторону камни летят, нам башку прошибить хотят! – злобно подчеркнул Маркел. – Сказали мне ноне, что нашему брату, крепким хозяевам, конец приходит… И кто это сказал? Х-ха… Демидка Кувшинов, наш батрак, когда-то и за человека его не считали… Увидел я этого обормота Демидку, и душа закипела. «Скоро же, говорю, выучился ты народом верховодить… а только спервоначалу спросить бы надо, желаем ли мы, народ, таких, как ты, слушать!» А он на меня глазищи вылупил. «Ты, говорит, Маркел Корзунин, не народ!» – «Это как же, говорю, «не народ», ежели я жив-здоров и, может тебя, худоногий, еще и переживу!» Демидка опять: «Все равно, говорит, таким, как ты, конец приходит». И Финогешка тут же сунулся: «Верно, говорит, Маркел, на глаз ты хоть пока и живой, а вроде и мертвый». – «То-то, говорю, вы от нас, как от мертвых, целый клин пашни украли!» Тут Баюков как из-под земли вырос и этак важно да угрозно меня спрашивает: «Как смеешь говорить «украли», когда земли эти нашему товариществу отписаны по постановлению советской власти и народа?» Тут и другие горлопаны подошли… и давай нас разными словами шпынять… Вот как Степка да этот – как его? – волостной секретарь всех их образовали!.. А трактор этот идет, идет, не споткнется… То-то и мужики храбрости набрались, обнаглели… самого беса не страшатся!.. А вот недельки через две-три посеют они на той земле – тут уж всему каюк. Будто никогда мы, Корзунины, там и ногой не ступали… Вот как нас прижали… Чуете вы все али нет?

Маркел, задохнувшись, приостановился, мрачно водя глазами. Потом бросил в сторону хмурых сыновей взгляд такого свирепого отчаяния и тоски, что даже тупой и малоподвижный Семен, почувствовав что-то необычное в состоянии отца, подавленно склонил низколобую голову. Андреян недовольно крякнул и с опаской глянул на отца. А Маркел, будто желая пронзить взглядом своих сыновей, продолжал с тяжелой и злобной одышкой:

– Меня, Маркела Корзунина, все эти людишки, как мальчишку желторотого, честят-шпыняют, а я бы их всех… и трактор этот подлый… – у-ух-х! – своими руками бы зашиб до смерти!.. А сыновья мои, большаки, надежа моя… стоят, как столбы придорожные, рта не разинут, в сторонке жмутся… обалдуи, дурни несусветные!..

Из отцовских уст посыпались упреки, перемешанные с такими зазорными словами в сторону Андреяна и Семена, что и разбитная Матрена далеко не сразу нашлась, чем умилостивить свекра. Заметив, что старик уже приустал браниться, Матрена смиренно приблизилась к нему и с низким поклоном поставила перед ним ковшичек крепкого изюмного кваску, который незаметно успела принести из погреба.

– Испей, тятенька, испей… чай, горло пересохло наших несмышленых уму-разуму учить! – ласково пропела она.

А пока Маркел осушал ковшик, Матрена торопливо продолжала:

– Мы же, тятенька, все в твоей воле, – зачем тебе на всякое наущенье силушку тратить?.. Ты просто прикажи нашим мужикам, прикажи – и пусть-ко они не выполнят по-твоему!.. Ты наказывай их хоть батогом, хоть кулаком, а мы с Прасковьей спасибо тебе скажем!

И, сохраняя на лице умильную улыбочку, Матрена полуобернулась к Прасковье:

– Верно я говорю?

– А то как же… так оно и есть, – покорно подтвердила Прасковья, злобно подумав про себя: «Лиса Патрикеевна, подлюга ползучая!»

В эту минуту вошла Ермачиха со своим незадачливым сыном, которого она тащила за руку, как младенца. Ефимка был трезв, уныл и чем-то подавлен. Хотя каждый из Корзуниных знал, что появление Ермачихи несло за собой только ущерб для хозяйства, ее приход сейчас был даже как-то кстати. Ее обычное приветствие, – уснащенное липкими словечками «благодетели» и «милостивцы», напоминало о прошлом, о котором так тосковали на корзунинском дворе.

– Вот пришла к вам, милостивцы, на судьбу свою пожалобиться, – плакалась Ермачиха. – Может, наставите нас, горемычных, прибавите вашего ума-разума!

– Да что у тебя, убогая? – прогудел Андреян, уловив во взгляде отца огонек оживления и любопытства к разговору.

– Все насчет охоты, насчет моего забиженного сынка… – ныла Ермачиха, утирая сухие глаза. – Пришлось ведь ему в волость тащиться, разрешение просить. А ему той бумажки и не дали… Да говори ты сам, чудышко! – и Ермачиха с неожиданной для ее тщедушного тела силой дернула за руку своего долговязого и неуклюжего Ефимку.

Тот, неловко разминаясь, будто поднимая невыносимую ношу, забормотал:

– Н-ну… пришел я в волость… и там ничего, как есть ничего не разрешают… <Ты, говорят, праздно-шатающий… зря в лесу палишь, безо время и птицу бьешь… Да еще, говорят, корову чью подстрелишь… Общество, говорят, не желает, чтобы ты, Ефим, ружьем своим куролесил…»

– Общество! Врут они, врут! – вскрикнула, как под ножом, Ермачиха. – Все это Степка Баюков крутит, всюду поспевает, дьявол горластый!.. И все-то ему удается, а народишко к нему льнет, как мухи к меду…

– Да-а… уж и срамили его, Степку этого, а он все равно верховодом остался… ништо его не берет, зубастого! – шумно вздохнул Маркел.

– Вот и я то же говорю, милостивец, – продолжала ободренная этими словами Ермачиха. – Моему злосчастному Ефимушке Баюков совсем свет застить хочет, а самому удача в руки так и плывет… На дворе у него – вот вам крест, сама только что слышала – двух свиней большущих нынче колоть собираются.

– Свиней колоть?! – оживились все Корзунины.

– Это с чего же? – раздумывал вслух Маркел. – Свадьбу, что ли, он играть собирается? Да ты, поди, спутала, старуха?

– И-и, нет, батюшка, не спутала, вот те крест! – клялась Ермачиха. – Насчет свадьбы ничего не слыхала, а как Финоген с Демидом на улице беседовали, слышала все до последнего словечка, вот как тебя, милостивец, слышу. Мы с Ефимушкой потихоньку позади плетемся, а эти двое, Степановы дружки, про свиней говорят: много, мол, Баюнов за такую упитанную скотину получит, даже на корову, мол, почти хватит…

– Ишь, одной коровы ему мало, вторую заводит! – завистливо молвила Матрена.

– Да, да… а мы, милая, страждем! – запричитала Ермачиха. – Нам свет застило, деваться некуда… Вот я и говорю: «Айда-ко, Ефимка, к благодетелям, может тебя в работники возьмут». Да кланяйся ты, орясина богова!

И она, толкнув сына вперед, заставила его низко поклониться Маркелу.

– Так, может, возьмешь его в работники-то, Маркел Карпыч?.. Будь бы он при месте, мне бы, старенькой, полегше было. А ведь теперь охотничать ему нельзя, того гляди под замок посадят, – так уж лучше пусть в работники к тебе пойдет… Разумом его бог обидел, а силищи в нем – сам видишь, сколько, невпроворот силищи… А уж слушаться он тебя будет, господи-и!.. Его, как дите, куда пошлешь, туда и пойдет, что прикажешь, то и ладить станет… Возьми его к себе, кормилец! – стрекотала Ермачиха, кланяясь и утирая уже непритворные слезы.