Текст книги "Двор. Баян и яблоко"

Автор книги: Анна Караваева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

– Эко! Добудем свидетелей! – раззадорилась Матрена. – Уж я поищу, повыгляжу везде. А ты, тятенька, не сумлевайся, мы себя с краю столкнуть не дадим.

Но скоро самоуверенность Матрены сменилась страхом. Пойдя за водой к колодцу, Матрена принесла домой неприятную новость.

– У колодца-то бабы бают, будто Степка в город съездил, будто у аблаката был и в суд на нас подавать собирается… А мы зеваем, как дураки.

– Чего же Баюков от нас хочет? – встревожилась Прасковья. – Его же Маринку мы пригрели…

– Эх, тугоумная ты, матушка моя! – и Матрена выразительно постучала пальцем по лбу. – Смекать надо. Чего, чего? Высудить от нас хочет Баюков, высудить вобрат всякое добро, что к нашему двору притекало… Поняла?

– О господи-и! – заныла Прасковья.

Сыновья приступили к Маркелу:

– Надо скорее в суд подавать.

– Мы ждать не согласны.

– Дело-то уж прямо к горлу приступает, дохнуть нельзя! – вторила нм Матрена. Она же и придумала, кого позвать в свидетели со стороны Корзуниных.

– Голубчики-и! Про Ермачиху-то и забыли… Ермачиха в свидетели пойдет!

– И верно! Ой, верно! – обрадовался Маркел. – Варит голова у Матрены, ей-ей!.. Ермачиха на все пойдет: дай ей пятак, а она и на рубль сделает.

– И голым-голо, и глупа, словно курица, – развеселилась Матрена, довольная своей выдумкой.

– Уж послал бы господь удачи! – завздыхала богомольная Прасковья, крестясь на темную, засиженную мухами икону Спаса в углу.

На семейном совете решено было, что к Ермачихе пойдут Маркел и Матрена: свекор грозен да важен, а сноха востра да бойка, семерых заговорит.

Под вечер Маркел и Матрена постучались к вдове Ермачихе. С Ермачихой знались мало и принимали из милости, но сегодня она была очень нужна Корзуниным.

Долго рассказывать не пришлось. Ермачиха была стряпуха, пряха и ткачиха, во всех домах бывала, все знала и, как сама говорила, всем была слуга. Жилось ей плохо. От сына толку мало: малоумен, хозяин никудышный. Как и покойный отец, он промышлял охотой, рыбалкой и всякой случайной работенкой.

Сухопарая, остроносая старушонка сразу согласилась пойти в свидетели.

– Мне все едино, кормильцы мои родные, – угодливо шамкала Ермачиха. – Кто меня накормит, тому я и слуга. Что надо – сделаю, что надо – скажу.

– Уж мы, голубушка, твоих услуг не забудем, – стрекотала Матрена.

Маркел как можно строже учил старуху:

– Так и скажешь на суде: видела, мол, граждане, как Степан Баюков зверски – так и говори, – зверски, мол, бил жену свою Марину, а Платон Корзунин за нее заступался, вот она к нему и прилепилась. А выгнал, мол, Баюков жену свою наижестоко, чуть не убил… вот, мол, тут и там синяки были… так и показывай.

Ермачиха так согласливо кивала в ответ, что Маркел и Матрена не однажды тайком переглянулись: действительно, не наградил бог умом эту старуху.

– Благодетели вы мои, кормильцы-ы! – умиленно тянула она. – Да я и сынка моего Ефимушку сговорить могу, пусть и он вам послужит, только…

Ермачиха вдруг запнулась.

– Только ведь, голубчики, грех на душу оба возьмем, сами знаете… от нужды нашей горькой.

– Ладно, не бойся, – снисходительно сказал Маркел, – даром работать не заставим.

– А что положишь-то мне, кормилец? – не отставала Ермачиха. – Ну… хотя бы по первости ради нужды нашей…

– Эк, как ты цепляешься, голубушка, – брезгливо произнесла Матрена, но Маркел повел на нее строгим взглядом, и бойкая сноха замолчала.

Маркел обещал Ермачихе пудовик ржаной муки да старые женины коты.

Как раз пришел Ефим, высоченный белесый мужик с вытаращенными мутными глазами, которые казались пустыми. Ефим не сразу понял, что от него требуется, и Матрене пришлось долго разъяснять ему, что значит быть свидетелем на суде.

– А выпивка будет от вас? – тараща глаза, спрашивал Ефим.

– Будет, будет, – отвечала Матрена, злясь про себя на этого межеумка.

– Уж ты еще поучи его, Ермачиха, – наконец, умаявшись, попросила Матрена. – Не даром ведь стараться будете. Пусть он прямо наизусть, как молитву, затвердит, что говорить надо на суде.

– Затвердит, матушка, будь спокойна, – обнадежила Ермачиха. – Он у меня послушливый, ему только на водочку дай.

Корзунины тут же дали Ефиму на водку. По дороге к дому Матрена бранила «жадного межеумка», которому пришлось «загодя подносить», но Маркел не жалел об этом.

Дома старик с довольным видом разгладил бороду и объявил:

– Есть двое свидетелей. Хоть не очень важные, но все ж не с пустыми руками на суд пойдем.

– Ничего, мы еще и других найдем, – снова раззадорилась Матрена и предложила Прасковье:

– Завтра воскресенье… Айда, потолкаемся у завалинок… авось еще кого-нибудь из деревни позовем.

Но надежда эта не сбылась. Снохи подсаживались ко многим завалинкам и наводили ухо: о Корзуниных хороших разговоров не слыхали, зато Баюкову все сочувствовали.

– Значит, Ермачихи надо держаться, – со вздохом говорила Матрена. И тут новая догадка осенила ее. – Слышь-ка, Марина! Вой, реви побольше, когда мы поедем прошение в суд подавать.

Когда Марина поехала в город вместе с Корзуниными, все они хором учили ее, как она должна себя вести. Она так устала и оробела, что, очутившись в учрежденческой комнате, совсем забыла, что должна делать. Маркел и большаки злобно глянули на нее, а Матрена пребольно ущипнула ее за руку. И тогда Марика заплакала. А чем больше расспрашивал ее юрист, тем горше она заливалась непритворными слезами о своей загубленной жизни.

Этот же юрист согласился вести корзунинское дело и посоветовал Маркелу побывать в городе через неделю.

Домой Корзунины возвращались веселые, полные надежд на удачу. А за ужином допоздна разговаривали о том, как «ловко обернется дело» против Баюкова.

Через несколько дней Маркел опять поехал в город и вернулся такой довольный, что даже погладил Марину по спине холодными твердыми пальцами.

– Верное наше дело, молодка! Говорил я в городе с аблакатом. Разлюбезный гражданин! Советский, грит, закон на стороне женщины… Житье вам, бабам! «Не только, говорит, корову получите аль свиней, а и все, что бывшими супругами Баюковыми вместе нажито, разделить придется пополам». Слыхала? Пополам!

Потом Маркел позвал большаковых жен и, погрозив длинным крючковатым пальцем, приказал:

– Вы не больно на бабу эту орите, дуры! Через нее в наш двор прибыток идет. Работы сверх меры на нее не валите, а то она на нас как на волков глядеть начнет, а от этого нам какая польза? – и он хитренько засмеялся.

Сегодня старик вообще был доволен ходом своих дел. На базаре ему удалось выгодно перепродать более двухсот пудов пшеницы, которая в возмещение за долги притекала к нему постепенно и так же исподволь свозилась в город, «к верному человечку».

– Ничего, ребятки, иной раз и нас грешных бог милует! – довольно покрякивая, говорил он старшим сыновьям, когда все уже сидели за обедом.

– Есть еще люди, которые долги старому Маркелу платят!.. И в этих нонешних потребилках тоже есть люди-человеки, которых можно денежкой ублаготворить, а они какое тебе надо вспоможенье сделают… И вот в кармане у тебя не просто деньги, а твердая валюта… называется еще: червонец… Вот он, голубчик!..

Маркел смахнул крошки с клеенки, потом вынул из кармана толстый засаленный кошелек, вытащил из него пачку новеньких червонцев, ловко выложил их веером и наставительно сказал:

– Вот, ребята, теперь всегда старайтесь все другие бумажки на червонцы обменивать. Вот он какой отменный: мужика с кошелкой изобразили, сеять вышел…

– А по мне кой прок в этом самом червонце? – насмешливо произнесла Матрена. – Прежде червонец-то золотой был, его на зуб пробовали…

– Дура! – добродушно оборвал свекор. – Червонец этот не дурашный какой, а тоже золотом обеспечен, что тебе прежняя красненькая!

– Ох, царская десятирублевочка! – сладко молвил Семен.

– Ничего-о– одобряюще протянул Маркел. – И этот червончик нам сгодится… да и нэпа эта самая тоже нам подходит… Советской власти, видно, тоже крепкие хозяева нужны… Да! Небось какой-нибудь Степка Баюков со своего дворишка немного товару соберет, чтобы на базар свезти… а вот без нас, крепких хозяев, базар заревет… ей-ей!

Маркел торжествующе подмигнул сыновьям и невесткам, которые уже давно не видали его в таком радужном настроении.

Встав из-за стола, старик истово перекрестился и с шумным вздохом заключил:

– Дай-то, господи-владыко, нашу дворовую тяжбу выиграть!

– Уж тогда Степке Баюкову не придется нос задирать! – бойко ввернула Матрена. – Уж и осрамим же мы его тогда перед всем селом!

– Верно говоришь! – весело одобрил Маркел и добавил другим тоном: – А эту, как ее… Марину вы пока что не трожьте… Поняли?

Теперь можно было Марине и присесть среди дня, передохнуть, постирать на себя. Снохи ругались и корили теперь поменьше, но Марине что-то не верилось, что это надолго.

За этот короткий срок нагляделась она вдосталь на жизнь в корзунинском дворе. И, казалось, только теперь научилась думать и примечать. Самое же горькое было сознавать: от старого двора ушла, а к новому не прибилась.

– Ох, когда же это, Платоша, в своем углу заживем?

– Да-а… К зиме вот нам с тобой и спать-то негде будет.

На сеновале после дождя пахло плесенью, и казалось Марине, что не только тело, но и горькие думы ее пронизывает этой бесприютной сыростью.

– Взялись за справедливое дело, так надо его вперед двигать, – строго выговаривал Финогену Демид Кувшинов. – На том я утвердился, того и от Баюкова желаю. И зря ты меня и других людей к нему не допускал: «Погодим да обождем, пожалеем да посочувствуем…» Тьфу! Даже зло берет, что тебя мы послушались.

– Ох, господи! – расстроенно вздыхал Финоген. – Да что ж всамделе, посочувствовать хорошему человеку нельзя, когда у него на дворе этакое несчастье стряслось? Хоть кого возьми – легко ли такое переносить? Верил человек жене, как своей душе, а жена этакий обман да разор устроила! Небось, случись бы такое с тобой, тебе бы тоже не до людей было.

– «Не до людей»! – сердито передразнил Демид и даже приостановился, стукнув оземь палкой. – А ежели люди эти поверили Баюкову, пошли за ним, как за передовым… как же это можно ему о нас не помнить?! А?

– Да ведь только на время, пока сердце у человека успокоится… – бормотал Финоген.

– Насчет сердца – это как ему там угодно, а дело забывать не смей! – и Демид грозно посмотрел вперед, в сторону баюковского дома. Потом, морщась и тяжело передвигая больные ноги, направился к Баюкову. – Гляди на меня, Финоген Петрович… уже мне бы вроде, по всем законам, лежать на печке можно, а я не сдаюсь, потому как злой я до дела… и другому спуску не дам… Ты говоришь: время да покой… А время-то ведь идет, за собой заботу несет. Уж ежели мы решили тоз образовать, так, значит, надобно ныне же людей, тягло и всякое прочее к севу готовить… Ведь нам трактором обещают вспахать… Чуешь ты это?

– Еще бы, этакое знаменитое дело!

– Так вот, я тебя упреждаю, буду я сейчас с Баюковым так беседовать, будто ни о каком его семейном злосчастье и знать не знаю. Там пусть он сам управляется, а общественное дело – наперед всего!

Придя к Баюкову, Демид немедленно приступил к деловой беседе, и действительно с таким видом, будто решительно ничего не знал о недавних событиях на баюковском дворе.

– Вот, Степан Андреич, новый список тебе показываем, еще объявились желающие вступить в наше товарищество. Ha-ко, прочти.

Степан взял список и невольно улыбнулся: в списке он увидел фамилии тех своих односельчан, которые сначала недоверчиво и даже насмешливо отнеслись к его пропагандистским речам о пользе тозов для крестьянства.

– Ага! Дошло-таки до них! – довольно сказал он, и его осунувшееся лицо вновь осветилось улыбкой удовлетворения. – Значит, нашего полку прибыло!

– А ведь ты, Степанушко, того и хотел, – ласково сказал Финоген. – Ты все говаривал: «Эх, людей бы нам побольше!» Вот они, люди-то, и пришли…

– Люди-то пришли, – повторил Демид и метнул в сторону Финогена суровый взгляд, – да ведь ими заниматься надо.

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Степан. – Надо все разъяснить людям. Это я сделаю.

– Вот тебя мы об этом и просим, – продолжал Демид. – Завтра вечером к тебе народ желает прийти, поговорить.

– Завтра? – тревожно переспросил Степан. – Нет, завтра к вечеру я еще не вернусь из города.

– А ты отложи… городское-то свое дело, отложи, – посоветовал Демид, испытующе глядя на Баюкова.

– Нет, отложить никак невозможно, – упрямо произнес Степан, и лицо его потемнело.

– Это что ж… насчет твоих семейных дел? – медленно и неохотно спросил Демид.

– A-а… да разве только семейное тут дело? – вскинулся Баюков, и лицо его исказилось, словно от боли. – Дошло до меня, что Корзунины на суде хотят меня извергом выставить, словом – опозорить… Как же я могу сложа руки сидеть?

– Эта… кулацкая шатия тебя хочет опозорить? Чего захотели… а? – гневно заговорил Демид и встал с места. – Эти… враги рода человеческого на тебя кидаются?

– Верно ты сказал – кидаются, Демид Семеныч! – взволнованно подтвердил Степан. – Уже свидетелей себе нашли… подкупили, ясное дело. Они, значит, будут готовиться на меня разные подлые небылицы возводить, а я?.. Я, сами понимаете, не могу дурачком сидеть… Я на Корзуниных встречный иск подам, я не позволю свое честное имя трепать…

– И мы не позволим! – вдруг властно сказал Демид и ударил кулаком по столу. – Не позволим кулачью тебя позорить! Ты для нас дорогой, нужный человек.

– Да ведь что еще… Ты же, Демид Семеныч, сам сейчас слышал, что Корзунины уже свидетелей себе нашли, – напомнил встревоженно Финоген. – Они, смекаешь, со свидетелями…

– А мы все в свидетели к Степану пойдем! – сказал, как отрубил, Демид, и его носатое лицо приняло строгое и торжественное выражение. – Это я не только от себя заявляю, а и от всех уважающих тебя людей, Степан Андреич. Не хотел я встревать в семейные твои дела, но… честь нам твоя дорога.

– Уж это да! – растрогался Финоген, радуясь и тому, что мог сейчас, не опасаясь сурового взора Демида, ободрить своего любимца. – Уж мы, Степанушко, за тебя горой будем стоять. Уж с нами тебе нечего корзунинских подкупленных свидетелей бояться!

– Спасибо вам! От всей души спасибо! – и Баюков низко поклонился обоим. – Ваша общественная поддержка для меня сейчас особенно… сами понимаете, как много значит… Трудно, горько, но знаешь, что ты не один.

Лицо его просветлело, в глазах снова зажегся знакомый обоим яркий огонь мысли, упорства, живой готовности каждому открыть что-то новое, – каждого понять, ободрить, жить одной жизнью со многими людьми. И, радуясь возвращению этого огня, Финоген горячо обнадежил Баюкова:

– Мы переборем, их, чтоб не мешали настоящим людям большие дела творить… Да вот меня возьми, к примеру, – я хоть сейчас на подводу с тобой рядышком… и покатим в город… А?

– Бери шире! – вдруг громко ухмыльнулся Демид. – Для нас, свидетелей баюковских, несколько подвод потребуется… – вот как ты народу нужен, Степан Андреич!

– Спасибо на добром слове, спасибо, Демид Семеныч. Но ведь ехать-то завтра…

– А ты все-таки обожди, – серьезно посоветовал Демид. – Суд ведь не завтра и не на неделе. Это раз. А второе: ежели мы, народ, за тебя хотим постоять, так и ты нам встречь иди, покажись, словом с нами перемолвись. И – слышь, Степан Андреич! – не будем завтрашнюю беседу откладывать, прими людей, которые до тебя нужду имеют, обговори с ними душевно все, с чем они к тебе придут… они тоже за тебя доброе слово скажут… И, глядишь, денька через два-три всем обществом с тобой вместе в город поедем.

– Верно, верно! – воскликнул Финоген. – Демид Семеныч дело говорит, Степанушко!

– Что же, я согласен, – сказал Баюков, и опять лицо его просветлело.

Со двора вдруг донесся плачущий крик Кольши: «Да ну вас, ну вас, бессовестные!».

Потом с грохотом затворилась калитка, замычала корова.

– Что случилось? – и Степан выбежал из комнаты. Посреди двора стоял Кольша, взъерошенный, красный, держа дрожащую руку на рыжей спине коровы Топтухи.

– Что случилось? – повторил Степан.

Кольша поднял худенькие мальчишечьи кулаки, погрозил ими в сторону улицы и заговорил срывающимся голосом:

– Всё они, подлые… Корзунины!.. Сейчас гоню домой Топтуху, а Матрена Корзунина ка-ак закричит на всю улицу: «Глядите, люди добрые, у Марины Баюков корову отнял, глазищам-то его не стыдно корову на своем дворе держать!» Тут Матрена страшно изругалась, подскочила ко мне… и замахнулась было на меня… но люди ее оттащили. Я погнал Топтуху быстрее, а Матрена за мной гналась, как ведьма…

– Что делается… а? – прохрипел Баюков, глаза его потускнели, ноздри короткого носа раздулись, как от удушья. – Далась им, проклятым, моя корова!

– Ничего, ничего, – успокаивающе промолвил Демид. – Перемелется, все перемелется, по-нашему выйдет.

«Ох, пока-то перемелется!» – вдруг опасливо подумал Финоген и мигнул Демиду, как бы говоря: «Ты иди, а я еще побуду здесь – надо же человека успокоить!»

– Чего стоишь? – прикрикнул Степан на брата. – Заводи Топтуху под крышу… да возьми из амбарушки замок и навесь как следует.

– Мы же никогда не запирали… – начал было Кольша, но старший брат крикнул зычно, явно желая, чтобы его услышали на корзунинском дворе:

– Запирай, говорю! Да покрепче, чтобы ночью воры не подобрались да нашу Топтуху на свой двор не увели… Теперь коровушка у нас под замком будет всегда, только под замко-ом!

Степан с такой яростью выкрикнул последнее слово, что даже поперхнулся и закашлялся.

– Ох, уж зачем же так-то? – мягко укорил Финоген, поднося ему ковшик. – Ha-ко, воды выпей… Этак, ей-ей, голос навовсе можно надорвать.

– Будь они прокляты! – шумно выдохнул Баюков.

Финоген посмотрел на его осунувшееся, сразу подурневшее лицо и пожалел вслух:

– Боюсь я, изведешься ты совсем с этой тяжбой, Степан Андреич.

– Да… уж пока дело не выиграю, покоя не будет, – тяжело дыша, ответил Баюков.

Финоген помолчал, а потом просительно сказал:

– А все-таки, Степан Андреич, от сердца советую тебе: брось ты все это дело, не связывайся с Корзуниными – тошные люди, жадюги, кулацкие души. Они, подлые, не тебе одному, а и людям готовы навредить. Затянет тебя сутяжное дело, а наше общественное в сторону отпадет.

– Зачем же, я свои обещания помню, – сурово возразил Степан.

– Ты не обижайся, прошу! – взволновался Финоген. – Опасаюсь я тяжелой той заботы, как бы она душу в тебе не съела. Потому-то, тебя уважая, советую: уж отдал бы ты им эту коровенку… да и отступился бы… ну их к чертям… Потом еще учти: по закону ведь жене половина имущества полагается.

– У меня, Финоген Петрович, не тот случай, – помрачнел Баюков. – Меня обкрадывали, обдирали, как мертвого… обманывали…

– Эх, Степан Андреич, голубчик, да разве когда люди добром расходятся? – сокрушенно продолжал Финоген. – Все равно Марина с тебя требовать может. Сколько хлопот да тревог у тебя впереди будет с этим делом… Да коснись меня такая тяжба, я не стал бы себе печенку портить – отдал бы да и отступился.

Степан вдруг вскипел:

– Будто не знаешь, как крестьянину все достается?.. К примеру, хомут, шлея, дуга – безделка на первый взгляд, а их еще отец мой заводил. А тут, на-ко-ся: корову отдать!.. Хозяйство, трудом нажитое, разорить за здорово живешь. Нет, добром я ни-че-го не уступлю! Я на них встречный иск подам!

– Ну… а вдруг на суде-то корова как раз отойдет к Марине?

Степан сверкнул глазами из-под насупленных бровей.

– Не соглашусь! Дальше буду судиться! Докажу, что я прав, а не Корзунины. Воры, мразь кулацкая… Кровопийцы!..

Баюков вскочил с места и быстро заходил по двору, пугая кур.

– В Красной Армии я в активе числился – знаешь? Главный наш командир – орден Красного Знамени у него на груди, с Лениным знался, как вот мы с тобой, большой человек, словом, – так он всегда меня отличал: «Ты, говорит, Баюков, наш будущий деревенский передовик. Ты, говорит, сам по новым формам поведешь хозяйство и других можешь научить». Вот я прочел книжку о культурном животноводстве, так я по книжке свиньям построил жилье и корове такое же сделаю… вот через год поглядите-ка на мою скотину, – у меня книжка, наука! Как же я могу такие мечтания в корзунинскую пасть бросить?

И, опять вскипев негодованием, Баюков топнул изо всей силы и сжал крепко кулаки.

– Дудки! Я встречный иск подам, я не сдамся! Корзунины из меня живое мясо хотят зубами рвать, да как бы волку зубы не сломать!

Финоген глянул бочком на его нахмуренное, побагровевшее от гнева лицо и почуял во всем неодолимое упорство.

– Чего ж, Степан Андреич, уж ежели тебя так заело твое дворовое дело, надо его скорее с плеч спихнуть, – раздумывая вслух, заговорил Финоген. – Навалимся-ка мы все на это дело… да как приедем вот целой кучей свидетелей в город… пусть-ка разные там ходатаи попробуют с нами поспорить!.. Пусть все твои недруги увидят, какой ты для нас нужный человек… А кому Корзунины нужны?.. Господи-и, да лучше бы их, бесов жадных, век не было!

Через два дня, как и предполагалось, Финоген, очень довольный, сообщил Баюкову: из будущих членов тоза набралось двадцать человек, которые согласились быть свидетелями Степана Баюкова на суде.

В коридоре городского суда Степан столкнулся с Маркелом. Тот пробормотал хрипло:

– А… И сюда пришел…

Острый стариковский взгляд заметил, как держался Степан: шел прямо, уверенно, окруженный своими свидетелями, а он, Маркел, шел в следовательскую комнату, готовя спину для низкого поклона.

Степан вошел первый, а за ним приехавшие с ним односельчане. Дверь в комнату следователя была приотворена, и Маркелу Корзунину слышно было все с первого до последнего слова. Каждый приехавший вместе с Баюковым заявлял о своем желании быть свидетелем в его деле «по встречному, иску» против истца Маркела Корзунина.

– Подать-то мы подали на Баюкова, – тихонько пробурчал Андреян отцу, – а вот силенки не рассчитали… Эка, сколько за ним горлопанов привалило!

– А мы его, Баюкова, бабу приютили, поим, кормим… Он со двора ее выгнал, а мы к себе взяли, – строго прошептал Маркел, а сам с опаской посторонился, услышав, что разговор в комнате уже подходит к концу. – Мы опосля зайдем – справиться, как и что… пусть уж они все, баюковские-то, выйдут… – опять зашептал Маркел, но в эту минуту дверь распахнулась. Баюков, окруженный людьми, быстрым шагом прошел мимо.

Маркел почему-то растерянно посторонился.

Когда Степан и пять подвод с его свидетелями уже выехали далеко за город, стало слышно, что кто-то нагонял их. Проехали лесок и на тракту увидели подводу Корзуниных, которая догоняла их. Платон, сидя у передка, правил, стараясь не глядеть по сторонам. Маркел сидел посредине, держась за края телеги. Позади виднелось румяное, пухлощекое лицо Матрены.

Маркел, выгибая голову вперед, крикнул зычно, будто в горле у него завыла труба:

– Сутяжничать приготовился? Надо бы уж всю деревню в свидетели записать!

Степан, натягивая вожжи, крикнул гулко:

– Небось у вас столько не найдется!

– Ну их к лешему! – опасливо зашептал Баюкову Финоген, подталкивая его руку, натянувшую поводья. – Хлестни-ка ты коня покрепше, да и покатим себе…

Но Степан уже ничего не слышал, видя перед собой только ненавистных людей, которые разбили его счастливую жизнь. Маркел, будто мстя за сегодняшнюю свою растерянность в городе, теперь задирал с ухарским молодечеством: прищелкивал языком, хохотал трескуче, как колотушка.

– На воров, баешь, подал? На воров? Где же они, такие?

– Где?! Видали вы таких бесстыжих, люди добрые? – выкрикнул Степан. – Еще и спрашивают да оглядываются!

Степан ткнул свернутым кнутом в сторону Платона.

– Вот оно, ворованное… глядите все! Сапоги-то на нем чьи? Мои!.. Рубаха сатиновая, штаны… чьи? Мои-и!..

Матрена, вторя свекру, пересела на край и показывала кукиш.

– Врешь, врешь, нищими отродясь не бывали… Все свое носим. Попробуй-ка сыми, сыми!..

Степан презрительно плюнул.

– Не я сниму, суд позаботится!

Платон, беспокойно ерзая на месте, ненужно зачмокал на лошадь.

– Куды гонишь?.. Дур-рак! – и Маркел со злостью дернул его за плечо.

Степан раскатился злобным хохотом.

– Людям в глаза глядеть стыдно! Жарко, поди, в чужой-то одежде?.. На тебе не только шапка горит, а и все горит… до последней ниточки!

Первые дни, думая о Платоне, Степан представлял себе его только рядом с Мариной и испытывал невыносимое оскорбление. Сейчас он помнил и видел только сапоги и одежду, что приобретены им, Степаном, а носит их Платон, – и поэтому радовался, что так сейчас находчив и зол на слова и что они бьют врага наверняка.

– Когда износишь, голова, где опять возьмешь?.. Гляди, новые невесты еще не выросли!

– Будя, будя! – предостерегающе прогудел Демид над ухом Баюкова. – Зазорно этак переругиваться… мы не собаки… Будя!

– Ладно, – глухо сказал Баюков и, будто опомнясь, повернул лошадь ближе к обочине дороги. И другие подводы с баюковскими свидетелями тоже начали поворачивать в сторону, чтобы объехать корзунинскую подводу.

– Что-о? Испугались? – взвизгнула Матрена. – Знать, совесть-то не чиста?

– Баюковские прихвостни! – орал Маркел и всех свидетелей Степана тут же наградил бранными словами. А Матрена не только свидетелям, но и женам их надавала зазорных прозвищ.

Лошади, будто чуя хозяйскую гневливость, мотали гривами и косились назад. Хозяева же кричали, надсаживая грудь, вслед отъезжающим все дальше вперед подводам «баюковской стороны», что «суд все выведет на чистую воду».

Вдоль тракта лежали поля, глянцевито-черные, – земля опилась дождями и спокойно растила сочные и обильные всходы. Зеленя уже были густы, стояли мирно, прямо, а над ними гулко гремели и гудели людские голоса, рождая вдали ухающее, путаное эхо.

Маркел, приехав домой, весь вечер проходил насупясь и что-то бормоча себе под нос. Чтобы рассеять мрачное настроение свекра, Матрена за ужином принялась высмеивать Баюкова и его «без малого целую деревню свидетелей». Маркел сердито остановил говорливую сноху:

– Нам бы вот столько свидетелей иметь… Зря язык распустила – хвастаться-то нечем!

Перед сном старик долго нашептывал молитвы, стоя на коленях и держась левой рукой за край стола. Поднимался, хрустя суставами, откидывал назад голову, надолго задерживал крепко сложенное двуперстье на сморщенном лбу, кланялся часто и низко, потом с кряхтеньем и вздохами опускался опять на колени, прижимаясь головой к полу.

Старые половицы скрипели и вздрагивали. Стеклянная лампадная плошка покачивалась на медной цепочке, лениво откидывая блеклый луч на иконные доски. Спас, прослуживший уже нескольким мужицким поколениям, глядел с доски мутноглазым, давно не мытым ликом. Он был густо обсижен мухами, которые не пощадили и больших круглых белков Спасовых глаз, – оттого был он некрасив и коряв, как старый бобыль.

Маркел молился и каялся, поверяя темноликому, рябому Спасу неубывающие свои докуки. Ох, не надо было потворствовать хождениям Платона к Марине Баюковой. К пошатнувшемуся, как прогнивший в земле плетень, корзунинскому житью-бытью прибавилась проруха с Платоном. Ох, грешен, грешен старый многоопытный Маркел, недоглядел, недодумал! Теперь еще и новый нежеланный человек появился на корзунинском дворе – Марина Баюкова. Если удастся высудить в ее пользу половину баюковского добра, – тогда ее появление на корзунинском дворе, понятно, к благу. А если высудит дело Баюков, тогда как быть?

«А она молодая, еще ребятишек принесет, – что с ними делать, господи Спасе? В кадушке, как грибы, ребят не засолишь, а места на дворе для них не заготовлено, добро все переделено, до последнего гвоздя, за большаками, их женами и детьми числится».

Сколько лет держался на дворе твердый порядок, а теперь пошатнулся, и в умах у всех Корзуниных смятение. У них все по старинке, а у проклятого Баюкова все по-новому, по-нынешнему. Баюков и грамотнее и хитрее всех Корзуниных. Как наденет свой красноармейский шлем со звездой, так будто и самого черта не боится… Они, Корзунины, всего двух свидетелей наскребли, а с Баюковым целая толпа заявилась в город!.. Рано, слишком рано начал надеяться на благополучный исход, – с дошлым человеком он тягаться вздумал!.. И что еще этот проклятый Баюков может придумать, никто не знает. А ему все ходы-выходы известны, всюду он найдется что сказать, в то время как для Маркела любое учреждение в городе хуже леса темного.

«Ох, господи Спасе, на печаль и горе нам появился этот Баюков! Жил бы да служил солдатом в городе, так нет – словно сам нечистый его принес сюда!.. Только на тебя, Спасе, вся надежда наша… прости грехи наши и помоги… Ох-хо-хо..»

Лицо Спаса было непроницаемо, и неизвестно было, о чем он думал. Маркел, томясь неизвестностью, низко кланялся и прерывисто шептал. Его большая тень доходила до потолка, обламывалась в углу, прячась в паутину за иконами.

Крестясь и бормоча, Маркел не замечал пары бессонных глаз, что следили за ним из-за печки. Больная старуха Корзунина, уже седьмой год лежавшая неподвижно за занавеской в углу, смотрела на мужа острым и жарким от ненависти взглядом. Глаза ее, как угли, горели в полутьме, а губы кривились злой и презрительной усмешкой.

Когда Маркел кончил моление и пошел ложиться, старуха закрыла глаза – будто спит.

Марина мыла посуду. Всего труднее было управляться с большими чугунами, где парили белье. Молодая женщина изо всей силы шваркала прозоленной мочалкой по закопченным крутым бокам чугуна, который раз чуть не покатился на пол. Марина от испуга даже закрыла глаза. Еле успела опомниться, как опять вздрогнула, даже побелела от испуга: перед ней стоял Маркел.

Маркел с минуту смотрел на дрожащую Марину, потом испытующе заглянул ей в глаза:

– Справляешься, сношка богоданная?

– Справляюсь, – потупилась она.

Маркел вдруг постукал костлявым пальцем по ее плечу.

– А забота тебя, баба, не берет?.. Молчишь? А меня вот берет забота. Нарвалися, видно, мы все на задиру большого, каков есть Степан Баюков… От этакого скоро соломинки не получишь… Верно, молодка?

– Да… оно… верно… – тупея, шепнула Марина.

– То-то вот и есть… Забота, говорю. А ты, на случай, не тяжелая?.. Не тяжелая, говорю, а?

Марина открыла рот и одурело сказала:

– Нет… ничего… не примечала я…

Старик облегченно вздохнул, но опять насторожился.

– Вот и хорошо. Придется вас, ребята, пока что развести: ты в сенцах теперь будешь спать, а Платошка на сеновале… Неровен час, понесешь опять – лишние хлопоты, и без того горько. Платошке ужо сам прикажу.

Марине стало до того стыдно, что жар разлился во всем теле. Казалось, Маркел сейчас сдернул с нее платье, и вот все увидели ее голую, жалкую, опозоренную, выгнанную мужем со двора. Маркел уже кричал на кого-то во дворе, а Марина все стояла, заливаясь румянцем, и дышала пересохшим ртом. Только тут уразумела, что у нее отымают последнюю отраду: хоть ночью с глазу на глаз перемолвиться душевным словом с единственным в мире родным человеком. Она гордилась, что Платон, обойденный и достатком и удачей, только с ней, Мариной, узнал счастье. Эту гордость отнимал у нее Маркел. И разве можно на такое руку накладывать? А Маркел вот наложил – и будто полжизни отнял.