Текст книги "Двор. Баян и яблоко"
Автор книги: Анна Караваева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
Маркелу, кажется впервые в жизни, стало не по себе. Давно мысленно приговорив к смерти старуху, он был уверен и в том, что люди уже забыли его непутевую жену и, значит, похороны ее пройдут незаметно. А проводить Дарью до кладбища собралась вся деревня. Среди людей, косо посматривающих в его сторону, Маркел заприметил баюковских свидетелей.
И недоброжелательные взгляды, которые бросали люди в сторону Маркела, большаков и снох, и разговоры, которые довелось ему слышать, встревожили его.
– Сколько их за Баюкова стоят – целая орава! – ворчал он, сидя дома за ужином.
– Еще прицепятся, черти, и к старухиной смерти… вона ведь что на похоронах болтали: горькая, мол, была ее доля, замучил, мол, Дарью муж, вышиб, мол, из нее здоровье… и тому подобное… Это, положим, мое было дело, мне сам бог велел Дарью учить, насчет этого я уж давно перед Спасом моим ответил… А вот эти, нонешние… они для меня сатаны хуже… господи, прости меня, грешного!
Встав из-за стола и перекрестившись на темный лик икон, Маркел сурово приказал домашним:
– Молитесь крепче! Одна у нас надежда: на помощь божию. Молитесь!
– Уж как молимся-то, тятенька! – плаксиво промолвила Прасковья. – Уж как страждаем! Скорей бы только это погибельное дело избыть.
Но пришлось «избыть» еще одно дело, о котором все Корзунины как-то забыли. На имя Марины Баюковой прибыла повестка, приглашающая ее явиться в город «для расторжения брака со Степаном Баюковым».
– Вишь что делает! – только и нашелся Маркел.
– Это он жениться задумал, – шипела Матрена. Большаки гудели:
– Ох, что-то будет… На суде-то Марина уж не жена окажется, а вовсе чужая.
– А это Баюкову и на руку.
Решено было, что в город с Мариной поедет Матрена.
Всю дорогу Матрена изводила Марину попреками:
– Свалилась ты камнем нам на голову… не жилось тебе, дура, с мужем… в своем дворе, опозорилась, проворовалась, вот и выгнали тебя, как паршивую собаку. Коли своего ума у тебя не хватало, с людьми бы советовалась, межеумок несчастный.
– Я и советовалась с вами, со всеми, – горько отвечала Марина. – Вы за советы свои хорошо с меня получали.
– Те получки уже давно зажиты: кто тебя поит кормит-то ныне? Мы, Корзунины, твои благодетели.
– Не задарма, чай, кормите, – всхлипнула Марина. – Работаю на вас хуже батрачки, позже всех ложусь, раньше всех встаю… Господи-и!
– Она еще и отвечает, она еще и смеет!.. Ах ты… мышь бездомная!.. Вот как сброшу тебя с телеги, топай пешком в город! – мстительно крикнула Матрена, и Марина замолчала, глотая слезы.
Пышная, румяная заря поднималась на небе, но Марина не замечала ее.
Женщины вернулись из города уже поздно вечером. Как ни устала Матрена, а все-таки переполнявшая ее злость толкала рассказать, как прошло «расторжение брака».
– Будто на смех съездили: дела-то всего на час оказалось… Худого слова не говоря, скорехонько развели мужа с женой. Мы с этой вот бабой, – Матрена презрительно кивнула на Марину, – притащились как сдуру, как безъязыкие – слова сказать не умеем… А Баюков свою просьбищу как припечатал – ой, хитер, умен, проклятый… И все по его вышло, все по его. Не желает, мол, жить с такой-то… И на тебе – получай, мужик, свободу!
– Но ведь и я не хотела с ним жить… – начала было Марина.
– Молчи! – рявкнула Матрена. – Лучше бы жила да жила с мужем, бессовестная! Чего только и надо было дуре малоумной?.. Так нет, разврату захотелось, бесстыдница ты!
И каждый из Корзухиных добавил к этим жестоким словам еще новые оскорбления.
Когда наконец все замолкло в доме, кто-то тихо вошел в сени и тронул плечо Марины.
– Платошенька! – шепнула она и, забыв обо всем, прижалась к его худой груди.
Только начала она бессвязным шепотом рассказывать Платону о своих печалях, как дверь распахнулась, и в сени вошел Маркел.
– Будет! – прошипел он и, как щенят, отбросил в разные стороны Марину и Платона.
– Вы чего тут?.. Ишь… нищие оба, а тоже – охота беса тешить!.. Ваших ублюдков кормить некому!..
Марина долго лежала во тьме, дрожа, давясь слезами и ненавистью к Маркелу и ко всему корзунинскому двору.
«Запалить бы их всех…» – думала она, бессильно томясь и задыхаясь от ужаса.
Вернувшись из города, Степан не удержался и сказал Липе:
– А у меня большая новость! Я теперь свободный человек, Липочка!
Липа неторопливо подняла на Баюкова серьезный взгляд.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
– С женой я развелся, свободный теперь человек… можете меня поздравить! – и Степан хотел было рассмеяться, но выражение лица девушки остановило его. Темно-голубые глаза ее еще строже посмотрели на него, а румянец, окрасивший ее бледноватые щеки, показывал сердитое недоумение.
– А зачем вы мне об этом объявляете, Степан Андреич? Кажется, я никогда вас ни о чем таком не спрашивала.
«Не торопи ее!» – вдруг вспомнился Степану совет Финогена, и Баюков, спохватившись, растерялся.
– Конечно, конечно, Липа, – виновато заговорил он. – Но кому же я могу о таком деле рассказать, кроме как вам… и прежде всех?.. Ведь я же вам тогда… в тот день, помните, душу свою открыл… И я думал, что вы на такую новость не рассердитесь, а даже наоборот… и потому я…
Степан, окончательно запутавшись, умолк и огорченно махнул рукой.
Липе стало жаль его, она сдержанно улыбнулась.
– Сердиться мне зачем? Но, Степан Андреич, подумайте обо мне… Ведь я к вам поступила как домовница, я от вас жалованье получаю… я, сирота, своим честным трудом хлеб себе зарабатываю… и хочу, чтобы и вы, и люди меня уважали…
– Липа, голубушка, да что вы…
– Нет, погодите, Степан Андреич. У вас сейчас так получилось, будто я ожидала того, что вы мне объявили.
Девушка покраснела до слез, и Баюкову стало так совестно, будто он хотел обидеть ее.
– Липушка, милая! Да ведь вы же знаете, что я вас люблю… вы мне свет в окошке… Вот опять повторяю вам: выходите за меня, будьте моей женой!.. Ну, хоть завтра же… чем скорее, тем…
– Нет, так торопиться не следует, – рассудительно сказала Липа. – Мы среди людей живем… и всякий о нас с вами скажет: сегодня с одной развелся, а завтра уж на другой женился… А тут еще этот суд предстоит… Ах, Степан Андреич…
– Понимаю! – громко и торжественно произнес Степан. – Понимаю, Липа дорогая!.. Нет, я так не поступлю, чтобы вас люди уважать перестали. Наоборот, я так сделаю, чтобы все увидели, как вас уважать надо за вашу добросовестную отличную работу! Да, да!.. Так оно и будет!
– Подъехал кто-то! – прислушалась Липа. Баюков взглянул в окно.
– Батюшки! Сам секретарь нашей волостной партячейки… Николай Петрович Жерехов прикатил… Обещал – и вот приехал! – торопливо говорил Баюков, обдергивая на себе гимнастерку и приглаживая волосы. – Милости просим, Николай Петрович! – радостно кричал он уже во дворе.
Секретарь волостной партячейки Жерехов, сухощавый, долговязый блондин с заметно редеющими на макушке волнистыми волосами, приостановился на крыльце и, обмахиваясь фуражкой из сурового полотна, с улыбкой оглядел баюковский двор.
– А ведь без жердей-то куда лучше стало, товарищ Баюков! Пожалуй, ты первый в деревне придумал двор высветлить… а?
– Не совсем так оно выходит, – с улыбкой замялся Баюков. – Я поддержал и согласился, а придумала наша домовница Липа. «Что это, говорит, целый день ходи в полутьме… просто, говорит, тут ослепнуть можно».
– Домовница? – повторил Жерехов, испытующе покосившись на Баюкова.
– Ни-ни! – решительно произнес Степан, и лицо его приняло строгое выражение, родственное тому, которое бывало и на лице Липы. – Девушка эта, Николай Петрович, отменная, прямо сказать – дороже золота!.. Комсомолка, умница, работящая.
– Так, так… Сколько жару, однако, товарищ Баюков! – еще острее покосившись на него, усмешливо произнес Жерехов. – Ты ведь, я слыхал, с женой разводиться хочешь?
– Да уж развелся, – вздохнул Степан.
– А, вот как. Тогда, значит, ты можешь жениться на девушке, что «дороже золота»?
– С ней это не так-то просто, Николай Петрович. Сейчас она еще не пойдет за меня.
– Это почему же?
– Только после разбора моего дела с Корзуниными мне разрешено поднять этот вопрос.
О твоем этом пресловутом деле, об этой дворовой распре.
– Значит, не желает девушка лишних пересудов. Да! уже и у нас в волости знают.
– Откуда, каким образом? – с досадой спросил Баюков. – Я, кажется, никому об этом деле не рассказываю… осточертело оно мне во как!
– Ты не рассказываешь, так люди рассказывают… ваши деревенские, члены будущего тоза. К примеру, Демид да Финоген, твои ближайшие помощники, в прошлый раз, когда у меня были, выражали беспокойство.
– Это насчет чего же?
– Нетрудно догадаться, товарищ Баюков: люди тревожатся, чтобы эта дворовая распря не тянула из тебя силы, не мешала большому общественному делу.
– Это дело мне, как и всем, дорого, товарищ Жерехов, – заметно смутился Баюков. – О нашем тозе я вначале ни на день не забывал, двигал его вперед. Волостная партячейка… и вы, Николай Петрович, в первую голову все это отлично знаете. Но потом действительно… – Баюков замялся, – когда стряслось все это на моем дворе, было время, закружилась моя голова, закипело сердце, и я… тово… ослабил работу насчет нашего товарищества. Но теперь, сами видите, взял себя в руки.
– Верно, товарищ Баюков, по тозу дела продвигаются вперед. Вот сегодня, например, я к тебе завернул по пути, как обещал, с хорошей новостью.
– Насчет трактора? – обрадованно вскрикнул Баюков.
– Да. Угадал. Трактор вам, тозу, будет предоставлен, трактор вам вспашет всю вашу землю.
Жерехов вдруг круто повернулся к Степану и, устремив на него живой и острый взгляд ярких темно-карих глаз, спросил:
– Ты представляешь, товарищ Баюков, какое значение для всей дальнейшей жизни села будет иметь появление такой необходимой машины, как трактор?.. Прежде о тракторе знали только понаслышке, а тут своими глазами его работу увидят!
– Да уж люди его прибытия как праздника ждут! – радостно сказал Баюков.
– Понятно, понятно! – подхватил Жерехов, но его худощавое лицо с мелкими морщинками вокруг живых, остро поблескивающих глаз быстро изменило свое выражение на серьезное и даже строгое.
– Только вот что, товарищ Баюков, я обязан тебе сказать… и для этого также я заехал сюда: прошу тебя и всех вас учесть, что пока не так-то просто предоставить трактор. Известно, что до революции в России тракторного производства не было, и, значит, нам, большевикам, предстоит создать его. Придет время, когда у нас будут многие тысячи тракторов и других машин, а сейчас пока их немного. А тозы уже есть и еще организуются в разных местах нашей волости… значит, выбирать приходится, кому раньше трактор предоставить, на сколько дней… и все такое.
– Понимаю, Николай Петрович… в таком важном деле все надо рассчитать точно.
– И не только это, а и с вашей стороны все должно быть рассчитано, чтобы к приходу трактора все у вас было готово.
– Оно так и есть, можете даже проверить, товарищ Жерехов, все в полной готовности! – воскликнул Степан. – Списки всех желающих вступить в тоз вам известны. Да и весь сельскохозяйственный инвентарь, наличие семенного материала – все как есть переписано… хоть проверьте.
– А что ж, проверить полезно, – живо отозвался Жерехов. – Когда мы обсуждали на волячейке вопрос о тракторах, я за ваш тоз ратовал еще по одной причине – ты, как главный закоперщик, ведь мой однополчанин.
– Об этом я всегда помню, Николай Петрович, – приосанившись, ответил Баюков.
– Вот о том и речь шла. Я, как бывший командир роты, говорю, что помню, как Степан Баюков храбро дрался в гражданскую войну… уж надо полагать, что и сейчас он не подведет…
– Да уж будьте уверены, товарищ командир! – и Баюков, с широкой улыбкой на лице, вытянулся повоенному.
Жерехов глазами улыбнулся ему и спросил:
– А где же мы с народом поговорим? Здесь, у тебя?
– Н-нет… – замялся Баюков, – здесь неудобно…
Наша домовница Липа еще не совсем поправилась.
И, боясь, чтобы Жерехов не подумал дурно о Липе, Степан счел за лучшее рассказать все, как было, о недавней безобразной выходке Марины на баюковском дворе.
– Та-ак, – недовольно протянул Жерехов. – Вот как далеко зашла ваша дворовая распря, товарищ Баюков… Может, полезнее было бы для тебя самого прикончить своей рукой эту надоевшую тяжбу… выделил бы своей бывшей жене какую там можешь часть хозяйства… и живи бы она как хочет…
– Нет… уже невозможно прикончить это, – пбмрачнел Степан, упрямо тряся головой. – Ежели я вот так, как вы советуете, возьму да пойду на мировую, Корзунины всюду срамить меня будут: что я суда испугался, дело приглушить захотел… и тому подобное… И выйдет, что не я обличу на суде весь их подлый обман и воровство – о чем давно все соседи знают, – а Корзунины меня будут позорить. Нет, кулачью измываться над собой я не позволю!
Жерехов взглянул на него, пожал плечами и заметил суховато:
– Что ж… делай как знаешь… тебе и ответ держать.
Решили, что собраться лучше всего у Финогена Волисполкомовскую бричку завели во двор, прибросили коню сенца, а сами неторопливо направились к Финогену. По дороге Жерехов начал вспоминать некоторые боевые случаи, в которых Баюков участвовал вместе с ним. Вспомнил, как повелось в их части «за счет Деникина» пополнять боеприпасы, как несколько таких лихих вылазок было подготовлено и выполнено при самом горячем участии Степана Баюкова.
– Помнишь, Степан Андреич, как в ту ночь белогвардейский пулемет притащили?
– А как мы целый продовольственный обоз, товарищ командир роты, от белых прямо из-под носа увели?
Оба опять расхохотались. Хорошее настроение у обоих держалось весь вечер, пока в низенькой, но довольно просторной и чистой избе Финогена шло собрание членов тоза. После собрания все долго не расходились, еще хотелось поговорить о будущем. Располагало к разговору и веселое лицо Жерехова – он был удовлетворен проверкой, которая показала, что подготовка к переходу на товарищеское земледелие ведется всерьез. Хотя Жерехов прямо не хвалил Баюкова, но всем было ясно, что он доволен им. Недаром несколько раз он называл Степана то «ваш ближайший руководитель», то «ваш наверняка будущий председатель».
Баюков чувствовал себя в этот вечер так, будто не потемневший от времени дощатый потолок Финогеновой избы нависал над его головой, а бескрайное и бездонное небо простиралось над ним, озаряя своим сиянием землю. Эта с детства знакомая земля с ее вековечными межами и узкими, как домотканный холст, полосками теперь представлялась Баюкову сплошным зеленым ковром озимых всходов – первого посева сообща, товариществом. Он видел на знакомых лицах оживление, такое же обновленное, как и земля, в котором читалось светлое, как солнечный луч, нетерпеливое ожидание перемен. Он видел обращенные к нему доверчиво-ласковые и одобрительные взгляды своих односельчан. И радость сознания, что он трудился для них, словно пела в нем, расширяя грудь. Он совершенно забыл о дворовой своей распре, о Марине, о Корзуниных, как будто всего этого и не бывало никогда.
Уже совсем стемнело. Желтоватое блюдечко луны то скрывалось за дымчато-белыми тучками, то скользило в просветах между ними. Редкие звезды, как крупинки соли, теплились на тучевом небе, предвещающем дождь. Но Степану Баюкову это небо казалось полным лунного света, оттого что светло и уверенно было у него на душе. Беседующие расположились как пришлось: кто на завалинке, кто на скамье у ворот, кто на длинных бревнах, раскатанных для просушки Финогеном на полянке перед избой.
Лиц не было видно в темноте, только рыже-красные вспышки самокруток временами освещали то чью-то бороду, то кончик носа, то оживленно поблескивающие глаза. Но Баюкову казалось, что все эти знакомые лица видны ему, и каждое с тем особенным выражением, которое отражало собой большие мысли и надежды, владевшие людьми в этот вечер.
Попыхивая самокруткой, Демид говорил Жерехову: – Вот теперь сами видите, Николай Петрович, как охота народу к хорошей жизни подняться. Но, скажу напрямик, охота бы также скорее своими глазами видеть, как дело вперед подвигается.
– Я понимаю, товарищ Кувшинов, – отвечал сидящий рядом Жерехов, в голосе которого Баюкову послышалась улыбка. – Вам, уважаемые члены тоза, охота на свои будущие пашни поглядеть? А?
– Угада-ал! – довольно протянул Демид. – Нас Степан Баюков так на это дело разохотил, что уж не терпится… скорей бы своими глазами увидеть, своими руками пощупать!
– Понимаю, понимаю, – уже засмеялся Жерехов. – Вам охота скорее замлеустроителей у себя в гостях видеть… В начале августа… а это уже скоро… землеустроители будут у вас.
– Ждать будем… во как! – весело выкрикнул дребезжащий тенорок Финогена.
– Уж как встретим-то! Пусть только приедут в срок! – подхватили оживленные голоса.
– Чтобы, значит, отсеяться нам по-людски, ко времени, как следует быть! – торжественно подчеркнул Демид.
– Да, да! Говорю же вам: как обещано, так и будет! – громко подтвердил Жерехов. – В первых числах августа землеустроители будут здесь…
Потом Жерехов заговорил о том, что члены товарищества должны во всем подавать пример, как «люди организованные и сознательные».
– И во дворах у вас, уважаемые, всюду должны быть чистота и порядок, и скот должен содержаться культурно, чтобы, например, были не коровенки, а коровы…
– У нас такой любитель уже есть! – задористо выкрикнул Финоген.
– Какой такой любитель? – не понял Жерехов.
– Да насчет улучшения породы скота… коровы, к примеру… Вот Степан Баюков уже не первый месяц свою коровку улучшает – и дело выходит, по-моему… Моя сродственница, что у него домовницей, сильно хвалит это, говорит: важный, мол, опыт… – начал объяснять Финоген.
– Ну-ка, ну-ка? – оживился Жерехов. – Это очень интересно, товарищи. Ты что же, Степан Андреич, мне, однополчанину, о таком опыте не хочешь рассказать?
– Да что вы… Я как-то не додумался… – бормотал счастливый Степан.
– Нет уж, брат, придется тебе показать этот твой опыт… уж наверно в нем есть немало полезного для других. Я на днях специально заеду к тебе… Ладно, а?
– Пожалуйста, Николай Петрович, рад буду…
Жерехов заехал к Баюкову через неделю, дома была одна Липа. Вначале девушка стеснялась, но Жерехов умел быстро знакомиться с людьми – и Липа поняла: этому белобрысому долговязому человеку с живыми карими глазами можно все рассказать.
Липа рассказала, как Баюков посвятил ее в свои планы «сельскохозяйственной пропаганды» на примере своего двора, как со временем мечтал показать своим односельчанам, как он называл, «живой урок культурного ведения животноводства».
Руководствуясь новыми знаниями по животноводству, приобретенными в сельскохозяйственном кружке, еще в Красной Армии, Баюков задумал «преобразовать» свою Топтуху: из «совсем средненькой коровки, путем правильного режима питания и ухода, сделать хорошую, многомолочную корову». Липе это намерение понравилось, и она стала деятельно и точно проводить «курс преобразований». Вначале девушку немного смешила привычка Баюкова выражаться по-книжному, да еще с оттенком наивной важности, будто у него во дворе происходило нечто совершенно необычное. Потом она привыкла к этому иногда приподнятому тону и объясняла его по-своему: «Это он увлекается новыми знаниями, что ему Красная Армия дала… Да ведь и в самом деле таких новшеств, какие он у себя завел, еще ни у кого на селе нету… А кроме того, он себя пропагандистом считает… и ведь, право, все новое и полезное в народе пропагандирует». Так и решила она помогать Баюкову.
Когда братья Баюковы приехали с пашни домой, Жерехов уже все знал.
– Что ж, товарищ Баюков, полезную штуку ты задумал. Твой «живой урок», как ты мечтаешь, дело нужное и полезное.
– Значит, вы и записи на каждый день видели? – спросил довольный Степан.
– Все прочел и все осмотрел… и вижу: дело идет как нужно, чтобы передать опыт другим… Ведь много есть у нас в деревне всякого бескультурья и отсталых привычек… А как бороться со всякого рода пережитками прошлого? Прежде всего личным примером…
– Уж того, что Степа придумал, еще ни у кого нету! – высунулся Кольша, горделиво глянув на старшего брата.
– Цыц! – прикрикнул на него Степан. – Не встревай в серьезный разговор!
– Да, товарищ Баюков, разговор и в самом деле вполне серьезный, – и Жерехов устремил на Баюкова многозначительный и острый взгляд. – Тут ты и как член партии отвечаешь, учти это.
– И как член партии? – повторил Степан. – Что-то я не пойму, при чем тут…
– У коммуниста все при чем, – решительно сказал Жерехов. – Ты член нашей волостной партячейки, и мы тебя, понятно, считаем первым проводником политики партии и советской власти во всех делах.
– Само собой, понимаю.
– Так вот… этим «живым уроком», который ты готовишь, ты, так сказать, рапортуешь нам о своих достижениях, и не только в границах своего двора… – Жерехов очертил в воздухе небольшой круг, – но и перед обществом, перед партией. Как секретарь волостной партячейки, напоминаю тебе: члены нашей партийной организации, рассеянные по деревням, укрепляют значение нашей общей работы в народе (Жерехов очертил широкий круг) прежде всего своими передовыми делами, своим опытом.
– Опыт мой, конечно, скромный, – раздумчиво заговорил Степан. – Сказать по правде, товарищ секретарь, не приходило мне это в голову. А теперь вижу, ответственное дело получается… Так уж, может, повременить пока?
– Зачем? Напротив. У тебя уже есть результаты и даже накопился интересный материал… И, значит, уже можно и нужно назначить время, когда можно будет этот «живой урок» на твоем дворе провести. Знаешь, когда лучше всего это сделать? После того, как землеустроители проведут свою работу. Тогда границы вашей тозовской земли будут уже точно определены:
– Настроение у народа еще поднимется, Николай Петрович…
– Да, да… вот тут-то и хорошо, будет устроить этот показ! – оживленно воскликнул Жерехов. – Ударим, что ли, по рукам, Баюков… и вы, уважаемая домовница комсомолочка, а?
И Жерехов, широко улыбаясь, и глядя молодо и настойчиво поблескивающими темными глазами, протянул руки Баюкову и Липе.
– Ударим по рукам! – весело повторил Степан.
– Буду стараться изо всех сил! – подхватила Липа, и все трое в крепком пожатии соединили руки…
– Вот какие дела завариваются, Липа! – возбужденно говорил Степан, проводив Жерехова. – Наша с вами работа выходит, как говорится, на широкую дорогу… И знайте, Липа, я желаю, чтобы мои односельчане имели возможность любоваться вашей работой, вашим умением, вашими способностями. Вот еще почему я и желаю показать, как вы преобразили Топтуху!
– Но ведь не я выдумала всю эту историю с Топтухой, – с улыбкой возразила домовница.
– Да разве без вас, Липа, у меня получилось бы что-нибудь? – бурно возразил Баюков. – Мы с Кольшей на поле, а ведь по дому распоряжались вы, за режимом наблюдали вы, животное в чистоте содержали вы!.. Значит, как же после всего этого не поклониться вам? Как не полюбоваться на такое старание ваше?
– Ох, сколько же вы наговорили! – смутившись от его явно любующегося ею взгляда, пробормотала Липа. – А вдруг я не сумею на виду-то у всех результаты показать?
– Вы? Не сумеете?! Да ни в каком разе этого быть не может! – воскликнул Баюков, и в голосе его прозвучала такая страстная вера в нее, Липу, что девушка, тронутая, побежденная, с невольной лаской в голосе сказала:
– Ну конечно, я все должна суметь… и как я обещала, так оно и будет, Степан Андреич.
– Рад-радехонек буду за вас, Липа! – воскликнул растроганно Баюков. – Помните, я недавно говорил вам, все, мол, сделаю для того, чтобы люди уважали вас, члена Ленинского комсомола… и замечательную девушку!..
– Ну-ну… – мягко предостерегла Липа. – Уши развесить на похвалу… это комсомольцам не полагается… А затем – ужинать пора.
Пока Липа собирала ужин, Баюков втихомолку любовался ее легкой походкой, точными, бесшумными движениями, ее бледненьким, но таким милым лицом с опущенными ресницами и строго сжатыми розовыми губами.
«Самостоятельная! Умница моя!» – думал он, боясь в то же время обнаружить перед ней свои чувства и от этого еще больше дорожа и любуясь ею.
После ужина к Баюковым зашел Финоген, и Степан на целый час засиделся с ним на скамье у ворот, рассказывал о посещении Жерехова, а больше всего говорил о Липе.
– Только ее и вижу своей женой, Финоген Петрович! – горячо шептал он. – Знай об этом… И ежели ты с моим намерением согласен…
– Я, конечно, согласен, Степа, – ласково прервал Финоген, – но ведь сам видишь, какая она, Липа-то наша… молода, а норовиста – силком да нажимом ее, брат, не возьмешь.
– Ох, да разве я не знаю!.. Но вот надеюсь я сильно, что после того, как «живой урок» пройдет на моем дворе, уж тут я приступлю к ней с сердечной моей просьбой… А ты меня, Финоген Петрович, поддержи. Ладно?
– Само собой, Степа, поддержу.
Потом Степан еще посидел один, покуривая и глядя на звездное небо, среди теплой, родной тишины. И, как все чаще с ним случалось за последнее время, он опять совершенно забыл обо всех неприятностях, связанных с корзунинским двором, как будто вообще их никогда не было.
Но у Корзуниных о Степане Баюкове помнили всегда. Бойкая проныра Матрена раньше всех других приносила в дом новости.
– Эх-х! – мрачно вздохнул Маркел. – Носит сорока на хвосте мороку… ни одной доброй вести!
– Откуда им быть, добрым-то вестям? Не те времена, – вздыхали сыновья.
– Ох, рано ты, тятенька, возрадовался, – суеверно бормотала Прасковья. – Рано ты о прибытке заговорил… Прибыток-то теперь мимо нашего двора ходит… А нажиток ныне к Баюкову во двор идет, к Финогену да прочим…
– Заныла! – оборвал Маркел. – Без тебя тошно!
– Видела я ныне Демидку худоногого, – злобно продолжала Матрена. – Фу-ты, ну-ты, идет так важно, будто не он это у нас в батраках корпел, на дерюжке спал.
– Им, голытьбе всякой, ныне почет да уважение. В старое время сам волостной перед Корзуниными шапку сымал, а ныне волостной приезжает на беседу с этими… Степкой, Демидкой, Финогешкой и прочими.
– А к Степке он и особо ездит, на крыльце с ним посиживает… Вечор я сама из огорода видела – калитка во двор открыта была, – уж так-то ладно волостной со Степкой разговаривал… – тараторила Матрена.
– Степка у волостного первый человек, – добавил Семен. – Слыхал я, что они всю землю перевернуть собираются, в бесовский свой тоз народ сбивают… а землю, слышь, всю перемеряют, как холст… один-де край туда, другой – сюда…
– Землю!.. Ври, да знай меру! – рявкнул Маркел. – Земля – это тебе не армяк, сносил, мол, да бросил… Не-ет, шалишь!.. Земля на веки вечные должна быть при мне, потому как я мужик.
– И я слыхал, что землю будут переме… – начал было Андреян, но Маркел яростно затопал и замахнулся на сына кулаком.
– Молчать, дурья голова!
Ермачиха, которая по-прежнему редкий день не надоедала своими просьбами, явившись однажды к Корзуниным, тоже принялась было рассказывать о том, что «землю переделять будут».
– Тише ты… господи-и! – зашептала Прасковья. – Тятенька и слышать о том не может.
Но Маркел, лежа на печи, все же услышал Ермачихино бормотанье.
– Уж хоть бы ты-то, карга, помолчала! – злобно простонал он, потирая ноющие к погоде ноги.
Однако у Ермачихи вдруг оказалось в запасе такое, что сразу привлекло к себе внимание Маркела. Старуха принялась рассказывать, как Баюков обидел недавно ее «злосчастного сынка Ефимушку».
– «Ты что, грит, бездельник, в лесу бесперечь из ружья палишь? А разрешение, грит, имеешь на руках?» Какое такое разрешение? В жисть такого спросу не было с Ефимушки, а вот Баюкову понадобилось!.. Да еще, как на грех, убогонький мой чью-то коровенку в лесу задел.
– Пил бы меньше, тогда кого след бы подстреливал! – ввернул Маркел, и так крякнул, что пугливая Прасковья вздрогнула.
– Ну-ну! – подзадорил Маркел старуху, вдруг проявив к ней внимание, которое даже поразило Прасковью. – Ну, что ж дале-то было?
– Ох, батюшка-а… – заныла Ермачиха, явно стараясь разжалобить Корзуниных. – Боком ведь вышла та коровенка моему Ефимушке бедному… И всего-то он ей вот этаконький, – Ермачиха показала крючковатым пальцем, – кончик рога пулей состриг.
– Ловок, значит, стрелять! – похвалил Маркел.
– И-и, батюшка… рябцов или там куропаток он что бусинки на нитку нанижет… Охотой его мы и питаемся, сами знаете, милостивцы… А Баюков, на-ко тебе, за ту коровенку уцепился, в волости на Ефимушку что-то наговорил… и потянули моего горемыку к ответу…
– Ну-ну? И что же? – подзадоривал Маркел.
– Да что ж… в волость вызвали, штраф велели заплатить… лодырем обругали и запретили охотиться, пока разрешения не дадут… О-ох, с горя Ефимко мой напился, два дня глаз не продирал… и все грозился: «Убью я этого Степку, убью!»
– Страсти какие! – испугалась Прасковья. – Ты бы лучше молчала про такие его слова.
– Да ведь неразумный он у меня уродился, что дитя малое, – оправдывалась старуха. – Бьюсь я с ним как рыба об лед… А расскажешь благодетелям про свое горюшко – глядишь, они, милостивцы, нас и пожалеют побольше.
Ермачиха ухмыльнулась, показав желтые клыки, и сказала другим тоном:
– Может, матушка, на горькую мою нужду наскребешь еще мне… вот этаконькую чашечку маслица… а?
– В эту твою «чашечку» целый фунт масла войдет! – с ненавистью отчеканила Прасковья. – Ни стыда, ни совести в тебе, Ермачиха!
– Ладно, ладно… дай ей масла, – добродушно разрешил Маркел.
Через несколько дней утром Маркел, собравшийся было в поле, вдруг вернулся с улицы домой бледный, с трясущимися руками.
– Бабы! Палку мне!.. Палку!
– Что с тобой, тятенька? – с испугом вскрикнула Матрена.
– Волостной… волостной с землемерами на поля проехали, – глухо выговорил Маркел, стуча зубами.
– Тятенька! – растерялась Матрена. – Может, я с тобой поеду… поесть мужикам отвезла бы…
– До еды ли тут? – грозно прервал Маркел, застучав палкой. – Дайкось мне еще дробовик!
– Дробовик? Аль в лес поедешь, тятенька? – вдруг отупев, еще больше растерялась Матрена.
– Ду-ура богова!.. Дробовик, говорю! – загремел Маркел. – Для незваных гостей!.. Только посмей они близко к нашей пашне подойти, я их… я их… я покажу им!..
И, потрясая старым дробовиком. Маркел выбежал на улицу.
Проводив глазами телегу, обе снохи в полной растерянности переглянулись, а Прасковья, сама не зная почему, громко заплакала.
В полдень Марину послали отвезти обед на пашню.
– Ворочайся скорее, – приказывала ей Матрена, – лошадь нужна будет… Платошку на лесосеку пошлем.
Прошло больше часа, а Марина не возвращалась.
– Куда это она запропастилась? – злобилась Матрена, бегая от окна к окну.
Прошел еще час, а Марины все не было. Взбешенные вконец, корзунинские снохи накинулись на Платона, который чистил конюшню.
– Где это чертовка твоя гуляет? – закричала Матрена.
– Ума не приложу, где она, – растерянно ответил Платон. – Давно бы должна дома быть.
