Текст книги "Двор. Баян и яблоко"

Автор книги: Анна Караваева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Взять его к себе… – медленно повторил Маркел, расчесывая пятерней бороду. – Об этом, старушка божья, подумать надо. Работников ноне мы не держим – сама знаешь, какое время настало… Да-а, подумать надо.

– Уж подумай, батюшка, надумай как-нибудь! – взывала Ермачиха. – Ноне, как от лесу-то его отрешили, мне с сынком, говорю тебе, чистая беда!

– Та-ак… – протяжно вздохнул Маркел. – Можно, конешно, в помощь его взять… пока, на время: в одном деле будет нам помощником… Только так, старуха. Согласна?

– Согласна, батюшка, согласна. И так ладно, голубчики! – обрадовалась Ермачиха. – Уж только вы его не забижайте, безответного!

– Кто нужен, того не обижают! – пообещал Маркел и, обратившись к снохам, приказал: – Ну-ко… дайте старушке божьей малость того-другого… мучки, маслица, крупки…

– Ох, спасибо тебе, благодетель!.. Век за тебя буду бога молить! – радостно запричитала Ермачиха, семеня вслед за нахмуренными корзунинскими снохами.

Ермачиха скоро убралась восвояси, а Ефимку оставили обедать. Перед тем как сесть за стол, Маркел подозрительно спросил:

– А те, нелюбые, где?

– Платошка опять на лесосеке, дрова заготовляет. – угодливо ответила Прасковья.

– А Маришку я на реку услала половики стирать… она там до ночи провозится, – доложила Матрена.

– Вот и ладно, – одобрил Маркел. – Нечего им, межеумкам, о наших делах слушать да лишнее знать.

Облегченно вздохнув, он приказал:

– Ну садись за стол!

За обедом Маркел сам подкладывал Ефиму лучшие куски жирной баранины, которую по обычаю подсолили к празднику Спаса. Потом Ефимке поднесли полный стакан водки, а дальше и еще. Ермачихин сын, как всегда после выпивки, разошелся и выболтал все, что засело у него в голове. Он клял волостное начальство, и больше всего Степана Баюкова, и Корзунины ему во всем поддакивали.

– Что ему ты, головушка бедная? – жалостливо сочувствовал Маркел. – Он, Баюков-то, нас, хозяев, прижал, совсем прижал… усмирить его надо. Вот и помоги нам Баюкова усмирить!

– И помогу-у! – пьяно ломался Ефимка.

– Нам поможешь – и себе дорогу в лес вобрат проложишь.

– И пр-роложу-у!

– Ты запомни, Ефимушка, этакий Степка храбрится, задирает, пока его не пугнули…

– И пугну-у! И пальну-у!

– Вот и доброе дело сотворишь! – похвалил Маркел. Вдруг он поднялся с места, темнолицый, с нависшими сивыми бровями, со встрепанными буро-седыми волосищами и длинной бородой, косматый, как древняя, обомшелая сосна, которая мертвенно скрипит под буйным и свежим ветром.

– Степка Баюков хочет всех нас совсем со свету сжить! Товарищество какое-то со своей голытьбой выдумал… нас, Корзуниных, в болотину загоняют, а тебя, охотника, из лесу выгоняют…

Маркел страшно выругался и так сжал в кулаки костлявые скрюченные пальцы, будто рвал ими чье-то живое тело. Потом тяжко выдохнул:

– О-ох!.. Вот мы ему смерти желали… да нет: крепок он, дьявол – Степка!.. Еще погодите, большаки… уж ежели он нас с пашни выжил, так он когда-нибудь нас и из дому, со двора нашего сживет… И всех он, он один взбаламутил. А пропади он – все, как овцы без пастуха, разбегутся…

После обеда вконец разомлевшего Ефимку увели в баню, как и в прошлый раз, когда он вымазал дегтем баюковские ворота.

Через несколько минут к дверям бани подошел Маркел, послушал храп Ефимки и, подозвав к себе невесток, спросил:

– Спасова брага хороша удалась?

– Уж так-то, тятенька, удалась, что быка с ног свалит! – похвасталась Матрена.

– Вот как! Молодцы бабы! – похвалил Маркел. – Этой самой бражкой пусть наш гостенек и опохмелится, когда встанет.

– Ежели как по прошлому разу, так он только к ночи проспится, – сказала Прасковья.

– Да и пусть его – к ночи так к ночи… Христос с ним, – благодушно согласился Маркел, а потом сказал ласково: – Вот что еще, сношки дорогие… проведайте-ко, что деется на баюковском дворе – правда ли, что Степка свиней ныне колоть задумал?

Вечером обе снохи выследили: у Баюковых действительно уже закололи двух свиней, туши опалили и стащили в погреб. Матрена, кроме того, видела, как Степан смазывал колеса телеги, проверял сбрую – и, видно по всему, на рассвете собирается ехать на базар в город.

– Вот и ладно. Спасибо, сношеньки, – опять непривычно ласково произнес Маркел.

После ужина свекор приказал снохам:

– Мы с большаками еще посидим, а вы, бабы, лучше ступайте себе подале… Сколь времени к пряже не притрагивались, барыни какие!.. Ну, ступайте, и чтоб я не видал вас!

Снохи послушно пошли в огород и сели за пряжу на банной завалинке. Пряли молча, но беспокойство брало свое, нитка крутилась вяло.

– Это что ж у наших мужиков попритчилось? – наконец прервала молчание Матрена. – Знаешь что? Пойду-ка я послушаю, о чем это они так разговорились. Я тихохонько из кладовушки продух вытащу и все как есть услышу! – и Матрена решительно встала.

Вернулась Матрена, трясясь от страха.

– Слушай-ко, слушай… страсти какие! Наши-то Баюкова… убить… убить хотят… своими ушами слышала! Ефимку-дурака хотят сговорить, чтобы Баюкова из ружья ухлопал… Ой, что и будет…

Прасковья уронила веретешку, побледнела и дрожащей рукой перекрестилась.

– Царица небесная… прости нас грешных… святые угодники, молите бога о нас… не карайте души наши…

Прасковья упала на колени и начала земно кланяться, бормоча про себя молитвы. Потом подняла глаза на бледную, трясущуюся Матрену и осудила:.

– А ты что зря стоишь, пошто не молишься?.. Ох, вижу, не любишь ты богу молиться, Матрена.

– Что ты, что ты! – испугалась Матрена. – Вона, видишь, на коленки падаю… кланяюсь земно.

Матрена, стуча зубами, принялась отбивать поклоны. Наконец обе устали и сели опять за пряжу. Но руки дрожали, нитка не сучилась. Матрена все-таки не вытерпела и зашептала:

– Ну, ты только уразумей, что они удумали-то… страсти-то какие!

Прасковья уже снова мусолила палец, крутила нитку и нашептывала строго:

– Молчи ты… ну… Наше дело женское, подначальное. А с Ефимки-дурака бог спросит… Хоть бы уж только разор нашему двору да нелады эти кончились! Только об этом и дума. Господи-владыко, прости нас, грешных!

Наконец дверь в доме отворилась, и Маркел показался на крыльце, спокойно поглаживая бороду. Заглянув в огород, он спросил:

– А что, бабы, гостенек наш еще не проспался?

Матрена сказала дрожащими губами:

– Нет, тятенька… храпит вовсю.

– Н-ну… Христос с ним!

Маркел подозрительно пошарил вокруг сузившимися, как шилья, глазами.

– Вот что, бабы… – медленно произнес он, – когда те, нелюбые, домой воротятся, ничего им не говорить… насчет браги, насчет гостя… А гость хоть и пьяница, хоть и дурак, а свидетель. Суд, однако, близится, бабоньки, так нельзя об Ефимке забывать, угостить надо получше. Как проснется Ефим, так бегите за мной – я сам гостю дам бражкой опохмелиться. То-то, бабоньки.

Марина вернулась с реки поздно, когда уже почти стемнело. Пока она развешивала тяжелые половики, приехал с лесосеки Платон. Оба чувствовали такую безмерную усталость, что даже голод не мог перебороть ее. Ели они почти в полусне и после ужина сразу легли спать, ничего не зная и ни о чем не подозревая.

Незадолго до возвращения Марины и Платона проснулся беспутный Ефимка. Едва поднял он с лавки всклокоченную, будто налитую свинцом голову, как в дверях бани показался Маркел с бутылью браги в руках.

– Как спал, молодец-удалец?

– Опохмелиться бы… – прохрипел Ефимка.

– А вот тебе и бражка, голубок!

Маркел взболтнул бутыль, и оттуда пахнуло таким сладким и крепким духом, что Ефимка забыл обо всем на свете. Он так опохмелился «спасовой брагой», что опять без памяти повалился на лавку.

– Ой, тятенька… не лишку ли он хватил? – оробело спросили сыновья, глядя на распростертого на лавке Ермачихиного сына: если бы не храп, Ефимку можно было бы принять за мертвого.

– Нет, не лишку, – ответил Маркел. – Этакой прорве столько и надо. На заре растолкаем его, а как вот он еще нашей бражки хлебнет, так уж совсем на стенку полезет!..

Когда все затихло на корзунинском дворе, опять один на один упорно убеждал Маркел темноликого Спаса поторопиться с помощью и простить ему грех, взятый на душу.

– Так ведь, Спасе пресвятый, на неугодного тебе– на безбожника руку поднимаю, – оправдывался Маркел перед Спасом, как перед сообщником. – Ведь он, ненавистный, лба не покстит, христиан православных не уважает, грешник поганый, и без меня бы, боже всеблагий, адов огонь такому бесу бы уготован, кипеть ему, безбожнику, в котлах адовых… Все равно пропащий он, и тобой, милостивец, проклят во веки веков… А нам, Корзуниным, этот Баюков хуже кости в горле, верь мне, Христе-Спасе!.. Погубитель он наш, враг наш лютый… Либо ему, либо нам погибать… не уживемся мы рядом на земле… А ты, господи, простишь меня, раба твоего верного, не допустишь сраму моего…

Тут показалось Маркелу, что хитренько и ласково мигнуло корявое Спасово лицо, будто после всех стариковых рассуждений поставил Спас точку.

Напоследок пообещал ему Маркел целый год кормить по праздникам по одному нищему. «На это ведь, господи боже, добра уйдет немало – нищие эти, они куда жаднее на хлеб, чем все прочие люди».

Молились в тот вечер и корзунинские сыновья-большаки, говорили скупо и нерадостно каждый со своим ангелом, больше, впрочем, надеясь на отцово умение.

А в погребе, разлитая в баклажки и бутыли, пенилась пьяная брага. Напиться такой в жару – пойдет в голове дикая плясовая игра, слабый человек станет буйным, море ему по колено и кровь человеческая не страшна.

Растолкали Ефимку чуть свет, опять поднесли опохмелиться. Он жадно тянул мутно-белую пенную брагу.

– Я не только что охотник лесной… я… братцы мои, до хмелю охотник не хуже… – бахвалился Ефимка.

– Пей, Ефимушка! – уговаривали большаки. – Пей!

– А вот как пугнешь как следует Степку Баюкова, как пальнешь в его сторону раза два-три, цены тебе тогда не будет, Ефимушка! – ласково убеждал Маркел. – Будет у тебя бутылочка бражки с самого утра… пей, голубь, на здоровье!.. Только помни, молодец, помни: как только Баюков на крутояр выедет, так ты и пальни в него! Лошадь с перепугу сразу Степку сбросит вниз… Вот пусть-ка он в реке побарахтается!

Ефимка рассвирепел, выпучил водянистые глаза и начал грозить:

– Говоришь, припугнуть? Припугну-у! Пальнуть? Пальну-у!.. Пускай-ка в реке побарахтается…

– То-то будет Степан помнить, как ты его пугнул, чтобы он добрым людям жить не мешал! – гудели большаки в ухо Ефимке, а он расходился все сильнее.

– Я вот как пугну его!.. Я вот… я вот…

Ефимку спешно усадили на молодого коня, который недавно стал ходить в упряжке. Окольной дорогой, чтобы никто не видел, Корзунины велели ему ехать в лес, схорониться в кустах со стороны крутояра и ждать там Баюкова.

– Уж я дождусь, дождусь… Будет он меня помнить! – храбрился Ефимка.

Лес был тих и дремен, лениво перекликались невидимые птицы.

Вон впереди крутояр, уже пожелтевший от летнего солнцепека, а напротив густые заросли кустов и хвои. Внизу, под крутояром, шумела река, здесь она была глубокой и быстрой.

Каурый повернул в сторону речного шума умную морду и вдруг остановился, будто прислушиваясь.

– Ну-ну, Каурушка! – ласково понукнул его Баюков.

Каурый неохотно тронулся, а Степан снова затянул потихоньку одну из любимых своих песен: «Как родная меня мать провожала». На душе у него было ясно и легко.

Вчера, на радостях после первой товарищеской вспашки, Степан вдруг решил поторопиться с выполнением своего обещания Марине, зачем ждать сева, когда доброе дело можно выполнить гораздо раньше… Да и счастье, что, как цветущая ветка, глядело в окно, заставляло его спешить. Он представлял себе, как будет довольна Липа и как после выполнения его обещания легко будет разрешить вопрос, когда назначить его свадьбу с ней.

Ее лицо словно смотрело на него отовсюду, ее ласковый голос звучал в его ушах.

– Липушка! – невольно крикнул он раннему небу, голубому, как ее глаза, и снова, в предчувствии близкого счастья, запел во все горло:

 
Как родная меня мать
Провожала-а…
 

Каурый опять остановился, пугливо прядая ушами.

– Но, но! – подбодрил его Степан, натягивая поводья.

Каурый попятился назад и тихонько заржал.

– Чего боишься, дурашка? – засмеялся Баюков и нехотя подхлестнул коня. – Ну! В гору!

Каурый поднялся в гору и вдруг, чего-то испугавшись, резко дернул в сторону берега, который круто обрывался к реке.

– Стой, стой! – крикнул Степан, натянув поводья, – и тут лесную тишину взорвал сухой треск выстрела. Конь было поднялся на дыбы, но Баюков не растерялся и с силой повернул его обратно. Из-за кустов опять грохнул выстрел, и Степан почувствовал, как его ударило в левое плечо. Он глухо охнул и, оглядываясь, зажал рану правой рукой.

За кустом стоял Ефимка Ермаков. Он пучил глаза – две плошки, налитые мутной влагой.

– Ты… что-о? – гулко крикнул Степан. – В человека бьешь, пьяная шкура?!

– Попомнишь ты меня! – рявкнул Ефимка и опять поднял ружье.

– Знаю, кто тебя послал! – крикнул Степан, чувствуя, что глохнет от стука крови в ушах и в голове.

Еле удержавшись на подводе, запрыгавшей вниз по кочкам, он до боли в пальцах зажал поводья в правой руке.

Сверху опять грохнул выстрел, прошелестело дерево, пулей сшибло ветку.

– Не попал! – и Ефимка хрипло и страшно выругался.

– Каурушка-а… спасай! – прошептал Степан, пряча голову за высокие свиные туши, зашитые в рогожу.

Ефимка уже выбежал на дорогу и, растерявшись, палил как попало.

Каурый несся зыбкими скачками, с одного подергивания вожжей чуя, куда надо бежать. Ефимка уже отстал, и пальбы больше слышно не было.

К околице Каурый принесся весь в пене.

Степан услыхал голоса и звяканье железа. Подняв голову, он увидел зеленый, обомшелый сруб колодца, где кучка баб качала воду. Две из них с полными ведрами испуганно обернулись на грохот колес.

Степан увидел Матрену и Прасковью.

Обе вскрикнули, как под ножом, и грузно осели, расплескав воду.

– A-а! – забился Степан, приостанавливая Kayрого. – А, вот они!.. От Корзуниных это, от них… да…

Сбегался народ.

А Степан, залитый кровью, страшный и торжествующий, хрипло кричал, махая одной рукой на двух воющих баб:

– Заявляю! Это они… Корзунины… убить меня хотели… А нет… А я жив… жив!

Толпа загудела. Степана сняли с телеги. Навстречу бежала домовница, махала руками, как птица крыльями, и кричала с болью и тревогой:

– Батюшки!.. Голубчики!.. Сюда… сюда!..

Отдаваясь во власть ее проворных рук, Степан еще успел встретить ее бездонно-ласковый взгляд и, закрывая глаза, знал, что пересилил уже подступавшую к нему мерзкую холодную смерть.

На улице же голосила Ермачиха, цепляясь за каждого встречного, и рассказывала о своем сыне, которого спаивали Корзунины.

– Загубили сынка моего несчастненького! Ой… ой, горюшко!

В тот же час в лесу были пойманы Маркел Корзунин с большаками, которые пытались убежать на подводе, запряженной парой сытых и бойких коней. Когда окруженная людьми подвода с пойманными Корзуниными показалась на улице, отовсюду сбежались односельчане.

– Пришел конец тебе, оборотень! – крикнул Демид Кувшинов, и лицо его исказилось от гнева и ненависти. – Все о боге да о господе, а сами нашего Степана убить хотели, аспиды кулацкие!

Долго телеге застаиваться не дали, и на тех же бойких конях препроводили Корзуниных в волость. А оттуда Финоген и понятые привезли врача.

После того как врач перевязал Степана и заверил всех, что рана не опасна, Финоген сразу же повеселел.

– Где им, гнилым кочерыжкам, тебя, Степанушка, с дороги убрать, ежели народ за тобой идет?.. И ведь как с этими злыднями получилось, подумать надо! Всю-то жизнь Корзунины ничевохоньки людям не давали, – а тут на-ко: на ихних конях тебе врача привезли, а их даже и не спросили!

Финоген и еще не прочь был поболтать на радостях, но Липа мягко выпроводила его.

– Денька через два-три, дядя, обо всем поговоришь со Степаном Андреичем, а сейчас его пожалеть надо.

– Верно, племянница, рассудила! – и Финоген, успокоенный, отправился восвояси.

Утром на другой день Марина и Платон обнаружили, что Матрена и Прасковья исчезли. Беспорядок, раскиданные всюду вещи показывали, что корзунинские снохи торопились скрыться до зари.

Марина сразу побежала к Липе, а та созвала соседей.

– Вона что… сколько половиц бабы потревожили… эге-ге!.. Ясно, эти две ехидны все корзунинские клады из-под пола выкопали, что поценнее в узлы завязали, да по-воровски ночью убежали, вину свою чуяли, – заключил Демид, и все согласились с ним.

Тут же все пожалели, что вчера не посадили снох на подводу вместе с их мужьями и самим «главой» черного корзунинского двора.

– Разыщутся и эти! – уверенно сказал Финоген. – Увертлива змея, да и на нее еж найдется!

Липа предложила составить акт о том, «в каком положении» застали люди брошенный Корзуниными крепкостенный их двор. После того как рукой той же Липы акт был написан и скреплен подписями, Платон спросил растерянно:

– Что же теперь будет-то? Куда же нам с Мариной деваться?

– Куда же нам? – оробев, повторила Марина.

– Как это куда? – засмеялась Липа. – Здесь и оставайтесь, хозяйничайте… Корзунины вам обоим дышать не давали, а теперь вы вздохнете свободно.

– Ой, нет… еще не вздохнем мы, не вздохнем! – и Марина вдруг расплакалась.

– Что с тобой? – удивилась Липа.

– Господи… да как же… ведь мы вместе с ними жили. В том дворе Ефимку-дурака спаивали, чтобы он в Степана стрелял… Что ж Степан Андреич теперь о нас с Платоном подумает? Ой, горюшко-о! – и Марина еще горше заплакала.

– А мы… мы хоть присягу в том дадим: ни сном ни духом о том черном деле не знали, – взволнованно заговорил Платон.

– Да знаем, знаем, – прервал его Финоген. – Оба вы не ихней, не корзунинской кости… никто за вами вины не числит.

– А все-таки хочу я о том Степану Андреичу обсказать… – начала опять Марина, и в ее озабоченном взгляде Липа прочла новое выражение – раздумья и зарождающейся смелости.

– Ну… что ж… – поддержала Липа, – если ты уж так желаешь, Марина, пойдем к Степану Андреичу.

– А мне можно? – робко спросил Платон. – Я бы тоже ему все обсказал… чтоб уж душа моя была спокойна…

– Хорошо, – согласилась Липа и, подумав, добавила: – Только вы сразу к нему не входите… я подготовлю его… человек много крови потерял, с ним пока надо поосторожнее… Сначала я скажу Степану о вас, а потом кликну, ждите…

– Скажи, милая, скажи, голубушка… спасибо тебе, – прошептала Марина, задрожав, как лист на осине, а Платон только взглянул на Липу с такой мольбой, что у девушки даже сердце сжалось: «Да как же они измучились оба!»

Легкой, решительной походкой Липа вошла в комнату.

Степан лежал высоко в подушках у распахнутого окна, осунувшийся, крест-накрест перевязанный бинтами. Его глубоко запавшие глаза блеснули навстречу Липе.

– Степа, – сказала она, властным и нежным движением обнимая его за шею, – тут к тебе Марина с Платоном пришли… Шш… не беспокойся, Степа, родной, это все к хорошему…

Она кратко рассказала о последних тревогах Марины и Платона и заключила тем же ласково-властным тоном:

– Видишь, Степа, не какие-нибудь бессовестные они люди… Марина с Платоном. Видишь, у них сердце болит, не думаешь ли ты о них плохо, как о всех Корзуниных… Эти двое уж до того намучились, что…

– А ты их до того жалеешь, Липушка, что мне и полежать-то спокойно не даешь, – мягко укорил девушку Баюков. Но она не смутилась. Нежно взяв в свои легкие, проворные руки его желтое, исхудавшее лицо, она сказала с любовной уверенностью.

– Вот ты лежишь, Степа, много крови потерял, а все же… ты куда сильнее этих двоих… Они и на людей-то словно перестали походить. Ведь и то сказать: мы их не признавали, а те, Корзунины, с ними обращались хуже, чем с дровами… Ну да, да: дрова в теплом месте держат, чтобы они горели хорошо, а эти несчастные уголка во дворе не имели, словно заваль какая… подумать только!.. Теперь Корзуниных нету, мучить их стало некому… Но душа у Марины и Платона еще не на месте… и в таком деле только мы с тобой можем им помочь, Степа.

– Ну… что, что же надо делать? – спросил он, прижимая здоровой рукой девичью ладонь к своей щеке.

– Что делать? – живо повторила Липа. – Во-первых, сказать им, успокоить, что ты плохо о них не думаешь. А во-вторых, все как есть подтвердить, что ты собирался сделать для Марины, что обещал ей… Слушай, Степа, если мы их не поднимем, не будет нам с тобой счастья, я тебе говорю!

– Зови их! – быстро предложил он.

Марина и Платон, едва переступив порог, повалились в ноги.

– Степан Андреич, батюшка… не виноваты мы… не знали мы ничего… не виноваты мы…

– Что вы, что вы? – даже испугался Степан. – Встаньте, встаньте… ведь люди вы, а не пыль придорожная… Ну!

Но они все кланялись, не поднимаясь с пола.

– Встаньте же, говорю!.. Да подними их, Липа!.. Слушайте же… я зла вам не желаю… садитесь, что ли… вот сюда… так.

Платон и Марина робко сели неподалеку. Они показались Степану такими жалкими, неубранными, как заброшенная земля, что ему даже больно стало смотреть в их сторону.

– Слушайте вы… супруги! – сказал Баюков, морща губы болезненной улыбкой. – Я сейчас же готов доказать, что ничего плохого о вас не думаю. Добрые люди не позволили мне потерпеть урона: тут же человека снарядили в город, все мои товары продали. И вот сейчас Липа передаст тебе, Марина, вырученные деньги.

– Да, да! – весело подтвердила Липа и, открыв ящик посудного шкафа, вынула толстый конверт с деньгами и подала Марине.

– О господи! – вдруг растерялась Марина, смешно отмахиваясь обеими руками. – Разве мы за деньгами пришли…

– Да ни в каком разе! – взволнованно поддержал Платон. – Ты нам душу успокоил, Степан Андреич…

– Берите, берите! – настаивала Липа и даже сама вложила конверт в дрожащие руки Марины.

А Степан, будто не слыша восторженных вскриков обрадованых людей, к этому еще добавил:

– И желаю тебе, Марина, и тебе, Платон, жить и работать в нашем товариществе, как хорошим людям полагается.

Баюков откинулся на подушки, хотел улыбнуться, но глаза его утомленно закрылись, Липа тихонько замахала Марине и Платону: уходите!

Но через минуту, взглянув в окно, Липа не вытерпела и слегка встряхнула Степана за плечо.

– Смотри, Степа, как они идут!

Степан открыл глаза – и уже не отводил их, следя за неспешным шагом идущих по улице Марины и Платона.

Они шли, держась за руки и плавно раскачивая ими, как дети, вырвавшиеся из тесноты и духоты на волю. Распрямляя плечи и спины, они глядели на полуденное солнце, на бело-голубые облачка, похожие на легкие парусники, которые неслись в золотые дали среди немереных просторов неба.

Краем глаза Степан видел в окно, выходящее во двор, что калитка осталась распахнутой. Он хотел было сказать Липе, что надо бы захлопнуть калитку, но солнце и легкий ветер так победно врывались в его раскрытый двор, что Степан только улыбнулся про себя и ничего не сказал.

1926–1953 гг. Ульяновск – Москва