Текст книги "Письма победителей (СИ)"

Автор книги: Андрей Максимушкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Глава 6
Гаити

29 апреля 1944. Алексей.

Из палатки донесся протяжный стон, затем уши резануло выплеснутое с придыханием яркое короткое ругательство. Весьма нехарактерные звуки для места отдыха офицеров первого полка добровольческой дивизии. Полковник Рихард Бользен взялся рукой за полог. Однако входить командир не спешил. Из палатки доносились энергичные шлепки, стоны, вздохи.

Лицо Рихарда Бользена расплылось в глумливой улыбке. Стоявший в двух шагах часовой старательно делает вид что его интересует исключительно происходящее вокруг, а не внутри. Вот ведь стервец, о нарушении не докладывает, предупредить о внезапном визите не пытается.

Рихард отпустил брезент, затем бросил взгляд на часы. Подумал было спросить у часового: на месте ли капитан Герберзон? Нет, не стоит. Глубоко вдохнув полковник Бользен аккуратно откинул полог и шагнул внутрь. Открывшаяся картина его отнюдь не удивила, не шокировала и не разочаровала.

Молодая негритянка, выгнув спинку в известной позе, опиралась на локти, юбка задрана на спину. За знойной дочерью тропиков расположился капитан Герберзон. Заместитель командира батальона стоял на коленях, в расстегнутом кителе и без штанов, разумеется. Все естественно, но очень неприлично.

– Заканчивайте быстрее, – молвил Рихард и демонстративно отвернулся.

Шлепки за его спиной зазвучали громче и энергичнее. Моисею хватило минуты чтоб выполнить приказ. Юная негритянка поправила юбку, томно потянулась и выскользнула из палатки обдав полковника запахом свежего крепкого пота.

– Ну и гад же ты, – Герберзон покачал головой застегивая пряжку ремня.

– Осторожнее с местными. Без кондома можно такое насобирать, что врачи не спасут, засохнет и отвалится.

По вопросу дисциплины вопросов не задавалось. Хотя стоило бы. После передислокации в Доминикану личный состав несколько расслабился. Как-то незаметно в обыкновение вошли вещи, в нормальном армейском лагере немыслимые.

Рихард пытался вначале возмутиться, но его аккуратно по-отечески придержали за штаны. Не принято. Все всё понимают, но такова жизнь. Прифронтовая полоса, ближний оперативный тыл, так сказать. Здесь на островах граница между положенным и допустимым истончилась, совсем как грань между жизнью и смертью.

– Это уже не важно, полковник. Мы все равно взяли билеты в один конец. Отступления не будет, – грустным тоном изрек капитан.

– Можем не отступить и удержать остров, – в разговорах с Герберзоном Рихард позволял себе больше чем положено.

Куратор от Коминтерна только покачал головой и прищурился. В его больших черных очах отразилась вся библейская мудрость, глубина и безнадега.

– Ты сам то в это веришь?

– Иногда надо во что-то верить. Извини за вторжение.

– Понимаю, ты не стал бы тревожить по пустякам или чтоб показать статус. Кстати, девочку запомни. Она только с офицерами и кажется не только за деньги. Ей на самом деле нравится.

– Советуешь?

– Я не сапер, но мин там нет.

Оба расхохотались над незатейливой шуткой. Моисей показал рукой на раскладной стул. Комполка не стал отказываться, но сначала смахнул со стула пыль первой попавшейся под руку тряпкой. Мало ли что на этом предмете мебели делали. Увы, дело житейское. Особенно в палатке жизнелюбивого заместителя комбата.

– Моисей, скажи мне одну вещь, – начал Рихард. – Почему я одним из последних узнаю нововведения в политике Коминтерна?

– Хочешь честно, командир?

– Говори.

– Ты хороший командир, но политически неблагонадежен. Знаешь, сколько в твоем деле отметок собралось?

– Ты хочешь сказать, – Бользен наклонил голову и смотрел прямо в глаза Герберзона. – И давно такое?

– Давно. В Англии ты себя хорошо показал. Насколько я знаю, по Франции тебя на полном серьезе продвигали в политическое руководство.

Рихард молча слушал. Сегодня в лице старого еврея Герберзона низошло откровение.

– В Штатах ты собрал полное «очко» предупреждений. Аркадия Алгу помнишь? – Моисей кивнул в ответ на кивок собеседника и продолжил. – После его рапорта тебя взяли на контроль. Я не все знаю, но того что мне показали, достаточно чтоб партийная безопасность с тебя глаз не спускала.

– Боятся, что я работаю на немецких социалистов?

– Не так просто. Считается, ты в любой момент можешь бросить все, свалить, лечь на дно. Мне настойчиво рекомендовали сигнализировать, если вдруг у тебя прорежется литературный талант.

– Мемуары не пишу. Можешь доложить.

– Я знаю.

– Алга погиб.

– Опасный был человек. Он посчитал тебя слабаком. Знаешь, в нашем деле это приговор.

Рихард задумчиво потер подбородок. Он хорошо помнил тот разговор с Алгой. Можно прикидывать варианты, но то, что Рихарду рассказывали товарищи, говорило – ошибки не было. Просто не было выигрышных вариантов. Вот и все. Первый состав добровольческих подразделений, предтечи дивизии «Лафайет», почти полностью полег в боях за малые Острова. Может кто-то попал в плен, но с учетом тянущихся за людьми хвостов старых дел, это только отсрочка приговора.

– Люди выходят из движения, – тихим спокойным голосом. Рихард собирался выжать из разговора максимум. – За отставниками тоже следят?

– За командным составом приглядывают. Личные дела не закрываются никогда. Их отпустили на длинном поводке, чувствуешь разницу?

– Вижу. Спасибо тебе, Моисей, – затем Рихард бросил неожиданный вопрос. – Контакты с умеренным крылом вредят репутации?

– Ты о своей переписке с Маркузе, Фроммом, Адорно. Знаешь, – лицо Моисея осветила широкая белозубая улыбка. – Твоей репутации уже ничего не повредит. Хотя людям нашего уровня не советуется тесно общаться с людьми Франкфуртской школы.

– А уровнем выше?

– Там своя политика, товарищ командир. Два крыла марксистского движения, два фланга, два сердца Революции, а голова одна. Только нам с тобой не положено дружить с соратниками умеренной школы. Мы революционеры и боевое крыло.

– Спасибо за лекцию. Кстати, капитан Герберзон, дивизию передислоцируют. Я не обязан был тебе это говорить.

– Благодарю, полковник, – Моисей коротко кивнул и внутренне подобрался. – Маршрут, порядок?

Рихард покачал головой. Он сам не знал, куда именно. Генерал Пибоди только предупредил и советовал не расслабляться, сиречь, не слишком сильно врастать в почву.

– Совсем забыл, – Рихард уже собрался уходить. – Помнишь волну покушений на медиамагнатов и рупоров демократии?

– Это не мы. Честно не мы.

– Русские?

– Англичане и французы.

Рихарда не удивила осведомленность куратора в таких вещах. Он давно навел справки о Моисее по своим каналам. Человек опасный, хоть и кажется другом. Такие всегда стреляют в спину, когда этого не ждешь. Насколько можно доверять Герберзону Рихард Бользен не знал, потому решил не подставляться лишний раз. Благое пожелание, разумеется. Из тех, что легко загадать, а вот выполнить уже совсем другой коленкор получается. Слишком уж непредсказуема наша жизнь, слишком уж многое зависит от случая и стечения обстоятельств.

На свежем воздухе Рихард забросил в рот сигарету из пачки с верблюдом и чиркнул зажигалкой. Он не зря задал последние вопросы. Если история с Рокфеллером, так получилось, не прошла мимо, сам имел отношение, то другие известные покушения оказались неожиданностью.

По владельцам медиахолдингов прошлой зимой прошла коса смерти. Их жестко, цинично зачистили. Не все удачно, так Уильяма Хэрста достали только с третьего раза. Он окружил себя кольцом телохранителей. После того как в него неудачно стреляли, засел в своем поместье и перемещался исключительно в бронированном лимузине. Не помогло. Третья команда подловила его во время похорон сына и залила кладбище свинцом из пулеметов.

Работа конечно грязная. Сам Рихард только усмехался, читая репортажи. Он хорошо помнил, что писали о работе Герхарда Эйслера и его людей. Ничего. Вообще ничего не вскрылось. Рихард подозревал, полиция даже не смогла выяснить, как киллеры добыли базуки. И о самом Эйслере ни слуху, ни духу, что само по себе хорошее дело. Засветись он где при прорыве, в прессу бы просочилось.

Кроме Хэрста и Рокфеллера погибло еще пять известных персон. Все как один направляли редакционную политику, определяли позицию независимой прессы и настроения в стране. Все как один имели отношение к администрации президента. Атака на Белый Дом? После второго убийства Рихард был уверен в этом на сто процентов. После первого покушения на Хэрста уже видел, что следующие президентские выборы окажутся сложными. Да, Рузвельт пойдет на третий срок, но у его противников появляются шансы. Даже если Рузвельт наберет по очкам, это будет не оглушительная победа, как на втором сроке.

Интересный момент. До Рихарда нюансы дошли только сейчас, после разговора с Герберзоном. Формально, по крайней мере публично, медиамагнаты выступали против президента и его «Нового курса». Все знали, что Франклин Рузвельт работает напрямую с журналистами, регулярно проводит пресс-конференции, пользуется поддержкой Американской гильдии газетчиков.

Наивно. Уж кто, кто, а человек сталкивавшийся с подноготной этого мира, знал, что без разрешения редактора материал не пройдет в печать. А редактор не будет печатать то и в том ракурсе, что не одобрил владелец газеты. Пресса в свое время помогла Рузвельту залить грязью конкурентов и войти в Белый Дом. Она же ругала его весьма умеренно, формально держалась в оппозиции, но так что…. Да сами все понимаете.

Рихард дошел до палатки штаба полка. Жизнь кипела и бурлила. Целая команда солдат негров под бодрый рык сержанта разгружала машины с артиллерийскими выстрелами. Тут же натягивали маскировочные сети. По-хорошему, снаряды и унитары следовало как-то укрыть, но Бользен сам распорядился выгружать на грунт. Нечего людей зря нагружать бесполезной деятельностью, когда вокруг непочатый край работы относительно осмысленной.

Армия есть армия. Квадратное катать. Круглое носить. Зеленое красить. Все точно по уставу и под надзором старших ответственных товарищей. Дивизия «Лафайет» не исключение. Добровольцы, но не герильясы же!

Полковник Бользен пробежал взглядом по группе солдат у курилки. Опытный офицер сразу отметил у всех грубые нарушения в форме. Да что уж там! Сложно не заметить, что вороты рубашек у всех расстегнуты, рукава закаты не по-уставному, кители мятые, если вообще есть. Один красавчик достойный образец метизации испанских завоевателей с гордыми индейцами вообще щеголял голым торсом.

При виде командира полка разгильдяи попытались вытянуться, с лиц разом слетели улыбки. Рихард покачал головой и отвернулся, не стоит самому ставить на вид. В голове полковник сделал отметку – сегодня же вечером натянуть по самые гланды комбатов и ротных. Есть хороший принцип: «Не говори с толпой. Вытяни старшего. Он уже передаст по инстанции с усилением».

– Сэр полковник Бользен! – из палатки выскочил штаб-сержант в очках и с целой кипой бумаг в руке.

– Заждались?

– Так точно!

Рихард первым шагнул под полог палатки. Внутри его встретил обычный рабочий шум. На дворе машинный и бумажный двадцатый век. Бюрократия жить не дает, а без нее все еще хуже.

– Кравченко! – Рихард махнул своему заместителю, низкорослому крепышу.

Подполковник Кравченко оторвался от ведомостей и повернул голову к командиру. Глаза красные слезящиеся. Лицо опухшее. Нет, совсем не то, что многие подумали. Прошлой ночью Николай Кравченко ухватил от силы два часа сна. Именно на него Рихард Бользен свалил инвентаризацию полкового имущества.

– Что-то накопал? – негромко поинтересовался Бользен склонившись к заму.

– Есть, Рихард. Мы явно пролюбили тонны три консервов и с бензином интересная картина рисуется.

– Плохо, – новость Бользена не удивила.

Интенданты всегда имели обыкновение развлекаться с имуществом и ценными расходными ресурсами. Такова жизнь. Положа руку на сердце, Рихард еще в Миссури поучаствовал в списании и реализации кое-чего по оружейной части. Дело житейское. Однако свой интерес это одно, но командир должен знать – что реально творят его люди.

– Это верхушка, – Николай Кравченко не собирался щадить тонкие струны души полковника. – Это за последнюю неделю.

– Сколько мы здесь стоим? – Рихард положил руку на плечо заместителя, затем сам же ответил на свой вопрос: – Вот именно.

Сидевшие рядом с Кравченко и деловито сводившие материалы из ведомостей в одну таблицу два штабных офицера даже не поднимали головы. Оба закопались так, что вообще ничего вокруг не видели.

– Стокс, – Бользен махнул сержанту штабной роты.

– Что у меня срочное? – полковник поморщился, кипа бумаг на его столе внушала уважение. – Мы все утонем в переписке.

– Не успеем, – бодрым тоном заметил майор Отто Вайдингер. – Все архивы погибнут первыми.

– Постарайтесь этого не допустить, – настрой Рихарда не располагал к шуткам.

– Извините, полковник Бользен.

Следующий час Рихард сосредоточенно подмахивал документы, читал он их по диагонали, на списках задерживался иногда сверялся со своими записями в блокноте. Кое-что вернул сержанту на доработку.

– Еще две похоронки, сэр, – тихо прошептал Стокс.

– Те два болвана с бензозаправщиком?

– Так точно, сэр.

Рихард стиснул челюсти. Речь шла о недавнем происшествии. Двое рядовых заснули в парке хранения топлива, да так сладко, что не заметили, как надышались испарениями. Не откачали. По словам врача, оба захлебнулись собственной блевотиной. Рихард не без оснований считал, что парни явно не на трезвую голову нашли себе место последнего сна, но решил спустить дело так как есть. Лишние разборки и оргвыводы самому не нужны.

– Это же второй батальон?

– Так точно, сэр.

– Майор Вайдингер, – полковник возвысил голос. Затем молча показал сержанту на командира батальона. Дескать, его люди, ему писать и подписывать письма с соболезнованиями.

Ночь в тропиках наступает мгновенно. Вот солнце еще висит над горизонтом, ты радуешься теплому вечеру и вдруг светило разом проваливается за горы или тонет в океане. Переход от света к темноте резок, непривычен для европейца.

Рихард долго смотрел на тлеющую сигарету в руке. Курить не хотелось, это своего рода обряд, привычка, некая черточка отсекающая вчерашнее. День сменился ночью, еще одна отметка в календаре. Пять минут с сигаретой обдумать, разложить все по полочкам.

Вечернее собрание командиров прошло куда лучше, чем полковник Бользен предполагал. Разнос по дисциплине вдруг превратился в серьезный мужской разговор.

– Мы сами расслабились, – изрек капитан Чарли Лейбофиш. – Спасибо за пинок.

– Может ты еще скажешь в чем проблема? – с хмурым видом бросил командир полка.

– Страх. Страх, командир. Мы все хохоримся, выпячиваем челюсть, расправляем спину, но это никуда не делось. Мы в прифронтовой полосе, эвакуации не будет.

– Элитная добровольческая дивизия, – с горечью сквозь зубы процедил подполковник Кравченко.

– В этом и ответ, – неожиданно для себя нашел ответ Рихард. – Мы все понадеялись на наших людей, а я понадеялся на вас. Добровольцы же, мотивированные как черти.

Дальнейший разговор перешел к решениям. Спокойно, без извинений и обвинений. Да, дисциплину подтягиваем, людей взбадриваем. Никто не виноват, но сношать личный состав придется во все дыры сержантским способом. Такова жизнь.

Рихард в курилке еще раз разложил в голове разговор. Он все сделал правильно. Можно было еще напомнить про финансовую дисциплину, но нет, пока рано. Пока зам не завершит ревизию, нет смысла предупреждать. А там уже пусть сами выкручиваются. Никого сдавать в контрразведку Рихард не собирался. Не время. Но и попускать нельзя. Пусть знают, что он все знает.

Полковник Бользен вдавил окурок в песок и направился к своей палатке.

Вдруг пришло понимание, что все это уже было. Лейбофиш просчитал суть – люди чувствуют смерть. На краю гибели в шаге от вечности все лишнее, пошлое, наносное срывает напрочь. Побеждает настоящее, те самые идущие из глубин веков инстинкты. Их нельзя подавить, но можно сублимировать, направить в нужное русло. Так инстинкт продолжения рода прекрасно превращается в ненависть к врагу. Ничего личного. Это жизнь. Важно вовремя перекрыть кран, а затем отпустить в нужный момент.

Минут через десять к полевому пристанищу командира проскользнула тень с выбивающимися из-под пилотки светло-русыми волосами. Часовой деликатно отвернулся и уставился на звезды. Лейтенант медицинской службы Вайра Рачковская задернула за собой полог. Свет внутри не горел, только звезды светили через оконные проемы, это совсем не мешало.

– Полковник, ты искал меня? – прозвучало в ночи.

– Да. Я ждал тебя.

– Ты такой нетерпеливый. Застежка не там, – хриплый смешок. – Лучше надень сразу кондом.

Часовой глубоко вздохнул, пытаясь справиться с естественной реакцией, стеснением и давлением в штанах.

– На солдат она даже не смотрит. Сука! – последнее слово прозвучало на русском.

Рядовой Фарионович поправил карабин на плече, ночью все очень хорошо слышно, в том числе и характерные звуки в палатке полковника. Солдат уже пытался подкатить к строгой медичке с потрясающей фигурой. Какой там! Она даже не заметила намеков со стороны бывшего биржевого маклера. Не слишком удачливого, надо сказать. Иначе Миколай Фарионович никогда бы и не пошел в добровольцы. Семью надо кормить, а хорошие люди подсказали, что, если записаться в одну интересную организацию, будут постоянные выплаты плюсом к армейскому содержанию.

– Рихард, ты не устал? – Вайра забросила ножку на живот своего мужчины. На лбу, щеках и точеной упругой груди девушки проступили крупные капли пота, лицо раскраснелось, ноздри раздувались после безумной скачки.

– А ты?

– Ты хочешь меня? – тот самый вопрос с той самой интонацией от которого любой мужчина превращается в обезумевшего зверя.

Рихард провел ладонью по щеке Вайры.

– Перевернись на живот и подложи подушку.

Дама встрепенулась и прижалась еще сильнее к груди Рихарда. Сколько ей лет? Рихард никогда не задумывался и не спрашивал. Легко мог выяснить в кадрах, но не хотел. Это слишком просто и слишком старомодно. На вид Вайре не больше двадцати пяти. Наверное, так и есть. Молодая. Ослепительно красивая.

Запах юного тела, молодой чистой кожи будоражил, пробуждал древние инстинкты. Вайра сама настоящая, ничего манерного, ничего наносного мещанского, ни капли тупого фарисейства приличного общества, от этой девушки веяло желанием жить. Оно кричало, звучало в каждом жесте, каждом движении, читалось в каждом взгляде зеленых глаз. То самое чистое, естественное присущее откровенной искренней юности желание жить, дышать полной грудью, отдаваться желаниям и чувствам без остатка, каждой клеточкой.

Негромкий звук, как от жука. Доносящееся откуда-то сверху гудение. Вайра вздрогнула, ее ладошка вдруг нервно стиснула естество Рихарда. Самолет. Тяжелая многомоторная машина.

– Наш, – Рихард ответил на читавшийся в этом молчании вопрос.

– Один, – тихо прошептала девушка. – У меня подруга служит при аэродроме. Знаешь, она плачет после каждого вылета.

– Ты не рассказывала.

– Они каждый боевой стараются молчать, боятся спугнуть. Ты понимаешь. Понимаешь? – с тревогой в голосе.

– Ты знаешь сколько нас вернулось с Аляски.

– У них из авиакрыла осталась эскадрилья. В дивизии не лучше. И они все летают.

– За месяц?

– Меньше. Три дня назад к ним перелетела свежая часть. Лина говорила, раньше не замечала, а как взглянула на молодежь, испугалась. В крыле все постарели. Молодые здоровые парни, а лица как у стариков. И в глазах лед.

Рихард стиснул зубы. Он не хотел ничего говорить. Слова только мешают, они врут. Бользен мягко перевернулся с Вайрой на бок и впился поцелуем в ее горячие губы. Слова врут, тело нет.

Глава 7
Атлантика

22 Мая 1944. Кирилл.

После знаменитого массированного налета 18-го апреля, командование «восьмерки» еще дважды повторяло удары. Менялись маршруты, теперь трассы проходили на значительном удалении от европейских баз, варьировались направления и время подхода к целям. Тщетно. С каждым разом потери только росли, а доклады об уверенном поражении целей наоборот прибавляли пессимизма.

Результатом фактически к маю у генерала Дулиттла не осталось осмысленного числа готовых к вылету тяжелых машин. Большая часть наличной техники стояла в очереди на ремонт. Полевые мастерские и заводы работали круглосуточно, падавшие с ног от усталости механики латали бензобаки, крылья, меняли оборудование, а то и агрегаты целиком, но восстановление боеспособности двигалось слишком медленно.

На вернувшиеся на аэродромы, пережившие огненный шторм над целями, артиллерийские засады, уцелевшие после атак реактивных «Фениксов» и «Ласточек» многомоторные стратеги смотреть было страшно. Зачастую люди не понимали, как это вообще в воздухе держалось. С восполнением потерь тоже все обстояло плохо и очень плохо.

Несмотря на бравурные статьи в газетах, оптимистичные интервью «капитанов индустрии», официальную статистику, в реальности сердце промышленного гиганта захлебывалось воздухом из дырявых вен и сбоило. Нет, ресурсы целого материка, финансовая и промышленная мощь целого континента – звучит внушительно. Однако, после того как тевтонский топор разрубил артерии и пищевод вытягивавшие ресурсы из Южной Америки, все стало совсем не так красиво, как в дешевой жвачке для массовой публики.

Первая экономика мира не держит удар, когда против нее выступает фронт, контролирующий больше половины мировой экономики и ресурсы всей планеты. Солдаты и офицеры могут проявлять чудеса массового героизма, генералы и адмиралы могут быть какими угодно гениями и талантами, но в войне на истощение работает банальный закон больших чисел. И пока рубль и марка бьют доллар, не приходится ждать прорывов на земле.

Нефть, сталь, алюминий, тринитротолуол – вот слагаемые успеха. Да, европейцы уперлись в потолок роста. Да, японцы заглотили больше чем могли переварить и сейчас медленно издыхали в войне за коммуникации. Да, неурожай в России ударил по финансам империи и заставил сократить экспорт. Это все больно и неприятно. Однако, в Штатах дела обстояли куда хуже. Не все это знали. Не все хотели знать. Но жизнь заставляла трезво смотреть на реальность. По крайней мере тех, кто хотел жить.

Война требовала ресурсов, а страна уже задыхалась в петле блокады. Верфи и заводы сталкивались со срывом поставок. Вдруг захлебнулись без кремнезема алюминиевые заводы. Неожиданно исчезла безработица, но зато все громче зазвучали озабоченные голоса промышленников и агрохолдингов – некому работать, руки тоже стали дефицитом. Да, Штаты смогли мобилизовать пятнадцатимиллионную армию, к ней силы самообороны, милиционные формирования, но кормить эту ораву с каждым днем становилось все тяжелее и тяжелее.

Решения, принятые в далеком европейском городе на берегу большой реки, вдруг ударили по стране считавшей себя Землей Обетованной. Самоубийственные отчаянные атаки восьмой воздушной армии если и повлияли на начало наступления европейцев, то незаметно. По крайней мере, историки до сих пор спорят. Однако, точно известно одно – превентивный контрудар американцев послужил дополнительным аргументом для адмирала Макарова. Опять неизвестно, был ли это кирпичик, изменивший баланс планов и решений, либо и без того «русский ротвейлер» мог продавить свою идею. Суть не в этом.

Наступление началось с воздушных ударов на широком фронте. С баз Гренландии и ледяных дрейфующих аэродромов поднялись эскадрильи немецких шестимоторных «Воронов». Эти тяжелые машины забирались в леденящие выси и несли в бомбоотсеках до четырех тонн фугасов. На этот раз командование Люфтваффе перераспределило цели. «Вороны» шли над пустошами и бескрайними лесами Канады проходили через огромные дыры ПВО чтоб обрушить свой груз на промышленные центры: Детройт, Чикаго, Милуоки, Кливленд.

Да, немцы высыпали свой груз с звенящих высот, точность такова, что порой не ясно было: какой именно город бомбили? По сути это не важно. Теория вероятности работала, бомбы накрывали заводскую территорию, склады, ровняли в щебень жилые кварталы. Главное, потери среди экипажей бомбардировщиков резко снизились. Дорогие машины возвращались на базы с незначительными повреждениями.

Янки были вынуждены усилить ПВО в Канаде, попытаться прикрыть свой обширный северный фланг. Ничего не бывает бесплатным. Оборона большой страны всегда напоминает тришкин кафтан или штаны голодранца. Европейцы же сполна пользовались преимуществом атакующего.

Начало мая ознаменовалось заревом до неба над Галифаксом в Новой Шотландии. Почти две сотни тяжелых машин разнесли к чертовой матери порт и город. Это еще не все. После массированных ударов европейцы перешли к тактике булавочных уколов. Отдельные эскадрильи прорывались к Бостону, Филадельфии, Провиденсу. Конечно реальный ущерб не велик, но попробуй это объяснить людям, вынужденным вскакивать ночью под вой сирен и грохот взрывов.

Одновременно с мая активизировались действия подлодок у побережья США. Конечно, результат оставлял желать лучшего. Командам субмарин приходилось прорываться сквозь зону сплошного перекрытия патрулями, ползти на электромоторах, всплывая для подзарядки ночами. А ночи с каждым днем все короче и короче.

Конечно, потери росли. Однако ценой подводных сигар, которые можно было варить сотнями, русские, англичане и немцы вынудили противника бросить дополнительные силы на патрулирование и прикрытие конвоев. Те самые эсминцы, которых так не хватало в грядущей битве за Карибы теперь вынуждены жечь мазут у берегов от Ньюфаундленда до Флориды.

И опять, это еще не все. Двуглавый орел вцепился когтями в Аляску и уже явно считал эту территорию своей. «Десять тысяч эскимосов не могут ошибиться!» – шутили в Анкоридже и Джуно. Увы, эскимосов никто не спрашивал. Но зато русские перебросили на аэродромы Анкориджа и Фэрбанкса авиаполки модернизированных «Острогов». К ним добавились новейшие стратегические бомберы «Бастион». Эти машины поднимались с земли на закате, шли к целям по приборам чтоб на рассвете вывались свой груз на Сиэтл, Ванкувер, Портленд.

Наконец, 22-го мая началось воздушное наступление на Эспаньолу. С многочисленных аэродромов поднялись сотни бомбардировщиков русской 6-й воздушной армии и 2-го воздушного флота Люфтваффе. Через пару дней к ударам присоединились самолеты Бомбардировочного командования Королевских ВВС.

Над целями европейцев встретили огонь и атаки перехватчиков. Командование экспериментировало с направлениями подхода к целям, временем атаки, эшелонировало, комбинировало ударные группы. На сопровождение с ближних баз поднимались тяжелые истребители.

Налеты шли каждый день. Без перерыва. Выдохшихся людей на поврежденных машинах сменяли свежие резервы. К ударам присоединилась палубная авиация. Авианосные эскадры европейцев действовали в одной струе с базовыми тяжелыми бомбардировщиками. Русских, немецких, английских истребителей сразу стало больше, это качнуло баланс потерь в нужную сторону.

Да, без крови не обходилось. Эскадрильи редели. Не все возвращались на базы. Многомоторные машины, прошедшие через огонь над Эспаньолой и Пуэрто-Рико, приходилось ставить на ремонт. Техники сутками подряд латали плоскости, паяли баки, меняли двигатели и разбитые пулеметы. Ресурсы на это были. Через океан текла нескончаемая стальная река из сотен транспортов.

Стоило первой волне выдохнуться, как на взлет пошли самолеты русской 4-й воздушной армии и 3-го воздушного флота Германии. Англичане тоже бросили в бой резерв, с ними крыло к крылу шли немногочисленные эскадрильи с французскими опознавательными знаками. Да, их было мало, но само их участие в наступлении стоило куда больше фугасов в бомбоотсеках. Единство Европы, то самое, тяжелая поступь стальных батальонов Старого по названию, но молодого по духу континента.

На «Выборге» боеготовность снизили до походной. Авианосец с эскортом шел экономичным. Полеты прекратили. На палубе осталась дежурная эскадрилья.

Самолеты проверены, изготовлены к вылету, оружие снаряжено, ленты подвешены, баки под завязку. В случае тревоги на прогрев моторов и последнюю проверку техники отводятся считанные минуты. На весну 44-го все привыкли, что авианосец в любой момент должен выстрелить в небо очередями рассерженных шершней. Корабль с машинами в ангаре как барышня, запутавшаяся в юбке, или солдат со спущенными штанами.

Штабс-капитан Никифоров относился к таким паузам с философской флегматичностью. Раз понизили боеготовность, значит будем жить. Пока время есть, можно ухватить часок простого человеческого удовольствия. Не все же война, надо жить пока дают возможность.

Техники давно оборудовали в носовой части ангара настоящий тренажерный зал. Да, на легком авианосце теснота невообразимая, куда там строившемуся как крейсер «Выборгу» до простора палуб новейшего стального левиафана «Фельдмаршал Миних». Однако человек тварь такая, ко всему приспосабливается, может даже Ад обустроить в человеческий вид, превратить котлы с кипятком в сауну, а чертей заставить пиво варить.

С пивом на боевом корабле все плохо, многие завидовали немцам, у которых это обязательный суточный рацион, на кораблях даже пивные цистерны ставят, однако для мышечной радости с железом техники и моряки нашли уголок между противопожарной отсечкой и мастерской оружейников. Штанги, гантели, гири сделали сами или притащили с берега. Умельцы смастерили настоящие тренажеры, не хуже, чем заводские. Все с высочайшего благоволения и с прямой поддержкой начальства.

К спорту в России отношение особое, если великие князья не брезгуют на олимпиадах выступать, то и простым людям не грех, а самая что ни на есть польза. Мода штука такая, она разуму и высоким материям неподвластна. А раз аристократия спорт уважает, то желающие скопировать барский образ жизни всегда найдутся.

Кирилл тратил свободное время с пользой не только для тела, но и для души. Вдумчивая работа с железом выматывает, не оставляет сил на переживания и терзания. Без этого дай мыслям волю, нет да вернутся к тому дню, когда Инга махала с борта отчаливающего «Петергофа». Отпустил любимую, от сердца оторвал, и знал, что так лучше. Впрочем, на душевном настрое понимание сего факта не особо сказывалось.

– Командир, подстрахуй, – Николай Зеленов резким движением зафиксировал замок на штанге.

– Повышаешь?

– Пятый подход. Просто стой рядом.

Кирилл молча кивнул, отвлекся от созерцания ряда гантелей в фиксаторах и подошел к скамейке для жима. Упражнения со штангой на корабле иногда требовали изрядной сноровки. Качка она самая. Опускающаяся и поднимающаяся палуба под ногами регулярно вносила в тренировки неожиданный гравитационный компонент. Элементарная механика, но с ней случались неприятные казусы.