Текст книги "Письма победителей (СИ)"

Автор книги: Андрей Максимушкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава 22
Санкт-Петербург

16 февраля 1945. Князь Дмитрий.

Телефон великое изобретение человеческого гения. Бездумная машина, сокращающая расстояния, одинаково доносящая хорошие и плохие вести. А еще телефон позволяет выливать эмоции на подруг сколь угодно, не тратя при этом время на сборы и встречи. Последним свойством аппарата любила пользоваться княгиня, что иногда вызывало у Дмитрия Александровича некоторое раздражение. Быстро проходящее, будем честны.

Многие вполне себе обходятся без телефона. Счастливые люди. Другим одного аппарата мало. На столе князя Дмитрия стояло три телефона. И это еще скромно, если бы не современная автоматическая телефонная станция, обеспечивающая треть Санкт-Петербурга безошибочным соединением с абонентами, было бы хуже.

Князь Дмитрий только вернулся с совещания своего управления. Почему-то сюзерен вчера решил, что именно его порученец должен разобраться с пожаром на заводе «Стерлитамакский Нефтесинтез». Да, доля в предприятии принадлежит Алексею Второму, не без этого. Но делом и так занимается жандармерия. Все показывает на теракт. Князь Дмитрий же при всех своих достоинствах не имел под рукой сыскарей и конные сотни. Бог и сюзерен миловали.

– Слушаю, – рука князя автоматом схватила и поднесла к уху трубку.

– Папа умер, – глухо прозвучало в динамике.

– Дядя? Держись, ваше величество, – вылетело спонтанно. – Держись, Алексей. Ты в городе?

– В Царском Селе. Мама звонила из Ливадии. Папа ушел час назад. Сердце.

– Очень жаль, хорошо его помню. Великий был человек. Тебя и сестер любил. Как мама? Звони ей чаще.

– Спасибо, Дмитрий. Держимся. Я уже ничего не могу сделать.

– Я сейчас приеду. Без доклада, – зачем-то уточнил князь. Он сам не знал, зачем, понимал, что пользы от него мало, но не мог вот так сидеть, когда у друга горе.

На календаре 16 февраля, пятница. Служба идет своим чередом. Сегодня вечером Дмитрий собирался с женой и детьми в Кузьмолово на все выходные кататься на лыжах. Охотничий домик заказан, все приготовлено. Увы, отменяется конечно.

Князь позвонил домой. Марина Александровна как чувствовала, взяла трубку с третьего гудка. Выслушав новость, она вздохнула.

– Алексею сейчас тяжело. Ты к нему?

– Да, вызываю машину и еду. Когда вернусь, не знаю.

– Езжай, ты ему нужен. Передай, что мы все переживаем, скорбим и молимся. Я сейчас возьму машину, загляну в церковь, поставлю свечи за Старого Императора, – женщина всегда женщина, Марина не исключение. Скорбный деловой тон сменился обычными вопросами. – Когда похороны? Его в столицу или Москву привезут? Кто отпевать будет?

– Не знаю. Ничего пока не знаю, – жестко отрубил князь. Настроение не располагало к долгим разговорам.

Земля слухами полнится. Пока князь ехал в резиденцию императора по радио передали чрезвычайное сообщение. В Царском Селе у шлагбаумов перед Александровским дворцом собрались обыватели. Люди без шапок несмотря на мерзопакостную погоду стояли молча. Казаки Конвоя и бойцы Особого Женского полка Его Величества даже не пытались разгонять толпу. Беспорядков нет. Все чинно. Наоборот, люди спокойно расступались, пропуская машины с пропусками или фельдегерей в форме.

Девица с штурмовым карабином на плече срисовала номера машины правительственного гаража и сделала короткий жест. Шлагбаум поднялся. Проезжая мимо охраны Дмитрий заметил, что у всех черные повязки на руках. Не успела машина остановится у лестницы, диктор радио объявил о новом срочном сообщении.

– Подожди, браток, – князь сделал жест водителю и прибавил громкость радио.

Нарушение конечно, не положено задерживаться у крыльца дольше необходимого, но сегодня можно. Сообщение от министерства Двора. Указ за подписью императора. С сего дня объявляется недельный траур по всей стране, на кораблях флота, в заграничных владениях. Везде, где поднят русский флаг.

– Молодец, – больше для себя произнес Дмитрий. Знак большого уважения к уже вышедшему в отставку старому человеку.

Пробиться к императору получилось не сразу. К Алексею не пускали. Даже с допусками и регалиями, только по особому пропуску, который на Дмитрия Александровича еще оформлялся. Пришлось воспользоваться связями, как раз удачно попался подъесаул Лавр Михайлов, с которым князь в свое время буквально спал в одном самолете, прошел Францию и Ближний Восток. И то, Михайлов передал кому нужно записку для государя. Действовали казаки быстро, уже через пять минут к князю подошли и проводили.

– Людей много? – первый вопрос после рукопожатия и принятых слов соболезнования.

– Много. В холле собираются. Простые люди стоят за оградой, ждут.

– Я к ним выйду.

– Военное время, – осторожное напоминание о рисках.

– Военное время подождет, – до этого момента сидевший над альбомом с фотографиями цесаревич поднял дерзкий взгляд на князя.

– Георгий прав, – твердо и уверенно, как положено вождю.

Глядя на детей императора Дмитрий только сейчас понял, как они выросли. Георгию уже шестнадцать, не мальчик уже. Предки в этом возрасте уже дружины в бой водили. Алексей не хуже, такой же волевой и несгибаемый как его отец.

– Спасибо, что приехал, – царь приобнял за плечи князя.

– Я знал, тебе тяжело. Мама больше не звонила?

– Я дозвонился. Держится мама. Она прилетит завтра вместе с гробом, – последнее слово царь произнес с запинкой, чувствовалось, он до конца не поверил, боится еще раз напомнить о смерти, будто надеется, что все это ошибка.

Наталья Сергеевна взяла мужа за руку бросила на князя полный благодарности взгляд. Именно за это человеческое, за естественное, живое ее многие любили и уважали. Дмитрий не исключение. Более того, в редкие минуты князь искренне завидовал сюзерену не только встретившему, но сумевшему защитить перед Семьей свое право на счастье с этой удивительной женщиной из простой дворянской семьи.

– Любая помощь от меня, все что нужно, говори. Сделаю, – сухо молвил князь.

– Спасибо, Дима. Пока ничего не нужно. Похоронами занимаются. Все организуют как положено. Я уже распорядился.

Разумеется, князь остался в Александровском на ужин и до утра. Его не просили, но во взглядах читалась благодарность за поддержку, не за слово, а за участие. Алексей быстро ушел в дела. Ему каждый час приносили пачки телеграмм со всех концов Империи. На аппаратах узла связи принимали сочувственные телефонограммы. Из союзников первым позвонил даже не Грегор Штрассер, и не король Хокон, а Папа Римский Пий Двенадцатый.

Поздно вечером, в покои князя заглянул казак и передал приглашение. Император ждал князя в своей тайной комнате под крышей.

– Тоже не спишь, – вместо приветствия Алексей разлил по рюмкам коньяк.

– У тебя завтра тяжелый день.

– У многих еще хуже. Я тебе выходные испортил?

– Никто никому ничего не испортил, Алексей, – спокойно с легким нажимом. Князь взял рюмку. – Земля пухом. Великий и удивительно добрый был человек.

Коньяк легко проскочил в пищевод. Вкус Дмитрий даже не почувствовал. Не до того. Сказалось напряжение последних часов. Император молча опрокинул рюмку и прошептал короткую молитву.

– Я с ним три дня назад разговаривал. Папа радовался, что его секвойи в Крыму прижились, собирался по весне высадить новые саженцы. У него мечта была превратить Крым в эдемский сад. Лучших лесоводов, ботаников приглашал, земли в горах выкупал под парки и заказники. Сам все смотрел, щупал, спрашивал.

– Когда я его в последний раз видел, у него руки были в земле, – вспомнил Дмитрий. – Угощал меня какими-то экзотическими ягодами. Вкус такой необычный. Название, грешен, не запомнил.

– Ни дня без дела. Всегда таким был. Меня учил не доверять министрам и думским активистам, все проверять, только потом решать.

Разговор с воспоминаниями затянулся. К коньяку мужчины больше не притронулись. Князь курил. Император поставил пластинку с концертом Вагнера. На несколько часов оба забыли о делах и заботах. Это все осталось там, на плечах многочисленных ответственных и серьезных господ. Это все осталось дожидаться своего часа.

Утром после завтрака Алексей объявил о внеплановом совещании.

– Касательно церемонии? – князь даже не удивился.

– Хуже. Высшая секретность.

– К чему мне готовиться?

– Слушать и служить мне второй головой. Ты знаешь.

Встреча в малом кабинете. Кроме Дмитрия, Алексей пригласил министра Внутренних Дел, начальника Третьего Отделения и командира Корпуса жандармов. Сергей Александрович Куровский сразу доложил о мерах усиления в столице и губернии. Увы государственные похороны дело не только печальное, но и сопряженное с рисками и неприятностями. Министр Внутренних дел больше всего опасался давки, в особенности на мостиках Заячьего острова, потому еще с вечера озадачил полицию подготовкой

– У меня неприятные новости, – поднялся генерал-лейтенант Белецкий, подтянутый мужчина средних лет с простецким лицом, при этом возглавлявший самую страшную спецслужбу империи.

– Не удивлен. Докладывайте, Владимир Степанович.

– Ваше величество, хотят слухи, что Старого Императора отравила императрица Александра.

– Ходят, или распускают? – не удержался Дмитрий, видя, как окаменело лицо государя.

– Распускают. На сегодня известно мало. У меня доклады по Москве и столице. Я принял решение повременить с арестами, а раскрутить ниточки, пустить людей по следу.

– Поделитесь делами. Моим тоже полезно будет взять оперативки, – глава жандармов быстро сообразил, чем дело пахнет. Историю он хорошо знал.

– Одобряю. Источник не определили?

– Только наметки, ваше Императорское Величество.

– Без византийщины, Владимир Степанович. Для вас я государь.

– Мои люди связывают источник слухов с коммунистическим подпольем и левыми террористическими организациями. Почерк один. Установлена связь с марксистскими ячейками.

– Не удивлен, – Алексей черкнул пару строк в блокноте. – Та же самая история была в годы Великой Войны. Те же самые люди сочиняли о маме самую чудовищную ложь. Владимир Степанович, со слухами бороться не надо, выкопайте корень.

Дмитрий хорошо понимал чувства всех присутствующих. Он знал, что человек осмелившийся ляпнуть такое в присутствии казаков рисковал потерять голову в буквальном смысле. Александра Федоровна всегда оставалась в тени своего великого мужа, но это не мешало ей быть настоящей императрицей, опорой. К этому многие знали, сколько трудов она положила на ниве помощи бедным, заботы о сиротах, поддержке девиц в трудном положении. В министерстве Государственного Здравоохранения на нее молились. Одно время она надзирала над этим ведомством, память о ней осталась только самая теплая.

– Следующее. Что у нас с пожаром в Стерлитамаке?

– Расследуем. Есть все признаки диверсии.

– Плохо работаем, – заключил государь. – Крекинг бензина, технические масла, полимерные стекла, химия, а охрану оставили на откуп частной компании.

– Исправляемся. Я еще вчера распорядился взять под особый надзор все стратегические и военные производства, – Куровский воспользовался шансом легонько утереть нос главам всемогущих спецслужб.

Да, конкуренция великое дело. Именно по этой причине Алексей всегда провоцировал некоторую ревность между жандармами и Третьим отделением, ставил им с пример МВД и наоборот. Разумеется, все в рамках приличия. До открытой вражды дело никогда не доходило. Однако, отставки по особым обстоятельствам уже имели место. Уж Дмитрий был обязан знать такие вещи.

– Не поздновато ли под надзор брать? Сколько лет война идет? – слова императора сочились ядом. Секундная слабость. Следующая фраза прозвучала спокойным деловым тоном. – Давайте постараемся больше не ошибаться. Вопрос диверсий и терроризма всех касается. За все упущения спрошу особо.

– Неправильно сказал. Мы усиливаем надзор.

– Хорошо, – казалось государь уже потерял интерес к вопросу, но на самом деле он все помнил. – Кто доложит по настроениям на окраинах?

Полиция и генерал-губернатор сделали все от них зависевшее и немного больше. Несмотря на огромное число желавших лично проститься со Старым государем давки смогли избежать. Гроб под охраной гвардейского караула поставили на помосте в парке у Троицкой площади. Место свободное, все желающие могли подойти, отдать долг памяти человеку немало сделавшему для России.

Сами похороны, как и положено по обычаю, прошли на третий день. Алексей с семьей пешком шел за гробом. Хоть многие и пытались отговорить государя. Не послушал, конечно. Список сопровождавших Николая Второго в последний путь впечатляющ. Что ж, это мирское. Из глав государств и монархов смог прилететь только император Маньчжурии Сэргэлен Тэлсэрг, даже не крещенный, но в таких печальных делах сие значение не имеет.

Петропавловский собор встретил старого императора звоном колоколов. В этот момент во всех церквях города зазвучал печальный колокольный перебор. Отпевать покойника вызвался сам патриарх Московский Анастасий. Именно его кандидатуру на патриарший престол тогда еще молодой церкви в свое время негласно утвердил Николай Второй. Анастасий прибыл литерным поездом отдать последний долг.

Князь Дмитрий с Мариной под конец церемонии чувствовали себя далеко не в лучшем виде. Наверное, повлияло столпотворение в соборе и густой аромат ладана. На улице во дворе крепости император сам подошел к князю.

– На службу завтра лучше не приезжай, если ничего сверхсрочного нет, – тихо шепнул Алексей.

– А ты сам?

– Я обязан, – нахмурился царь, затем неожиданно добавил. – Но не должен. Дмитрий, именно в такие моменты остро понимаешь, слишком мало мы уделяем внимания самым близким, забываем, тех кому мы нужны.

Оба сдержали обещания. Как через несколько дней задним умом понял Дмитрий, на решение государя повлияли рапорты спецслужб и полиции. В дни панихиды и похорон в Санкт-Петербурге жандармы взяли четыре группы террористов. Две из них готовили покушение на царя.

Князь Дмитрий имел допуск, а особо секретные материалы ему иногда давал читать сюзерен. По словам Алексея: «Чтоб иллюзии развеять». Так вот, одна из групп собиралась протащить в Кронверк крупнокалиберный КДК-34, чтоб в нужный момент ударить с крыши очередью по траурной процессии. Специалисты баллистики подтвердили, шанс натворить бед у наемников был.

Жизнь не стоит на месте. Ничто не в силах остановить ее могучий ритм. Через три дня князь Дмитрий садился в императорский «Острог». Его ждал расстроившийся в последние годы Стерлитамак.

Глава 23
Флорида

17 апреля 1945. Алексей.

Яркий солнечный день, звездное небо над головой, круглая желтая луна над горизонтом. Солнечный свет льется с черного неба. В траве громко стрекочут кузнечики. Или цикады в зарослях. Кузнечики же, правда? Стрекот со всех сторон, звук нарастает, трели тысяч, миллионов кузнечиков сливаются в шум прибоя.

Вайра в белом платье кружится в танце босиком на изумрудно-зеленой траве. Стрекочут кузнечики. Рихард распахивает объятья, бежит к девушке. Вайра лукаво улыбается, призывно машет рукой, касается губ пальчиком. В ее глазах читается намек, томное чувство, обещание.

Вайра в полевой форме. Из-под лихо сдвинутого набок кепи выбиваются золотистые локоны. Рихард делает последний шаг, пытается поймать ускользающую девушку. Звезды на небе такие яркие, они осыпаются вниз огнем. Вайра приближается танцуя, лукаво подмигивает, стреляет глазками, ее рот раскрывается в безмолвном крике, глаза расширяются, кепи слетает. Пшеничного цвета волосы Вайры взлетают, отрываются от головы. Лоб разрубает кусок металла. В лицо Рихарда летят красные и белые брызги.

Бользен проснулся от своего крика. Он вскочил на кровати и глубоко дышал чувствуя, как бешено колотится сердце. Воздух в комнате спертый с неприятным привкусом пыли и затхлости. Душно. Волосы на руках и груди блестят от капель пота.

– Черт побери, – пробормотал по-русски мужчина и тихо простонал: – Вайра.

Рихард рывком встал с постели, распахнул окно. Дышать стало легче. Пот испарился, понемногу прошло раздражение. На часах семь утра. Зазвенел будильник.

Вайра опять приходила. Она возвращалась в снах. Рихард заново переживал встречи под тропическими звездами. Его мучали воспоминания о жарких ночах, страстном переплетении тел в армейской палатке. Иногда он просыпался от запаха юного женского тела.

– Там многие остались, – с этими словами полковник Бользен достал из тумбочки бутылку виски, поднял на свет, посмотрел, как преломляются лучи солнца сквозь жидкость, и решительно убрал обратно.

Нет. Так и спиться недолго. Рихард встречал тех, кто так и не смог вырваться душой из ада фронта. Омерзительное жалкое зрелище. Молодые старики с трясущимися руками и безумными глазами оживающие только от запаха выпивки. Или седые как лунь с мертвым холодным взглядом. Эти не лучше, тоже топят мозг в стакане и не могут остановиться.

День начался. Пора приводить себя в порядок и двигать на службу. Когда Рихард Бользен вышел за ворота госпиталя в Гаване, он искренне считал себя осколком уже бывшего «Лафайета» и не знал, как быть со службой. Все оказалось куда интереснее, «Лафайет» бессмертен, как вечный жид.

С Гаити эвакуировали всех, кого смогли, быстроходные транспорты, сторожевики, катера подходили к берегам Старого Багамского пролива и снимали людей прямо с пляжей и рыбачьих причалов. Самые отчаянные мореманы прорывались в Канал де Сен-Марк и забирали вырвавшихся из ада Порт-о-Пренса. Добровольцев из «Лафайета» среди спасенных почти не встречалось.

Оставалась надежда, что кто-то ушел в горы, зацепился за армейские склады в безлюдных районах и ждет наших. Все может быть, вот только шансы малы. Даже в официальной прессе, которую Рихард поглощал в госпитале проскальзывали нотки отчаяния. Гаити пал. Гарнизон отрезанного морской блокадой Пуэрто-Рико выбросил белый флаг. Европейские империалисты прощупывают Багамы. Под ударом Ямайка и Куба.

Прошлым летом много писали о нашем наступлении на Аляску. Рихарду тогда было несколько не до того, газеты на Гаити вдруг стали дефицитом. В госпитале он видел только пару статеек в тоне «На Западном фронте без перемен». Уже здесь во Флориде Бользену рассказали, что наступление по двум дорогам через тайгу и горы под непрерывными бомбежками оказалось не лучшей затеей.

За окном топот ног и резкие команды сержанта. Люди заняты делом, с самого утра дрессируют новобранцев. Жизнь идет. Именно эти звуки окончательно вернули Рихарду вкус к жизни. Через четверть часа он чисто выбритый, в свежей рубашке под формой шагал в столовую.

После завтрака дорога ведет в штаб дивизии. Полковник Ламот уже на месте, сидит за столом с таким видом, будто вчера и не уходил со службы.

– Доброе утро, – мужчины обменялись рукопожатием.

– Что у нас сегодня? – утренний кошмар пробудил в Бользене интерес к службе. Срочно требовалось занять себя хоть чем-то.

– Все по плану. Если что-то изменится, я тебя вызову, – сказано таким тоном чтоб сразу дать понять: делать особо нечего, но и демонстративно пеньки окучивать не рекомендуется.

– Слушай, Франсуа, давно хотел спросить, – нос Рихарда чуял витавший в кабинете аромат кофе, в столовой же офицеров поили только эрзацем из цикория и желудей. – Почему ты до сих пор исполняющий обязанности?

Вопрос интереснейший. Пол Пибоди навеки остался на Гаити, никого так комдивом не назначили. Ламот спокойно тянул дело на окладе полковника. Хотя, не положено так.

– По той же причине, что и ты отказался, – Франсуа отложил в сторону ручку и убрал бумагу.

– Я не готов и не хочу, – на самом деле была и другая причина. Рихард не хотел ее озвучивать.

– Я тоже не готов. Знаешь, давно понял, я исполнитель и планировшик. Командовать, рвать жилы, выбивать результат не мое.

– Есть в этом своя правда, – Рихард почесал переносицу. – Наверное ты прав, надо вовремя останавливаться. Знать бы еще это «вовремя». Кстати, нос меня обманывает, или у тебя пахнет чем-то вкусным?

– Санчес! – на громкий возглас в кабинет вошел пожилой боец специфической мексиканской внешности.

– Приготовь кофе полковнику Бользену. Та упаковка для хороших людей, – когда за ординарцем закрылась дверь, Ламот стесняясь добавил: – Нашли на складе, когда переводили тылы во Флориду.

– Я думал, все тылы уехали за нами на Гаити.

– Я тоже так думал, пока не полез разбираться.

Кофе оказался тот самый настоящий довоенный. Нос Рихарда не обманул. Потягивая смакуя напиток богов, полковники обсуждали отнюдь не вопросы службы. Обоих интересовали реальные перспективы ближайшего будущего. Особенно в свете политики нового президента.

– Ничего не изменится. Так и будем бодаться пока нас не сдвинут, – с мрачной ухмылкой изрек полковник Ламот. – Победить тоже уже не можем.

– Говорят, строят новый флот.

– Чтоб так же потерять его уже у Флориды. Ты слышал, у нас под ружьем пятнадцать миллионов человек? И это только армия. Плюсуй к ним вспомогательные военизированные формирования, флот, милиционные структуры.

– Я думал, это всего, – брови Бользена поползли на лоб, он оценил масштаб бедствия.

– Ты же тоже понимаешь?

– Мы не выдержим, – прозвучал безжалостный диагноз.

– Знаешь, я мечтал о счастливом будущем без безработицы.

– Мечты сбываются, Франсуа, – горячий крепкий кофе, дружеская атмосфера, солнечное утро провоцировали на откровенность. – Я тоже мечтал о победе прогресса и справедливости там в Старом Свете.

– Ты так и остался коммунистом?

– Сложный вопрос, – уклончивый ответ сорвался моментально, пока Рихард еще соображал.

Сложный вопрос. Тот самый вопрос, правильный ответ на который зависит от вопрошающего.

Рихард не знал насколько Ламоту можно доверять. Не из Коминтерна, это точно. Мигрант последней волны. Ветеран, воевал против немцев. После разгрома ушел через Испанию. Последнее четкий маркер. Контрразведка диктатора Санхурно пропускала многих, но четко вылавливала коммунистов. Франсуа Ламоту в Испании ничего не грозило.

– Думаешь, Трумэн видит проблемы с экономикой? – Бользен решил повернуть разговор в безопасное русло.

– Он обязан видеть. Это мы только догадываемся и питаемся слухами. Сделать он ничего не может. Сократить армию уже нельзя, нам приходится быть сильными везде, – четкий намек, легко читаемый слой от грамотного офицера грамотному офицеру. – Рабочие руки остались только в Мексике. Доступ к сырью не получить.

– Нас душат, – Рихард отодвинул пустую чашечку. – И старик Рузвельт слишком вовремя умер.

– Знаешь, никто не заставлял янки лезть в наши терки, – с горечью в голосе констатировал Ламот закуривая папиросу. – Без этой дури старого колясочника всем было бы лучше.

– А как же Европа? Ее захлестнуло серым.

– Что, Европа? Разберутся сами. Без Рузвельта немцы давно бы подрались с русскими за Азию, и не стали бы давать шанс Британии.

Разговор неприятный, но кое-что в голове прояснилось. Они свернули не на ту дорожку. Больше пугало, что даже Ламота больше заботил статус-кво здесь и сейчас, а не надвигающийся из-за Атлантики кромешный мрак, нашествие безжалостных рабов восточных деспотов.

На службе откровенно делать нечего. Полк большей частью существовал на бумаге. С наличным составом прекрасно справлялись младшие офицеры и сержанты. За выжившими ветеранами требовался легкий присмотр, чтоб чего не учудили, а не стандартная армейская практика постоянной дрессуры. В общем, служба текла легко, но скучно.

В кабинете тишина, за стенкой в штабе полка двое офицеров перебирают бумаги. Рихард забросил ноги на стол, откинулся в кресле и цедил лимонад, точнее говоря воду с выжатыми лимонами без сахара. На столе пустая пепельница и незаполненный формуляр.

После утреннего разговора Рихард понял вещи, о которых даже не задумывался. Дивизия стоит во Флориде на переформировании и ждет пополнения. Никто особо не напрягается, с кадровыми службами армии не воюет. Снабжение по реальной численности, местами по штатному расписанию. Жить можно.

Тем более Флорида это не пыльный, воняющий нефтью Техас. До океана не так уж и далеко, миль семь по хорошей дороге. Правда с другой стороны от военной базы начинаются тропические болота с кровососами и аллигаторами, но при должном подходе в таком соседстве есть плюсы. Рихард их сразу нашел, но это не для всех.

Кисловатый освежающий напиток в отличие от алкоголя стимулировал работу мозга. Рихард вдруг по-новому взглянул на свою жизнь. Увиденное заставило его тяжело вздохнуть и сжать зубы. Он всю жизнь бежал. Он всегда дрался с ветряными мельницами, терял самых близких людей, перешагивал через тела, у него вечно не хватало сил даже погибнуть с честью за свои идеалы. И есть ли эти идеалы? Он бежал.

Вдруг вспомнился пленный русский пулеметчик. Допрос тогда вел Герберзон.

– Зачем вы сюда пришли? Почему ты здесь, когда дома у тебя дети голодные? – стандартный вопрос из армейского пособия.

– Я сюда пришел, чтоб вы к нам не пришли, – держался русский с достоинством. – Мои дети сыты и обуты, в школу ходят. Они вырастут и придут за тобой спрашивать. А где твои дети, наемник?

Русского конечно расстреляли. Отступавшая дивизия не могла себе позволить содержать пленных. Сейчас Рихард вспомнил уверенный взгляд этого человека. Он не был похож на мобилизованное серое быдло.

В рюкзаке русского нашли: чистое белье, рубашки, саморазогревающиеся консервы, галеты, пакетики с антисептиками, порошок для обеззараживания воды. В отдельном кармашке целые плитки шоколада. Две пачки хороших сигарет, турецкий табак. Американцы на Гаити ценили трофейные сигареты и индивидуальные аптечки.

Оружием тоже не брезговали. Особой любовью у янки пользовались немецкие «Штурмгевер-43». Если доставалась исправная штурмовая винтовка с запасом патронов, штатный «Гаранд» молча выбрасывали. Хорошая надежная машинка, легче, удобнее русской ШВД-38 и мощнее отечественного самозарядного карабина. Впрочем, немецкие пайки и аптечки тоже ценились.

– Я воевал не на той стороне, – Рихард вздрогнул, испугавшись своего голоса.

Тот самый вывод, который он давно загонял на самое дно сознания и который слишком уж часто всплывал.

Чтоб отвлечься Рихард взял с тумбочки свежую прессу. В «Уолт Стрит Жорнал» откровенно обсуждают перспективу карточек на продовольствие. Это в комплект к карточкам на бензин, мыло, дешевые ткани, лекарства. Полный набор выходит. Никого это уже не смущает. Привыкли. Хорошо пока алкоголь и табак без ограничений. Иначе совсем все паршиво выйдет. Тоска зеленая.

Опять вспомнился тот русский. Затем норвежец с оторванными ногами. Перед смертью он только плюнул под ноги взводившему курок палачу. Был еще поляк. Гонористый, разговорчивый солдат, характерная славянская физиономия. Он так и заявил, что в рот и зад любил польскую государственность, американцев убивал из принципа.

– Я воюю за Третью Державу и своих родных, чтоб ваши ублюдки не лезли к нам со своими советами. Можешь засунуть себе в дупу и забить чопик.

Рихард всю сознательную жизнь боролся за справедливость, счастье для каждого и достойное будущее. Его использовали хоть и платили достойно, будем честны. Представления о светлом будущем у каждого свои, а единое человечество существует только в прокисшей каше под узкими лбами восторженных невротиков.

Вывод сформировался неожиданно спокойно. Пора рвать с Коминтерном. Прижизненное увольнение и выход на пенсию в организации не практикуются, но всегда есть варианты. Рихард лично знал вырвавшихся из Коминтерна людей. Что характерно, их оставили в покое.

Вечером полковник Бользен взял «Виллис» и отправился в один ресторанчик в городке за три мили от базы. О встрече его предупредили заранее. Менять планы не только невежливо, но и глупо. Разговор нужен обоим.

«Жадная устрица» считалась приличным заведением. То есть рядовые армии и явные персонажи без гроша в кармане проходили мимо. Зато здесь бывали женщины, что уже служило огромным плюсом. Ровно в восемь вечера порог заведения переступил мужчина в костюме, очках и с глубокой залысиной. До этого скучавший за барной стойкой с бокалом коктейля Бользен приветственно махнул рукой.

– Рад встрече. Именно так мне вас и описали. Франц, – представился гость.

– Добро пожаловать в реальную жизнь. Меня можно называть Рихардом.

– Фирменный напиток? – кивок в направлении бокала с цветной жидкостью рядом с Рихардом.

– Не советую. За последствия не ручаюсь, – дружеский хлопок по плечу показал всем, что встретились два старых приятеля.

Новые знакомые перебрались в зал на втором этаже. Здесь народу поменьше, музыки почти не слышно и можно найти столик без случайных соседей.

– Много наслышан о вас, – произнес Франц Нейман, когда официант удалился за заказом.

– Я о вас знаю только то, что вас порекомендовал мистер Маркузе.

В действительности Бользен знал куда больше. Он знал даже в какой государственной службе трудятся Маркузе и Нейман. Нет, Рихарда это не смущало, помогало на расслабляться и не забывать об осторожности.

«Что знают двое, то знает свинья» – говорят немцы. А некоторые вещи так лучше даже себе самому не рассказывать. Забывать нельзя, но и вспоминать не надо.

Франц с располагающим выражением лица расспрашивал Рихарда о войне и реальном положении дел на фронте. Здесь Бользен и не пытался лакировать действительность, говорил, как есть. Не с рекрутом же разговаривает. По обмолвкам было ясно, что Нейману тоже известно многое из раздела «не для печати». Аналитик разведки имел доступ к материалам.

– Что вы думаете о перспективах Коминтерна после войны? – прозвучал главный вопрос.

Рихард отметил про себя, прощупывание закончилось, Нейман считает, что расположил к себе собеседника.

– Это зависит от перспектив Штатов.

– Они очень плохие, – прозвучало предельно откровенно. – С позиции Вашингтона и крупного капитала все очень плохо. Но у нас взгляд шире, считаем, что поражение откроет дорогу к будущему.

– Вы сегодня не разведка, а член группы интеллектуалов Франкфуртской школы.

– Вы правильно мыслите. Мы те, кто нашел в марксизме ключ к настоящему миру без классов и эксплуатации. Мы сотрудничаем с властями пока нам это нужно, так проще внедрять в общество наши идеи.

– Победа через поражение, – задумчиво ответил Рихард сцепив пальцы перед собой. – В России были люди с такими идеями. Они плохо кончили. В Германии пытались устроить революцию после разгрома, закончилось еще хуже.

– Они действовали теми же методами, что и Коминтерн, они сделали ставку на рабочих, а не на истинные угнетенные классы.

– Разумно, – Рихард не собирался спорить. – Профессор Маркузе рассказывал о методах постепенной перестройки общества. У него есть рациональное зерно.

– Глубже, Рихард. Мы не перестраиваем общество, а пробуждаем настоящего свободного человека будущего. А он уже сбросит старый мир с плеч, как шелуху. Мы только начали эту работу. Даже не сеем, а готовим почву.